Цветение

Лоскуты иссохшей плоти скрипят об желтизну треснувшей кости. Раскачиваясь, неуклюже, мертвец делает шаг, падая на стену. Тесная камера наполнена нежитью. Они стоят, охваченные клубами холодного зеленого пара, сочащегося из их пустых глазниц. Боевая нежить. Призванная из мира вечной ночи, где в тенях заточен их принц. Они гости в этом теплом мире, полном теплых живых тел. Ненавистных и желанных. Их срок здесь недолог, пусть и заточенная в гексаграмме магия может поддерживать их дольше, чем обычно. Они пришли на зов магии, теперь ждут, терпеливо отмеряя отпущенное им время.

Жалкий мертвец с трудом поднимает тело со стены. Лязгают склянки на его груди. Плещется мутная жижа, по тусклому стеклу. На известняк сыпятся остатки его плоти, на мертво спаянной с ржавыми кольцами древней кольчуги. Он делает несколько дерганных, неуверенных шагов, прижимаясь к стене рядом с покрытом вуалью паутины рычагом. Кости обхватывают зелень бронзы, из под мертвых пальцев разбегаются паучки, теряя второе убежище за столь мало время. Скрежет металла. Ходун наваливается всем телом и тащит рычаг вниз. Скрипят сустава, рискуя развалиться. Мелкие обломки камня крошатся в древнем механизме. Бронза перемалывает их, выплевывая из себя струйки песка. Щелчок. Мертвец опускает рычаг в нижнее положение. Его алые глаза вспыхивают яркой звездой. Он, покачиваясь, отходит к толпе нежити, чтобы ненадолго стать одним из них. Пыль и песок, поднятые его борьбой с рычагом, не успевают осесть, как клинья удерживающие кладку, лязгая, уходят в пазы. Проворачиваются ребристые шестерни, переворачивая плиту пола под фальшивой стеной.

Потоки песка, шелестя, стекают вниз, скользя по изгибам блоков известняка. Широкая черная щель гостеприимно раскрывается под ними, медленно, как пасть поднимающегося из лишенной света глубины океана чудовища, готовящегося поглотить дрейфующую под теплыми лучами рыбацкую лодку. Блоки, потеряв опору, обрушиваются вниз, словно кубики, разбросанные капризным ребенком. Грохот падающей стены проносится по темному коридору, подхваченный гулким эхом. Облако пыли скрывает неровный провал и груду блоков, заваливших щель. Словно грозовая туча, оно выползает в коридор, укрывая стены, черный песок и сталь доспехов Карахи плотным серовато-черным покрывалом. Пыль проникает под забрало, хрустит на зубах, забивает нос запахом времени, тлена и угольной пыли. Угольной? Откуда здесь уголь? Мысль прерывается треском разрываемого воздуха. Там за спиной, где он только что был, расцветает непостоянная, капризная гирлянда ярких оранжевых цветов — взрывов. Словно гибкая лиана, она раскручивается за его спиной, недолговечным цветением, обрамленном серой вонючей гарью и белыми росчерками семян — осколков.

Взрывы и поток пламени проносится по коридору. Облизывая на лету стены. Стук зубов-осколков по камням. Клауд сбивает сестру на пол, накрывая ее своим телом. Пламя, ревя, опаляет черную гриву кучерявых волос, вырвавшихся из-под слетевшего капюшона. Прекрасное лицо морщится от боли, отчасти наслаждаясь ей. Он не видит ее глаз, прижавшись к ней, но чувствует как в них вспыхивают зарожденные взрывом звездочки страсти. Их мысли и чувства едины. Оба, единые во всем, одновременно выпускают воздух из легких, защищая их от удара. Пальцы сплетаются, словно спаривающиеся змеи. А губы находят друг друга, раскрываясь на встречу. Он ощущает, как дразнящая, острая боль от жемчуга ее зубов, прикусивших его неосторожный язык, сменяется игривым прикосновением ее гибкого языка. Они сплетаются в страстном поцелуе, среди огненных цветов, венчающих их желанный союз.

Взрывная волна, жадно впивается клыками мириад искр в серое облако, застилающее коридор. Угольная взвесь, смешанная с перемолотой в муку костью. Песок и прах. В туче рождается яркое оранжевое ядро, на долю мгновения освещая облако изнутри. Оно угасает, что бы еще через неуловимый миг вспыхнуть огромным всепоглощающим пожаром. Мир лопается с треском, взрываясь рождением огненного смерча. Ликуя, пробужденный и живущий лишь на секунду, он гордо расправляется свои могучие плечи, словно призванный сквозь пелену древний огненный элементаль. Смерч из пламени ревет, торжествуя, пожирая остатки горючей взвеси, застилающей темноту коридора. Разрастается, набухая, проступая оранжевым сиянием сквозь изодранные серые одежды дыма, обретая форму клубка извивающихся пылающих щупалец, окруженных алыми снопами ярких искрящихся точек, ищущих новую пищу для своего роста. Волна огня вращаясь и извиваясь прокатывается по коридору, охватывая с ног до головы поднимающегося с пола избитого Валнара, еще оттирающего кровь застиранным батистовым платком, украшенного причудливым вензелем. Он мучительно кричит в агонии, превращаясь в живой факел. Батист, треща, сворачивается, словно лист вишни, упавший в трещащий костер, распадается в его опаленных руках, покрытых лопающимися коричнево-черных пузырях. Его крики глохнут в симфонии огня, пожирающего в ненасытном голоде холеную плоть.

Пламя уносит их дальше. Распространяясь по стенам, словно строя еще один обжигающий коридор, свитый из тысяч закручивающихся языков огня. Оно со спины обнимает за плечи огромного Карахи, облизывая его, как сладкое угощение. Оставляя на блестящих пластинах черные, обрамленные желтым и небесно голубым, пятна, своих ласк. Его огромная фигура, будто скала на пути бушующего моря, расплескивает волну неистовствующего огненного прибоя. Он стоит неподвижно, выдерживая его напор, не опуская щит и не издавая ни звука. Волна катится дальше, выжигая кислород, словно табун обезумевших коней с горящими искрами грив, в грохоте их незримых копыт.

Оно мчится ликуя и празднуя свою недолгую свободу, расчищая тьму. Выжигая ее. Огнегривая волна долетает до обвалившейся стены. Расцветая напоследок, ярким росчерком бутона последнего взрыва-цветка. Чьи алые лепестки, распустившиеся на мгновенье, срывает опаляющий жар ветра, стремительным поток врывающийся в опаленный коридор. Он летит обратно, на незримых крылах, раздувая погасшие угли, сбивая с ног, обдавая пеплом и золой. Стонущий ветер минует посеревший, опаленный металл живой крепости, перегородивший проход, огромным шипованным щитом. Закручивается султанчиками о конус шлема, покрывая его окалины бледным налетом. Летит дальше, милостливо сбивая пламя с охрипшего от вопля, катающегося по черному песку Валнара. Он удивленно обходит сплетающеюся с страсти поцелуя, извивающиеся среди изрытого ногами песка, тела, поглощенных острой наслаждения этой увертюрой разрушения. Ветер врывается, кружась облаками пела, в разрушенную камеру, разбившись о ее обожженные и иссеченные осколками стены. Ветер, умирая, поет прощальную песнь тому, чье тело дрожит, а рот сдавлен тонкими белыми пальцами, длинными и цепкими, как объятия смерти. Такими же, как те, что сжимают обмотанную черными волосами рукоять костяного кинжала, медленно и мучительно входящего в тело предателя, продавшего спящих во тьме, ради своей никчемной жизни. Белые, изящные руки той, кто сейчас провернет клинок в ране и произнесет одно слово, опустив тьму, как занавес перед новым актом расправы над осквернителями. Теми кто нарушил покой Катакомб. Антракт не будет долгим, уже слышны первые звуки симфонии нового акта в скрипе костей и лязге ржавой стали, уже видны и актеры, идущие к сцене. Их ломаные, гротескные тени отбрасывает зеленое пламя, разгорающееся вокруг их немертвых тел. Они поднимаются один за другим на груду рухнувших блоков, ведомые манящим светом еще живых душ. Теми огнями, что так хочется затушить, чтобы хотя бы на мгновенье утолить вечный голод. Участники драмы должны увидеть пролог нового акта воздаяния, прежде чем опустился занавес тьмы. И сейчас самое время произнести одно слово, то, что сокращает ритуал, до краткой формы, обработанное и отшлифованное, лишенное лишнего и мешающего. Ни жестов, ни длинного мучительного диалекта магии, одно лишь слово на общем для всех языке.

Полночь.