Очищение

Он чувствовал тонкую пленку тумана, влажно блестящую на его коже. Пахнущую свежестью и холодом, которого он больше не ощущал. Его движения были скупы и смертоносно отточены, он двигался вперед длинными прыжками, не задумываясь, как непривычно объемные мышцы сами исполняют задачу, поставленную мозгом. Легко убирал голову, уклоняясь от хлещущих ветвей, мокрых и скользких. Тело пружинясь подпрыгивало, взлетая над размокшей землей. Ноги били в невидимые стены, отталкиваясь, бросая тяжелое тело в крутой поворот, не теряя ни скорости не времени. Посадка. Взрыв грязи и брызги воды. Глаза закрываются за мгновенье, до того, как мутная жижа попадет в них. Новый толчок. И тело, словно отлично смазанный и настроенный боевой механизм послушно летит вперед — к выходу из невидимого лабиринта.

Расстояния. Углы. Направление. Потенциальные угрозы. Отсчет времени. Концентрация маны. Расширенный Разум бомбардировал его мозг потоками информации. По больше части не нужной. Стас приучил себя игнорировать ее, не обращая внимания на легкое покалывание новых уведомлений. Единственное, что его интересовало — это тонкая красная нить ведущая его из лабиринта. Расширенный Разум начертил ее для него, следуя почти неразличимому в тумане пеплу черной листвы.

Он мчался сквозь туман, как огромный грузовик, взрывая жидкую грязь босыми ногами. Комья черной земли взлетали вверх, словно испуганные вороны, исчезая в сером мареве. Рассеченный его натиском туман вновь собирался за ним, взбаламученный и клубящийся. Зелень остаточной эктоплазмы тянулась за спиной, призрачно мерцая, растворяясь в серебре.

Разваленные невидимым барьером теплицы, топорщились острыми вершинами, безвольно свисая на опорных кольях. Их ровные квадратные ряды распались, натянутый прежде полиэтилен сник, повис мокрыми, грязными кулями, волочась по земле, под порывами заблудившегося ветра. За ними, уже виднелся сгорбившийся дом, с расколотой крышей, распахнутыми, словно глаза мертвеца, окнами, увитый куцым саваном черного плюща. Пелена Океана искажала его формы в смутной дымке из текучего серебра, делая то похожим на огромный валун, расколотый и выбеленный временем, то похожим на голову седого кита, дремлющего, убаюканный тихими волнами. Он то казался ближе, то удалялся, утопая в тумане, обманывая даже отточенный Расширенным Разумом взгляд. Стасу, иногда, казалось, что приближающийся дом, окружен странными руинами, кажущимися до боли знакомыми. Покосившимися одинокими колоннами, обрушившимися статуями, переплетенными лозами дикого плюща, отвалами искусно обработанного древними мастерами мрамора, вывороченной и вздыбленной плиткой, обильно укрытой темным дерном. Ему казалось, что из тумана, над его головой, презрительно улыбаясь, выглядывает занесенный над ним острый серп луны, словно зажатый в руке божественного жнеца, изготовившегося опустить свое страшное оружие и пожать его душу. Эти обрывки образов всплывали перед ним из пучины серебряного сумрака, то перекрывая упорядоченный его усложнившимся мозгом интерфейс Расширенного Разума, поддергивая его шершавыми волнами помех, то исчезая, принимая форму причудливо изогнутых ветвей, стволов надломленных деревьев, разрушенных теплиц.

Стас смаргивал эти странные образы, стараясь полностью подчинить поток данных наотмашь бьющего по мозгу. Отвлекающих его от цели. Он чувствовал, как просачивается сквозь его пальцы песок времени, отмеренный ему на спасение. Чернолоз мог добраться до Чипы в любой момент. Хотя, причем, тут она, в доме еще оставалась Вика. Это подстегивало его еще сильнее.

Дождь хлестнул ледяной плетью по лицу, словно он пересек какую-то невидимую черту. Тяжелые капли ударили по нему, похожие на маленькие метеоры, располосовав его кожу ручейками стекающей по гладкой коже студеной воды, смывающей прилипшую грязь. Стук дождя на долю секунды заполнил его слух, выбивая плотный ритм по трепещущей на ветру листве, густо стуча по полиэтилену, звонка барабаня по железу, но сразу стих, обратившись еле слышным амбиентом, подавленный Расширенным Разумом. Туман, расшитый серебром, стянулся тонким шелком нитей ночного дождя, собрался в плотные кучи, укрываясь от них под кронами стонущих яблонь.

Стас попытался ускориться еще больше, прорываясь через дождь, когда перед его взглядом всплыла пульсирующая красная дуга. Словно небесное коромысло, указывающее в дождливый сумрак ночного неба, и упираясь вторым концом в его грудь. Зрение поддернулось алой пеленой угрозы, и Разум замедлил воспринимаемое время, повышая реакцию тела на угрозу. Он почувствовал, как резко сокращается время действия Расширенного Разума, переключаясь в боевой режим.

Капли дождя повисли в воздухе, медленно продолжая свой полет к земле. Стас почувствовал, как несколько из них, прикасаются к его коже. Как напрягается их поверхность, прежде, чем деформироваться от столкновения с его плотью, как они теряют форму, сливаясь с преградой, расплескиваясь множеством почти не ощутимых брызг. Как передается коже холод, постепенно распространяясь по ней. Как медленно и мягко, словно подушка, давит на него ветер. Как покачиваются, словно на затухающей волне, листья. Как неторопливо движется ветвь, плавно сгибаясь под давлением воздуха. Время превратилось в густой мед, медленно вытекающий из катки Вечности.

Красная дуга уткнулась в мокрую землю, когда его тело, изменило направление, уходя в сторону с пути летящего в него снаряда. Инерция ударила в мышцы, обжигая болью. Заныли, запротестовали связки, выворачиваемые под предельными углами.

Он почти ушел от нее. Разогнанный Расширенным Разумом мозг реагировал на угрозу, но тело не успевало за ним. Ловкость, почти не развитая, забытая характеристика, не могла соперничать со скоростью разума. Заставляя, его бессильно наблюдать, как сокращается красная дуга, упираясь теперь не в его грудь, а в ногу.

Что-то большое, тяжелое, с искаженным туманом свистом неслось через мглу, соединяясь с землей вторым концом, видимой лишь Стасом, дуги. Белесые росчерки костей, оплетенные сетью из тонких гибких лоз, покрытых черными иззубренными чешуйками. Мерзкий пурпур, клубящийся в клети из ребер. Искаженные символы, копошащиеся на костях, словно опарыши на раздутом трупе. Почти потухший глаз, тлеющий в черном провале единственной глазницы. Нежить.

Стас успел удивиться, пока чудовищный снаряд медленно набухал, приближаясь к нему. Он видел отчетливо все его омерзительные детали, выступавшие сквозь жидкую пелену тумана. Расширенный Разум обрушивал на него горы информации, опознавая тип нежити. Определяя уровень угрозы. Уточняя траекторию, скорость, предполагаемую массу. Варианты минимизации ущерба. Уязвимые места. Состояние цели. Лучшие из доступных чудес. Потенциально опасные… Стас удивленно и восторженно смотрел на приближающийся клубок мертвых костей и черных лоз. Возбужденный будущей схваткой, он отбросил сложные решения, мечтая скорее ощутить восторг первой схватки и первого триумфа. Стас ожидал удара, с нетерпением ребенка, открывающего долгожданные подарки, заботливо оставленные ночью под елкой. Истинно доказательство его новой жизни, ощущение борьбы с пусть и сильным, но не равным противником. То, что окончательно укрепит его в новом мире.

Плотно стянутое прочной и острой, как колючая поволока, мешанина каменно-твердых костей и извечной злобы ожившего мертвеца ударили в него, будто ядро стенобитного орудия. Стас покачнулся, наслаждаясь ощущением боли, пронзившего его новое тело. Замедленно он видел, как острые концы обманных костей, неторопливо натягивают гладкую кожу своими неровным остриями. Они походили на виденные им в детстве зубы древних акул, окаменевших за долго до того, как первая мохнатая обезьяна, встав на задние лапы гордо и торжествующе подняла в небо кусок заточенного камня. Они растягивали его кожу, и он мог только наблюдать за этим процессом, смакуя, как дергаются под их натиском спрятанные в глубине нервные окончания. Растянувшись, она лопнула, пропуская их внутрь, смачивая их багровой, словно густой виноградной сок, кровью, казавшейся почти черной в тусклом свете, пульсирующего серебра. Кости нежити входили все глубже, разрывая его новую плоть. Отравляя его серебро своей Нечистотой. Он почувствовал, как обновленные мышцы плотно сжались вокруг вторгающегося в них грозного оружия, как ускорилось течение крови, разгоняемое огромным сердцем. Серебро кипело, выжигая расползающуюся вокруг ран Нечистоту. Невероятный алхимический коктейль гормонов, щедро приправленных маной вскипел в ней, наполняя его невероятным возбуждением.

Позвоночник инстинктивно изогнулся в блаженной истоме. Рот широко распахнулся. Голова задралась вверх. Стас ощущал, как на его лице медленно взрываются холодные капли дождя. Его широкий язык проскользнул между губ и вывалится наружу, подставляясь под взлетевшие вверх, а теперь падающие вниз капли его соленой горячей крови. Сквозь почти закрытый частокол ресниц, в узкую щель он видел черное небо, плачущее дождем в день его триумфа.

Его руки жили своей жизнью, уже спущенные с поводка по рассчитанным Расширенным Разумом траекториям. Ноги спружинились, компенсировали тяжесть удара, не давая новорожденному божеству пасть в грязь.

Он отступил, принимая нежить. Откинулся еще дальше, влекомый его тяжестью и инерцией. Словно древний Сизиф, он изогнул тело, выталкивая вверх и вбок, оттягивая от себя костяного дракончика. Закручиваясь, Стас разогнал свою ношу, и с огромной мощью впечатал ее в жидкую грязь.

Растянутое до предела резина времени выскользнуло из хватки Расширенного Разума и устремилось вперед, хлестким ударом возвращая подвижность дождю, лишая звуки их протяжности, а ощущениям остроты. Оно стегнуло по реальности, и все замершее пришло в движение. Все отложенное произошло одновременно, прямо сейчас.

Взрыв костей и черной, словно сажа, грязи. Осколки барабанят по телу, вонзаясь в него, прокалывая, отскакивая, рикошетя. Мутная студеная вода вспархивает испуганной птицей в ночь, покрывая серебряное чудовище покрывалом из брызг. Оскаленный зубы, огромные, похожие на стамески, расходятся еще шире, выплевывая утробный вой, в котором плещется сладкая мука, разбавленная яростью. Темное вино крови смешивается с мутной водой и студеными ручьями дождя. Сверкающие сферы, неистово вращаются в груди, освещая изнутри его плоть матовым сиянием. Тяжелые мышцы вздыблены, как буруны над бушующими волнами, покрыты тягучим серебром, проступающим в бледном свечение остаточной эктоплазмы.

Чудовище вбивает огромную нежить в землю. Продавливая ее глубже, вышибая комья грязи. Не обращая внимание на множество мелких ран, серебряный исполин наваливается на трепыхающегося дракончика. Погружает руки в глубину сплетения переломанных костей и рвущихся лоз. Стараясь ухватить нечистое сердце, сжать его и раздавить.

Комья грязи еще не падают на землю, только достигнув предела своего полета, они, скованные цепями гравитации, только готовятся вернуться, упасть вниз навстречу летящим в них обломкам белесых костей. Серебряное чудовище рывком распрямляется, выдирая из раскрошенной клетки ребер клубящиеся грязным пурпуром Нечистоты. Из его глубины всплывают сплетенные в похожую на червя спираль нити символов. Они растягиваются, изламываются, пытаясь выстроится в заклинание. Петли эктоплазмы вычерчивают сложную геометрию узорчатого магического круга. Серебряное чудовище останавливается, милостиво позволяя закончить заклинание. Его огромное лицо склоняется над кругом, словно пытаясь впитать ощущения исходящие от него. Серебро шипя выжигает клоки желтушной ауры нежити. Чудовище чуть отстраняется, заботливо не давая ему уничтожить дракончика раньше отведенного времени. Оно улыбается глядя на уплотняющийся магический круг. Его глаза широко распахиваются, когда эктоплазма взрывается, воплощая перед ним острое и длинное костяное копье {Врожденная магия монстра: Удвоенная магия: Костяное копье}.

Острая белая, как снег, кость вытягивается из магического круга, упираясь в плоть, сияющую серебром. Оно выстреливает из пурпура в упор, опоясанное, как лентой, узором из кривляющихся символов, ударяя в чудовище, все меньше напоминающее человека.

Волнистое жало, покрытое мелкими зазубринами, впивается в грудь, распуская багровый цветок хлынувшей крови. Оно заглубляется дальше, рассекая плоть, устремляясь к бьющемуся за броней ребер сердцу. Слой за слоем копье преодолевает тугие мышцы, гасящие его скорость, оплетающие его, словно змеи. Острие проходит все глубже, разрывая нервные окончания, пронзая сосуды и плетения сухожилий, стремясь достигнуть и пробить броню костей.

Второе копье формируется в круге, пока еще первое не проделало весь путь. Острая грань белой кости таранит живот чудовища. И снова плоть расступается перед натиском некромантического оружия. Тугая струя крови обдает оскаленную морду нежити. Шипит, плавя потрескавшиеся кости. Алая звезда, болезненно мерцает в черной пещере глазницы. Пасть дракончика раскрывается испуская протяжный рев. Кость проталкивается сквозь плоть и ударяет глубже. Одна и вторая. Чтобы убить чудовище наверняка.

Приглушенный лязг. Будто когти скребут по железу. Это кость столкнулась с щитом из серебра. Копье трещит. Сгибаясь под давлением плотных мышц. Бессильно скоблит, трется острым кончиком, царапает подкожную броню, сотканную из мириад серебряных нитей, надежно укрывших органы чудовища. Копье стонет, сгибаясь до излома. Мышцы играют им, сжимая в объятиях. Рот чудовища раскрывается еще шире, глаза подернуты поволокой блаженства. Толстый язык облизывает губы, стараясь запомнить вкус своей серебряной крови. Она больше не красна, она выцвела в реве вращающихся серебряных сфер, стала блестеть, переливаясь в вихре эктоплазмы. Облачилась в серебро. Такое же, что затопила зрачки, слегка прикрытых глаз чудовища. Копья ломаются. Распадаются на невидимые под плотью всполохи эктоплазмы. Пожираемые серебряным ихором, текущим в венах Стаса {Среднее святое чудо: Крепость Праведника}.

Чудовище оглушительно хохочет. Издает радостный крик, полный блаженства. Оно ощущает себя по-настоящему живым. Купаясь в боли. Упиваясь ощущением боя. Впитывая в себя триумф.

Руки, толстые как бревна, кажутся короткими из-за своих нарушенных пропорций. Грубые ладони, с короткими пальцами, выглядящими почти квадратными, держат пурпурное облако — сердце нежити. Сферы шелестят под кожей, мерцая огнями, накапливают ману. Чудовище ждет. Зубы нежити впиваются в его ногу, поставленную на разломанную грудь. Чудовище не обращает внимание. Оно ждет, когда накопится мана.

Это не долго. Всего двенадцать секунд. Последние для Пашки в этом мире.

Сферы замедляются, налившись тяжестью. Чудовище наклоняется к морде дракончика, поднося к его распахнутой глазнице вырванное сердце. И произносит медленно, наслаждаясь отчаянным сопротивлением: «Очищение» {Великое святое чудо: Очищение}.

Мир вспыхивает серебром. Яркое пламя рождается меж ладоней чудовища. Словно его пальцы дрова, а ладони — погребальное ложе, древнего варварского вождя, отправляющегося в последний путь за туманы в земли вечной битвы. Пламя опоясывает пальцы, вздымаясь все выше. Танцует меж ними, словно жрица, ищущая среди сернистых испарений откровения капризного божества. Оно окрашивается зеленью, холодной и грязной. Венчает себя короной из золота, трепеща и чадя пурпуром, очищая его от грязи и нечистот. Оно горит все ярче, плюясь черной слизью, зацепленных пальцами лоз. Поднимается выше. Освещая факелом горящего сердца путь в тумане, меж невидимых стен. Оно вспыхивает треща, освещая лицо, что почти утратило черты задумчивого юноши, играет тенями на натянутой костями плоти, на мощных надбровных дугах, укрывших в густом мраке серебро глаз. Пламя горит, очищая их обоих. Изгоняя нежить из мира живых… и заставляя нырнуть в глубину серебряной сферы, тяжелые изломанные символы цвета грозового неба, что часто стоит над осеннем Доном.

Это их прощание. Пусть не один из них и не понимает этого. Где-то во Тьме, укутавшись в плащ из распутных теней, беззвучно смеется Шелкопряд. Трещат стены Осколка. Ревет Великий Океан. Шипит огонь в лампе, обрывая их пути. Серебряное чудовище, что было человеком, давит череп того, кто был его другом. Пятка крошит кости в пыль. Чудовище поднимается из кратера, что выбило в земле тем, кто был его другом. И триумфально ревя, несется на встречу своей судьбе. В туман.