Пашенька

...Поток ужаса схлынул также быстро, как и охватил ее. Звенящая тишина вновь воцарилась в темной кухне. Словно ее и не нарушали. Оглушительный стук по крыше стих, а скрип лоз и шуршание листьев постепенно смолкло. Чипа зажмурив глаза, ушла в себя, спасаясь от сводящего с ума зрелища, в иллюзорной безопасности старого пледа, заткнутых потными ладонями ушей и опущенных век. Она пропустила момент, когда шум достиг апогея, и перевалив за него, начал стихать. Вместе с ним прошел и страх.

Она все еще сидела на полу, сжавшись, как перепелка. Глубокая тень окружала ее, делая почти незаметной. Лишь теплые отблески лампы высвечивали, покрывая сумрачным золотом, ее белоснежные пальцы, ставшими еще более белыми от напряжения, с которым она сжимала край пледа, натягивая его на голову. Даже, когда ее плечи почти перестали трястись, она продолжила прятаться, боясь открыть глаза. Страх уже и отступил, скрылся в глубине сознания, притаившись в нем, как паук, ожидающий своего часа в центре паутины.

Первым, что Аня увидела сквозь просвечивающийся плед, был теплый свет лампы. Он не дрожал, в отличие от нее. Ровный мягкий свет проникал сквозь ткань и нежно ласкал ее взгляд. Осторожно, стараясь не шевелиться, она посмотрела в окно.

Серая пелена густая, как кисель, затянула мир за фасетчатым стеклом. Панорамное окно, казалось, затянутым бесцветным покрывалом, отсекающим его от времени и пространства. Она не видела лиан и черных, зазубренных листьев. Шевелящаяся стена пропала. Словно ее и не было.

Чипа подождала немного, давая дыханию успокоиться. Сердце перестало рваться из груди. Она опустила руку и засунула ее под футболку. Ощупала себя. Под мокрой от пота тканью не было ничего, кроме гладкой и холодной кожи. Ничего. Она надавила рукой на диафрагму, стараясь нащупать сферы, но под упругой кожей не было ничего кроме слабых мышц и выступающих ребер. Чипа почувствовала облегчение. Но что с ней только что произошло? Что вообще здесь происходит? Что с ней?

Аня с трудом поднялась на ноги. Ей пришлось вылезти из-под пледа. Половицы хрустнули. Чипа прижалась к гладкой двери пузатого холодильника. Постояла немного, натянув на плечи, съехавший плед. Утерла слезы. Интересно, размазалась ли тушь? Как я выгляжу? Наверное, лицо опухло. Сисястая будет ржать. Сука. Чипе захотелось, чтобы Пашенька был рядом. В него можно было бы зарыться носом, переложить все тревоги и страхи. Но котенка рядом не было. Он был сейчас где-то там. За серой пеленой. И зачем я его отпустила?

Протерев глаза, она подошла к столу. Маленькие пальчики обхватили латунное кольцо и оторвали от столешницы керосиновую лампу. Тени заметались по комнате, сливаясь в причудливом танце. По окну пробежали блики, играя на стали шпингалетов. Чипа подтянула съехавший плед, и вплотную подошла к окну, осветив его мягким золотом.

Серость. Серебряные искорки метались в ней, как косяки мелкой рыбешки. Или, как танцующая на закате мошка. Золото лампы смешалось с их собственным светом, породив бесшумную симфонию сменяющихся красок. Чипа всмотрелась в туман, поражаясь его необычности.

Ее глаза, уже привыкшие к полутьме и тусклому свету керосинки, разглядели черные масляные разводы, покрывающие стекло, там, где к ним прижимался плющ. Чипа вскрикнула и отошла от окна. Ей это не привиделось. Он действительно был за окном. Аня машинально посмотрела на укушенную руку. Багровый след от зубов уже потемнел, наливаясь в синяк. Это не сон и не галлюцинация. Что же это?

Она почувствовала, как затаившийся паук - страх зашевелился в паутине. Собрав остатки мужества, Чипа осветила лампой подтеки черной слизи, заляпавшие стекло. Это были четко различимые разводы. В них угадывались формы листьев и лоз, прижимавших их к стеклу так плотно, что из них, смятых и деформированных выдавливался сок.

Чипа немного успокоилась. Она вспомнила, как увидела густой плющ увивающий забор, разделяющий участки. Аню еще тогда удивил такой темный, почти черный окрас растения, принятого ей за необычный подвид хедеры. Она даже хотела подойди, осмотреть его, но заболтавшись с Паком забыла о нем. Может это он? Хотя, плющ явно не походил на привычную ей хедеру. Чипа знала, что она не очень хорошо разбирается в подвидах плюща, но этот был, явно уникальным. Маслянистая жидкость. Длинные гибкие лозы. Зазубренные стреловидные листья, напомнили ей тройчатки токсикодендрона, но эти были гораздо темнее и более вытянутыми. Странно. Чипа считала себя знатоком растений, но этот вид плюща ставил ее в тупик.

Единственное, что приходило ей на ум, это игровой монстр Чернолоз. Но принять его присутствие, равно как и реальность происходящего с ней ранее, было чрезмерным. Это был короткий путь в дурку или, в лучшем случае, к бесконечным подколкам от подруг. Такого Чипа принять не могла. Она решила, что потом разберется с этими странностями, хорошенько посидев у Валеньки, лучшей подруги матушки, недавно получивший интернет - сертификат психолога.

Она попыталась вспомнить, не было ли этого плюща рядом с домом. Может, ночная гроза сорвала его и прижала к окну? Аня вспомнила предельно рациональную Тоню и решила найти логическое объяснение произошедшему или, по крайне мере, такое, какое смогла бы комфортно принять.

Чипа протерла глаза свободной рукой, радостно отметив уменьшившуюся дрожь, и еще раз сложила картину.

Итак, рассуждала Аня — она замерзла и немного перебрала с пивом (моё!). И с вином (добыла у Викуси, пока та прожигала Стаса гневным взглядом). И с джином (отобрала у Пака в честном бою, укусив за руку). Немного с водкой (чей-то стаканчик на подоконнике, пластиковый, без помады, увела по стелсу).

Всего было чуть-чуть. Совсем немного. Воооооот столечко! Пока проходили барбик, регулярно запускала свой нос в соседские банки и стаканчики. Только проверить и попробовать. В них не было ни колы, ни сока. Ни даже минералки. Вообще, ничего без алкогольного. Могли бы, кстати, подумать о бедной Анечке. Налить чего-нибудь вкусненького. И шипучего. Все верно. Это не ее вина. Это они, мужики, ее напоили. Ладно, она им за это яички позже открутит. Всем. Против часовой. Это все они виноваты, а Чипа — жертва. Вот так все верно. Все на своих местах. Это принимается. Что было дальше? Вспоминаем… так... после того, как Викуся облажалась с дверью, Анечка устала от игры и уснула. Потом, ей приснился кошмар. Она испугалась и уронила бук. Пропал свет и связь. Телефончик разрядился. Все ее бросили, и она естественно испугалась. Почему ей приснился Чернолоз? Это пусть Валенька, потом, разбирается. А второй кошмар, она вообще ей рассказывать не будет. Там совсем все неприлично было. Будем считать, что был только один сон! Больше позитива! Йе! Чипа смелая и отважная! Йе! Йе! Йе-еееее!

Аня победно подняла сжатый кулачок вверх. Это было странное зрелище. Кутающаяся в старый плед миниатюрная девочка, держащая в руке винтажную керосиновую лампу, поднимающая сжатый кулачок, и громко кричащая: «Йе-ееееееееее!». Она стояла, обрамленная темнотой и серым с серебром туманом, затянувшим мир за панорамным окном. Лампа тусклым золотым светом, вырывала из мрака очертания стульев, одежды и множества других предметов, формирующих таинственное, загадочное место, далекое от привычного мира.

Ее победный крик прервал тихий скрип половиц, донесшийся со второго этажа. Где-то там, наверху, стукнуло, ударившись окно, протяжно заскрежетало, впуская в дом приглушенные туманом звуки ночи.

Аня застыла. На втором этаже, где вдоль длинного захламленного коридора тянулся ряд крошечных спален, кто-то ходил. Она услышала, как что-то упало на пол. Застучали ветки по стеклу, заглушая звуки вновь начавшегося ливня. Неслышимый ранее туманный мир обрел звуки, наполнившие старый дом, сквозь открытое окно. Аня затаила дыхание. Лампа, зажатая в побелевшей руке, мелко задрожала, распугивая тени. Со второго этажа донеслись тихие, немного неуверенные шаги, будто кто-то разминал ноги, идя по коридору. Протяжно всхлипнула давно не смазанная дверь. Затем, другая. Потом, еще одна. Кто-то наверху неразборчиво бормотал, неуверенной тяжелой походкой меряя коридор. Она слышала, как шуршат листья. Гулко стучат капли по металлу. Хлопают дверцы шкафов. Скрежещут половицы. Хрустит песок в давно не выбитых половиках. Постепенно бормотание превратилось в монотонный невнятный шепот, и шаги стихли.

Аня прислушалась. Стало очень тихо. Будто тот, кто бродил по второму этажу, ушел, оставив ее опять в одиночестве. Лишь приглушенно скребли о стены ветви, и гулко отбивали дробь падающие капли. Тихо скрипели рассохшихся половицы, трущиеся друг об друга, как сломанные ребра. Отрывисто тикали древние часы из зияющей, как рана, темноты прихожей. Тихо шелестела тяжелая ткань, колеблясь на неощутимом сквозняке, живущего свой жизнью среди груд ненужных вещей. Захламленный дом, наполненный сыростью и пылью, казалось, дышал невидимыми легкими, скрипя старыми костями, тихо бормоча во сне, рождал странные звуки, живущие на границе реальности и воображения. Чипа стояла на месте, стараясь унять стучащее сердце. Теперь она знала, что была в доме не одна. Девушка боролась с топкими объятиями ужаса, стараясь ухватиться за еще остающиеся у нее рациональные объяснения происходящего с ней.

Может быть, ее крик разбудил кого-то из Пересмешников уснувших наверху? Но кого? Все же давно ушли, и она оставалась одна! Это не могла быть Тоня или эта рыжая сука. Пашенька, лег бы рядом с ней. Сашка? Пак? Стас? Они ушли за дровами, и если бы парни пришли, то камин бы уже горел, и ей не пришлось мерзнуть в темноте, боясь собственной тени. Викуся? Решила вернуться и, ничего не сказав, отправиться спать? На нее это было не похоже, но другого объяснения она не могла придумать. Да, наверное, это Вика. Должно быть, заплутала в тумане, и решила пойти назад, домой. Устала и легла спать на втором этаже? Точно. Она! Аня облегчено выдохнула. Ей снова захотелось рассмеяться. Все стало на свои места. Ей больше не надо было оставаться одной. Аня быстро зашлепала в прихожею, освещая путь теплым огнем керосинки.

- Викусик! Викусик! Это я! Чипа! Я здесь! Света нету! Интернета нету! Бяяядааа!

- Викуууусик! Ты что молчишь? Я к тебе иду! Не молчи!

Наверху все стихло. Даже ветви, как будто удивленные криками Ани, перестали скрестись о стены. Чипа не переставая шуметь быстро пошла в темноту прихожей, разгоняя тени светом лампы.

-Викуусик! Я иду! Ты там где?!

Аня радовалась звукам своего голоса. Она чуть не упала, налетев на разбросанную обувь, сгрудившуюся возле подъема наверх. Приглушенно ругнулась, ухватившись за перила. Лампа качнулась, чуть не выскочив из рук. Еле удержав равновесие, ругающаяся себе под нос Аня захрустела ступеньками, поднимаясь на второй этаж. Она добралась до деревянной площадки, разделяющей лестницу пополам. Узкие шаткие ступеньки, покрытые прибитым к ним паласом, с полустертым рисунком с белесыми протертыми дырами, скрежетали, как зубы, под ее ногами.

Гладкие отполированные миллионами прикосновений перила обожгли руку холодом. Она невольно вскрикнула и осветила их лампой. Сначала, ей показалось, что дерево покрыто слегка зеленоватым лаком. Сквозь блестящий прозрачный слой проступали узоры сучков и тангентальной ряби. Сглаженные и идеально отполированные. Аня присмотрелась к ним. Тепло от лампы и ее дыхания оставляло на перилах туманные разводы блестящие призрачной зеленью. На древесине проступали сложные, почти не различимые, геометрические узоры изморози. Тонкий слой наледи, казавшейся лаком, стремительно таял от приближающегося тепла, сбегая вниз, под уклон, тонкими дымящимися дорожками, скапливался на краях доски и лениво светясь в полумраке. Аня поднесла лампу ближе и увидела, как распадаются узоры, обращаясь в сияющую медленную воду.

Она осмотрелась по сторонам. Сначала, ее глаза отвыкшие от темноты, плененные светом керосинки, не могли ничего различить, но потом, попривыкнув к сумраку, Аня увидела кружащиеся в тенях мельчайшие искорки зеленоватых снежинок, почти прозрачных, тающих на ее руках. К запаху затхлости и пыли добавился тонкий, почти неуловимый аромат приторно сладких роз, смешанных с вонью испражнений. Аня выдохнула пар из рта. Тот повис в морозном воздухе, тяжелым неповоротливым облаком. Она подняла лампу выше, позволяя свету вновь ослепить себя, освещая лестничную площадку. По стенам, по выцветшим до серости обоям, по мутным стеклам фотографий давно умерших людей, по терракоту деревянных панелей, бежала тонкая паутина узоров зеленого льда. Она была почти прозрачная, словно хрустальная. Чем дальше от площадки, ближе к черноте слегка приоткрытой двери на второй этаж, тем изморозь становилась плотнее и гуще. Она намерзала небольшими причудливыми сосульками, сияющих зелеными кристалликами в темноте. Крутящиеся в воздухе снежинки становились плотнее, слипались в медленно покачивающиеся в воздухе хлопья призрачно мерцающего снега. Запах усилился. Обострился, проникая сквозь ее ноздри, впиваясь невидимыми зубами в мозг. Темнота входа притягивала ее, захватывая взгляд. Ей казалось, что приоткрытая дверь медленно и бесшумно открывается. Тонкая полоска абсолютной черноты расширяется, превращаясь в трещину, кипящую вязкой смолистой темнотой, проступающей сквозь обшарпанную краску двери, как зловонная жижа, проступающая на ржавой трубе школьного туалета. Тьма копошилась за дверью, скреблась, извивалась кольцами, похожими на хищные лозы могильного плюща. От нее тянуло холодом и смертью. Голова кружилась от приторности роз, а к горлу подступала рвота от вони нечистот. В пересохшим рту разлилась горечь, поднявшаяся из желудка.

Ей захотелось вернуться в комнату. Убежать. Бросить все. Зарыться в плед, сейчас неуклюже висящий на ней. Спрятаться в ожидании Пашеньки, который должен прийти сейчас, прямо сейчас, буквально с минуты на минуту. Он должен прийти. Аня вздрогнула. Сверху, из темноты дверного проема, чернеющего в нескольких метрах выше по лестнице, донесся тихий вкрадчивый шепот.

Аня вскрикнула и отступила, выставляя лампу между собой и дверью. Плед сбился, съезжая с плеч. Она подхватила его рукой, не давая соскользнуть. Шепот нарастал. Аня попятилась. Она медленно, затаив дыхание отступала по трещащим доскам лестничной площадки к невидимому за спиной и забытому ей краю лестницы. Аня двигалась медленно, рывками, как сомнамбула, делая шаг за шагом на негнущихся, одеревенелых ногах. Плед соскользнул с ее худеньких плеч и упал под ноги темной бесформенной массой.

Шепот давил на нее. Отгоняя прочь от двери. Затормаживая сознание. Мысли пропали, уступая ужасу, пробудившегося из глубин подсознания, где в центре незримой паутине ткал кошмары многоглазый монстр. Зеленоватая изморозь, треща расползалась по стенам, извиваясь, корчилась, завиваясь спиралями фрактальных узоров. Ее светящиеся в темноте дорожки напоминали щупальца, окружающие трепещущую добычу. Они огибали шар теплого света керосинки, стараясь обойти Аню, окружить ее со всех сторон.

Чипа отступала давя крик в горле. Сферы вновь пришли в движение. Она почувствовала жар в груди и тяжелое давление распирающее ее изнутри. Ее тело осветилось изнутри янтарным светом, сливающимся с золотом лампы. Сквозь мутную топь кошмара проступали странные слова, вертящиеся на языке, словно когда-то позабытые, а теперь вернувшиеся и стремящиеся вырваться из ее уст. Сфера мучительно поднималась вверх давя на легкие. Выдавливая из них воздух. Незнакомые слова подступали к языку, минуя ее охваченное ужасом сознание, чтобы насытить их звучанием изменяемый энергией сферы воздух. Они готовы были прорваться помимо ее воли, сквозь сжаты губы. Она давила их, стараясь проглотить этот ком, не дать ему исторгнуться из нее. Сохранить свое тело и свой рассудок, на той грани безумия, по которой Аня танцевала окровавленными пятками. Сражаясь с двумя врагами, она достигла края платформы и сделала шаг назад. Нога провалилась в пустоту.

Чувство невесомости длилось бесконечно. Слегка приятное, ватное ощущение онемения, когда тело уже не подчиняется сознанию, а просто следует по проложенному гравитацией пути. Тонкие иголочки покалывают кожу тревожным предощущением конца полета. Предчувствием удара. Которого нет. Время растягивается резиной, до упора, потом проходит предел и лопается, возвращая разогнанное сознание в реальность, совмещая ощущение времени и его ход. Но удара нет. Чувство невесомости продолжается. Мягкий свет лампы дрейфует перед ее глазами, ослепляя, скрадывая окружающие. Почему нет удара? Что за ощущение в руке? Разве она не должна упасть на пол? Не должна мгновения спустя прийти обжигающая боль? Запах крови? Мириады сияющих мух перед глазами? Хруст сломанных костей? Почему она не упала?

Аня толкнула руку в сторону, преодолевая сопротивление непослушного тела, убирая с пути лампу, загораживающую обзор. Она, нехотя, подчинилась. Глаза, все еще затянутые световыми пятнами слепо смотрят в переливающуюся потусторонней зеленью черноту. Аня заставила прийти в движение другую руку, она шевелилась с трудом, словно через вязкую трясину. В кромешной темноте пальцы следовали единственному свободному пути, на который их выдавливала трясина. Рука что-то нащупала в темноте. Пальцы ухватили кусок материального мира, вцепились в него, разрывая сводящую с ума невесомость. Она потянулась изо всех сил вытаскивая себя из омута. И у нее получилось.

Тело вырвалось из оков бесконечного падения. Реальность обрушилась на нее холодом, тонким ароматом роз и смрадом нечистот. И многоголосым шепотом, торжествующе гремящим вокруг нее.

Аня стояла перед открытой почти на половину дверью второго этажа. Лампа в ее руке безвольно опущена вниз. Вторая ее рука, покрытая коркой эктоплазменного льда крепко сжимала ручку двери, открывая ее все шире.

Перед ней открывался длинный коридор погруженный в зеленоватый сумрак. Ей в лицо ударила сырость, принесенная порывом затхлого холодного воздуха. Словно она открыла дверь затопленного склепа.

По стенам, сколько хватало света лампы и призрачных всполохов зеленых хлопьев эктоплазмы, танцующей во мраке, тянулись толстые, как канаты, корни. Они покрывали стены, обвивали раздавленные плафоны люстры, свисали с потолка, причудливыми гирляндами. Их оплетали гибкие лозы, густо покрытые острыми, как бритва, иззубренными листьями, столь черного цвета, что даже темнота, казалась лишь сумраком рядом с ними. Они пребывали в постоянном движении. Расплетаясь и сплетаясь вновь. По-змеиному шелестя чешуей, переползали по стенам, по полу, вздыбливая паласы утонувшие под стекающей с потолка струями слизкой, тягучей воды. Она лилась по стенам, нависла ледяными каплями на толстых корнях, свисающих кольцами с потолка. Лозы, то поднимали палас вверх, то растягивали его, погружая под воду. Проползая по нему, под ним. Задирая его, обнажая продавленные доски, уже пронизанные тонкими отростками, проросших сквозь них. Играющие ими, как клавишами расстроенного фортепьяно. Среди тугих узлов переплетения лоз, распускались слегка мерцающие во тьме алыми всполохами, похожие на цветы, соцветия кристаллов. Они неравномерно светились, высвечивая из темноты матовые листья, лоснящиеся в кроваво-алом и призрачно-зеленом свечении, отражавшихся мертвенными всполохами в покрывающей пол воде.

Распахнутые окна покрылись льдом. Разбросав горшки и книги, сквозь них прошли толстые, утопающие в тумане мясистые стебли. Заполнив проемы, они расползались дальше, по стенам, по потолку, зарываясь под корни. Двери спален, тихо скрипя, покачивались на сломанных петлях, блестя зеленоватым льдом, покрытые, тонкими меандрами корней, похожих на кровеносную систему. Они пульсировали, будто прокачивая кровь, создавая ощущение гигантского организма, внутри которого оказалась Аня.

Она не могла заставить себя остановиться. Тело не слушалось ее, дерганно продвигалось вперед, влекомое волей невидимого кукловода. Аня беззвучно крича, билась в клетке больше неподвластного ей тела. Узница своей плоти трясла изнутри незримые прутья темницы, тщетно пытаясь вернуть контроль над собой. Ее ноги, негнущиеся, как деревянные ходули, шаркали вперед, цепляясь за корни и складки паласа. Она шаталась, но тело, словно висело на нитях, не дававших ей упасть. Ледяная вода под ее ногами покрывалась ленивыми кругами, тихо плескаясь с каждым ее шагом. Волны покачивали мелкий мусор, плавающий возле ее лодыжек, словно обломки кораблекрушения.

Тело Ани миновало первую комнату. Краем глаза она увидела разгромленную обстановку, сломанную кровать и висящее под потолком одеяло, продранное, как саван. Пол был покрыт студеной водой плещущейся у порога. Алые грозди кристаллов освещали ее черную гладь кровавыми огнями, сияющие, как глаза притаившихся зверей.

На ее лицо стекала, холодя кожу, мутная липкая жидкость. Волосы слиплись, закрывая полупрозрачным колючим занавесом обзор. Голова еле шевелилась, нехотя отвечая ее безостановочным, истеричным попыткам вернуть контроль над телом, судорожно дергаясь на шее, как башка китайского болванчика. Лампа, зажатая в окоченевшей руке, покачивалась в такт ее шатающейся походке, задевая и обжигая бедро, через промокшую насквозь джинсу. Ловчие лозы недовольно шелестели вокруг ее света, но не приближаясь, словно боялись пересечь освещенное пространство.

Аня наступила на лежащую под ногами дверь. Подскользнулась, но вновь удержалась от падения, удержанная кукловодом. Ее руки всплеснули, балансируя одеревенелое тело, и свет лампы на мгновенье осветил огромный лишенный формы клубок лоз, висящий в сплетении корней посередине спальни. Изнутри, он озарялся неравномерно пульсирующим ярко алым светом, проникающим сквозь щели в лозах. Клубок аритмично сокращался, издавая свистящие звуки, как омерзительная пародия на человеческое сердце. Она не могла оторвать от него взгляда, но мышцы шеи напряглись, насильно отворачивая ее голову от этого зрелища, а ноги продолжили медленный и неуверенный путь.

Тело дернулось, пригибаясь под висящей в переплетении лоз третьей дверью. Она зацепилась волосами, но ее потащило дальше, оттягивая голову назад. По лицу процарапали листья. Вырванная дверь парила над ней в воздухе, удерживаемая лениво покачивающимися лозами. Острые листья сжимались вокруг нее, врезаясь в древесину, оставляя на ней глубокие порезы. Аню протащило под ней, вырывая клочья волос. Тело резким рывком выпрямилось, растягивая мышцы, и вновь двинулось вперед, трясущейся походкой живого мертвеца.

Четвертая дверь укрылась плотным занавесом плюща и конвульсивно подрагивающих корней. Обои вокруг нее слезли со стены и висели оборванные, как куски гниющей плоти на разлагающемся лице. Под ними, копошились тонкие лозы, покрытые еще мягкими маленькими листочками. Они сновали под обоями, шурша, как стаи тараканов. Прокалывая их, разрывая, вываливаясь клубками наружу.

Она добралась до конца коридора. Туда, где еще днем стоял огромный комод. Тяжелый и невероятно громоздкий, он занимал весь тупик, перекрывая почти половину последнего окна. Его не было видно. Перед ней колыхался маслянистый занавес из змиевидных лоз, истекающих черной слизью. Шепот достиг апогея, обрушиваясь на нее со всех сторон. Он скребся по внутренней части черепной коробки, царапая мозг. Аня остановилась. Плохо гнущиеся ноги слегка дрожали. Ее рука против воли поднялась и раздвинула занавес, открывая черноту за ним.

Смрад испражнений усилился. В него вплетались, смешиваясь с тонким запахом сырости, ароматы парфюмерных роз и вонь засохшей крови. Чипа почувствовала привкус металла во рту. Будто кто-то засунул ей в рот кусок ржавой трубы. Горло саднило. Острые листья изрезали ее руку, покрыв кожу длинными рваными порезами.

Рука продвинулась еще дальше, уходя по плечо в черноту. Пальцы уткнулись в что-то твердое и очень гладкое. Заскребли по нему, пытаясь зацепиться. Каждое движение причиняло боль. Кровь из десятков порезов стекала на извивающиеся лозы. Они впитывали ее, сплетаясь в кольца, раздуваясь, как спаривающиеся змеи. Пальцы скребли по стенке комода. Наконец, они зацепились за круглую ручку, покрытую клейкой жгучей слизью. Сжались вокруг нее.

Тело Ани дернулось, рванув на себя дверцу комода. Она не поддалась. Раздался треск разрываемой затвердевшей слизи. Лозы раскрылись. Уползли в стороны, как падальщики напуганные хищником, вернувшимся к растерзанной добыче. С ними ушла чернота, скрывающая комод.

Теперь Аня видела его — старого и покосившегося, раздутого, как утопленника. Его стенки и двери были покрыты слизью и черной сетью мелких корней. Древесина, исцарапанная листьями блестела глянцем в свете лампы. Она сделала шаг вперед. Нет. Ей сделали шаг вперед. Нога прошаркала по полу, разгоняя тягучую воду. Кожу облепили фотографии, уплывших из распотрошенных альбомов и парящих под водой, стаей причудливых скатов. Нога разбросала по дну пузатые флаконы, протащила намокшие полотенца, упершись в широкую ножку комода.

Аню подтащило к нему почти вплотную. Лампа безвольно болталась у самой воды, отбрасывая на нее золотые дорожки и искореженные тени. Ее рука еще крепче обхватила ручку и тело рвануло назад. Засохшая слизь хрустнула и начала подаваться. Ее куски отваливались, падая в воду. Тело Ани дергало ручку, расшатывая слипшуюся дверь комода. Треща, в воду полетели сломанные корни. По стенкам потек сок черный и густой, как нефть.

Комод сотряс удар. Что-то с сокрушительной силой толкнуло дверь изнутри. Аня отлетела назад. Ее кукловод ослабил поводья и она неуклюже приземлилась в воду, подняв вверх облако мутных брызг. Лампа ударилась об пол, мигнула, хрустнув колбой, но не погасла, сохранив пятно света, отпугивающего ловчие лозы. Аню скрутило болью, изгоняющую ватное чувство онемения, сковавшего все ее тело. Она почувствовала обрушившийся на нее холод и боль. Перед глазами мерцали яркие мухи. Голова слегка кружилась. Шелест листьев и плеск воды приглушенно доносились до нее, словно проходя сквозь подушку.

Аня рефлекторно села, поднявшись с пола. И вскрикнула от неожиданности, когда ее тело, превозмогая острые ножи боли в растянутых мышцах и надорванных связках, исполнило ее волю. Аня дернулась. Тело слушалось ее. Она, взвизгивая от боли, постаралась подняться на непослушных ногах.

Комод опять сотрясся от удара. Вода покрылась всплесками падающих щепок. Лозы, скрипя прижались к стенам. Висящая на них дверь спальни с грохотом упала на пол, поднимая в воздух фонтан брызг. Обдавая ее ледяным потоком. Пугливо мерцали в темноте алые всполохи кристаллов, укрываясь под надежным покровом сплетающихся лоз. Эктоплазматический снег стал гуще, вращаясь у самой воды, освещая ее потусторонним светом. Шепот, гремевший в черепе смолк, будто кто-то сразу заткнул тысячу ртов, заставив их умолкнуть и пропасть.

В черноте комода что-то шевельнулось, раздирая его изнутри, как новорожденный монстр, пробивающийся сквозь скорлупу. Раздался треск древесины. Корона комода со скрежетом оторвалась и рухнула вниз, расплескивая воду. Остатки двери осыпались, треща, как сломанные кости. Комод затрясся. Ножки подломились и он грузно осел, разогнав высокую волну, побежавшей к сидящей на полу Ане. Вода окатила ее ноги, плеснула на лицо, вырывая из оглушенного оцепенения.

Она истерически закричала, попыталась встать, но подскользнулась и осела в воду. Обожглась треснувшей колбой керосинки, больше не защищенную смятыми латунными дугами. Аня схватилась за мясистый стебель, извилисто тянувшийся вдоль стены, взвизгнула от боли, подтягиваясь вверх, поднимаясь на ноги. Тяжело дыша, она вытащила себя из воды и, опираясь о стебель, подняла лампу, освещая комод.

Из черноты, разгоняя мельтешащий рой зеленоватых снежинок, навстречу золотому свету керосиновой лампы шагнуло нечто.

Сплетенная из лоз нога тяжело погрузилось в воду. Ее окатил фонтан брызг, повисших на ней драгоценными камнями, сияющих, отражая теплый свет керосинки. Что-то еще невидимое в темноте сделало еще один шаг, идя на свет.

Аня завороженно смотрела на то, что приближалось к ней из мрака. Она не могла пошевелиться, повиноваться внутреннему голосу кричащего ей: «БЕГИ».

Оно сделало еще один шаг. Полностью выйдя из комода. Вторая нога, обутая в изодранный белый кроссовок, неуверенно шагнула, подламываясь, удерживаемая лишь оплетающими ее корнями. Существо двинулось вперед, подтягивая за собой непослушную ногу.

Аня вскрикнула. Поднимая выше лампу. Ее свет уже почти достигал порождения безумного кошмара, идущее на нее по коридору.

Лозы зашипели и убрались с его пути. Прижались к стенам. Укрылись плотной листвой, защищаясь от него.

Нечто сделало еще один шаг. Его высокая фигура, гротескная пародия на человека, сплетенная из мертвой плоти и оживших корней, вышла на границу света. Огромная, с нарушенными пропорциями, нелепо выгнутыми суставами оно стояло перед ней, освещенная холодной зеленью эктоплазмы и золотом керосинки.

Все его тело было покрыто плотной шкурой из маслянисто поблескивающих хищно иззубренных листьев. Ноги разной длинны неровно поддерживали раздутое туловище, грубо сшитое из кусков конвульсивно сокращающейся плоти, насаженной на острые лозы. Вываленные на показ органы висели, как мешок, почти у самой воды, стиснутые клеткой из покрытых шипами стеблей. Они тревожно бились в ней, содрогаясь от уколов. Клейкий сок залеплял их раны, покрывая матовой клейкой пленкой. Нечто опиралось десятком длинных рук на стены, поддерживая свою отвратительную тушу. Похожие на ветки пальцы вжимались в них, оплетая тонкими гибкими отростками, ползущие вдоль стен корни. Тонкие с множеством суставов, сплетенные из сотен лоз, они выглядели как тошнотворная помесь человеческих рук и лап паука. На них топорщились узлы из корней, грубо и бесполезно пародируя бессмысленно сокращающиеся мышцы. На покатых плечах, покрытых стекающей с потолка водой, виднелся небольшой нарост головы. Странная карикатура на человеческое лицо, собранное из шевелящихся листьев, безносое, с круглым провалом рта, усыпанного острыми рядами зазубренных клыков-чешуек, слепо смотрело на нее глубокими ямами пустых глазниц. Оно стояло на границе света и темноты, словно давая додумать ее ужасные формы все еще скрытые во мраке. Будто наслаждаясь ужасом исходящим от него.

Его обвисшее туловище вспучилось и пришло в движение. Набухло словно нарыв, раздулось, исторгая поток черной слизи. Послышался треск, и лозы медленно раздвинулись в центре его отвратительной туши. Натягивая липкие шнурки слизи, оно вытолкнуло из себя широкую, раскрывающуюся, как кошмарный бутон пасть. Лепестки распахнулись, обнажая острые ряды зубов, покрывающих их изнутри. Оно содрогнулось, и из центра цветка, в мягкий свет дрожащей в ее руке лампы, выдвинулся длинный, мясистый стебель.

Он неспешно разворачивался, обнажая похожий на орех плод. Купаясь в золотом свете он замер, в метре от Ани. Она в ступоре смотрела на него широко раскрыв глаза. Лампа в ее руке освещала его округлую бугристую оболочку, шевелящуюся и слабо пульсирующую. Она вздрогнула когда услышала тихий щелчок. Лампа качнулась, омывая его золотым светом. Плотная, покрытая тонкими волосками шкурка плода раскрылась, распавшись на две половины.

Первое, что увидела Аня были две человеческие руки, хорошо различимые под скудным покровом тонких маслянистых листьев, оплетенные паутиной из лоз. Видимые куски кожи, были покрыты страшными ранами, знакомая ей до ужаса, плоть висела рядом с ними надрезанными ломтями, обнажая рассеченные мышцы и кости. Длинные пальцы, прикосновение которых она хранила в сердце, хрустя дергались, натягиваемые тонкими почти прозрачными лозами. Руки тянулись к ней, стараясь обойти барьер из горячей лампы, не смея прикоснуться к ее сиянию. За ними, из утробы плода выдвинулось нечто покрытое черной жижей. Она не сразу поняла, что это. Подняв лампу еще выше, Аня осветила его. На нее смотрело мертвенно бледное лицо. Под ободранной кожей двигались натягивая ее тонкие лозы. Из открытого рта, играя с вывалившимся посиневшим языком, вылезали покрытые шипами стебли. В черных от засохшей крови, слипшихся сосульках, едва уцелевших на скальпированном черепе, почти не угадывались упрямо завитые светлые кудри, любимые ей больше всего на свете. Единственный уцелевший глаз, остекленело смотрел на нее, отражая зайчики золотого света. Такого же, что освещал их в ту ночь, когда он сказал ей самые главные слова. Голова дернулась поднимаясь к ней. Челюсть отвисла, еле удерживаемая на весу черными корнями. Руки со скрюченными пальцами слепо молотили воздух, стараясь ухватить, ту, что когда-то была дороже всего на свете. Голова поднялась выше и нависла над ней, на привычной ей высоте. Распухшие губы дрогнули, и существо прохрипело: «а-аааннн-яя».

И Аня заорала.