И ветер осенний уносит листву

Темнота. Только экран бука освещал комнату. Отбрасывал причудливые тени на стену. Игра света и мрака порождала фантомы, искажая формы знакомых предметов до неузнаваемости. Высокий шкаф, помнящий другие времена, и страну, которой уже давно нет, притаился в углу, будто вход в древнюю крипту. Его полузакрытая дверь, слегка поскрипывающая в тишине, покачивалась под легким сквозняком на давным-давно не смазанных петлях. Черная щель, между стенкой и ободранной полировкой двери, угрожающе зияла, словно пасть чудовища, открытая в полусне. От нее веяло опасностью и тревогой. Старый резной наличник, венчал верхушку шкафа, слегка изогнутый, как бровь седого великана. Кресло сгорбилось у камина, похожее на приоткрывшего пасть мимика, вальяжно пережевывающего неосторожного путника. Драпировка, скомканная одежда, угловатые подушки на диване, высокие резные спинки древних стульев — все они казались обглоданными птицами останками воинов, усеявших поле проигранной битвы. Темнота украла краски, заменив их оттенками, тенями и яркими росчерками отбрасываемых монитором бликов. Наполненная холодом и тишиной, зловеще искажающей звуки старого дома, она безраздельно царила вокруг Ани. Девушка была одна. Маленькая рука, бледнеющая во тьме, держала телефон, чей экран погас и не реагировал ни на какие действия ее тонких, точенных пальчиков.

Исчерпав, еще недавно казавшимися бездонными, запасы сквернословия, она немного растерянно стояла посередине комнаты, слушая тишину. В ее голове проносились оборванные мысли, переплетенные, как лозы дикого плюща. В них причудливо слились обрывки сна, тревожный звонок Стаса и череда странных, по одиночке объяснимых событий произошедших вокруг нее. Привычная к разному, но никогда к плохому, Чипа ощутила себя птенцом, выпавшем из разбитого грозой гнезда. Ей не было страшно. Что удивляло ее. Скорее она чувствовала внутреннюю дрожь, но не ту что бывает перед экзаменом или в ожидании перед дверью стоматолога, а другую, совершенно не знакомую.

Чипа убрала телефон в задний карман, подходя к окну. На мгновенье, перед ее внутреннем взором возникла угловатая фигура Рино, и она невольно поморщилась. Эту суку она терпеть не могла. Чипа коснулась холодного стекла, вглядываясь в ночь. Та была непривычно непроглядной, будто за окном не был ничего кроме черного полотнища, плотно приклеенному по ту сторону каким-то шутником, вроде Пака. Чипа прищурилась, и ей показалось, что где-то в сердце этой тьмы, есть светлое пятно, медленно приближающееся к ней. Она проморгалась, проверяя свои глаза. Пятно не пропало, оно стало напоминать скорее полосу, или стену, медленно, но неуклонно приближающуюся к ней. Аня не сразу поняла, что это туман, поднимающийся от холодной земли. Он странно серебрился в непроглядном мраке, выделяя на своем фоне черные шевелюры фруктовых деревьев, ровные, рубленные линии теплиц, сгорбленные под тяжестью капель кусты. Они ненадолго отчетливо проступали среди текучего серебра, а потом исчезали, растворяясь в нем, поглощенные и исчезнувшие из видимого мира. Стена тумана приближалась. Теперь, она уже поднялась, высокая, как волна цунами, скрывающая небо. Ани стало не по себе. Ей показалось, что мир, который она знала и жизнь, какую она так сильно любила, исчезает в этом накатывающем серебряном вале. Растворяется без возврата. Она не понимала откуда, но знала, что больше ничего не будет, как прежде. Ее мир, ее жизнь, все, что она так любила уходит в прошлое, открывая дорогу чему-то совершенно иному, что еще пока невозможно описать не мыслью, не образом, не надеждой. Конец и начало.

Ей страшно захотелось, чтобы рядом был Паша. Чтобы он прикоснулся к ней. Обнял, скрывая ее на своей широкой твердой груди, закрывая руками от того, что надвигается. Он всегда был рядом. Даже, когда она вела себя, как последняя сука, наслаждаясь тем, что непоколебимо знала — он всегда будет рядом, чтобы не случилось. Но не сейчас. Его неуловимое надежное присутствие, ощущаемое ей постоянно, несмотря на километры или часовые пояса, вдруг, пропало. Исчезло. И теперь она почувствовала, что осталась одна. Отныне, ей придется самой справляться с туманным будущем, самой принимать последствия и бороться за то, чтобы просто быть.

Тяжелый, твердый ком, угловатый, как граненный камень, распирал ее грудь. Он давил, сжимая сердце, выдавливая воздух из легких. Гортань пересохла. На длинных, от природы густых ресницах повисли колючие, жгучие капли, размывающие опустевший для нее мир. Она пыталась вздохнуть, но ком давил ей на грудь, не пропуская воздух. Во рту растеклась горечь. Живот напрягся, в тщетных попытках протолкнуть раздирающий нутро ком. Он не двигался с места. Чипа хрипела, силясь вздохнуть. Ее бледное лицо, отливало воском. Щеки блестели, смазанные застывающими на холоде дорожками слез. Рот кривился, ломаясь в попытке втянуть хотя бы глоток воздуха. Она задыхалась. Волосы рассыпались, опустившись на лицо спутавшимися локонами, заслонив его зубчатой черной оградой.

От натуги, перед покрытыми жгучей пленкой глазами роились непослушные мухи искр. Искаженные, они вились перед ней, отливая странным мертвенно-зеленым свечением. Кружась, как снежинки, они падали вокруг, словно она была застигнута внезапно разразившейся метелью. Комнату заливал бледный, потусторонний зеленоватый свет. Его становилось все больше. Серебряный туман, давил стеной на закрытые окна, протискиваясь внутрь, проступая на стеклах мгновенно замерзающими кристалликами капель. Их свет, смешивался с призрачной холодной зеленью, наполняя комнату отвратительно кривляющимися изломанными тенями.

Серебряно-зеленые огни мерцали, как испорченная гирлянда, отбрасывая отсветы на искаженные силуэты до неузнаваемости изменивших очертания мебели. Омываемые пламенем, они стали живыми, постоянно перемещаясь, срываясь в головокружительную пляску, перед затуманенным взором Чипы.

Шкаф распахнув широко пасть, поднялся на коротких ножках, издавая оглушительный рев. Зеркало на его двери раскололось, покрывшись ровными фрактальными трещинами. Выгнулось, став объемным. Зашевелилось, превращаясь в отвратительное подобие злобно вращающегося фасетчатого глаза. Наличник скрипя сломался пополам, истекая бледно-зеленой зловонной жижей, превращаясь в длинные иззубренные жвала, скребущие по потолку. Одежда слиплась, обратившись раздвоенным бесформенным языком, толстым, конвульсивно дергающимся между вешалок, спекшихся в острые клыки.

Кресло вздыбилось. Потом, опав, прижалось к земле. Будто изготовившись к прыжку. Треща, выгнулись подушки, раскрываясь, как бутон хищного цветка. Выцветшие розы, некогда изящно украшавшие покрывало, злобно ощерились клыками, став объемными, шипя, покачивались над креслом. Больше не напоминая уродливого мимика, исказившись, оно окончательно утратило форму, царапая плоским брюхом по изодранному полу. Спинка треснула опускаясь. Из-за нее, упираясь в пол, поднялись длинные дуги паучьих лап.

Панцирная кровать ощетинилась шипами из гнутой проволоки, звеня, шевелящимися над проткнутым матрасом. На пестром половике проступили искаженные от ужаса лица, натягивая его, пытаясь прорваться наружу из его плена. Четвероногие звери, бывшие некогда стульями, обнажили зубастые пасти их резных спинок, стуча друг об друга лоснящимися боками. Извиваясь, по полу ползли кабеля, раскрывая рты, прорезанные в плоских головах — конекторах. Плоскозубая морда ноутбука оскалилась во тьме, скрываясь под обезумевшим диваном, отбивающегося от пожирающих его пернатых подушках.

Чипа изогнувшись, как при припадке, выгнула спину и подняла лицо к потолку. В зеленоватом свечении танцевали причудливо изломанные тени. Сплетенные в единое тело - марионетку длинными лозами, покрытыми острыми, вытянутыми листьями, они дергались в хватке невидимого кукловода, притаившегося где-то за потолком. Чипа хватала широко открытым ртом, клочки сухого воздуха, наполненного мертвенным свечением.

Она чувствовала, как твердеет, опухая от напряжения, лицо, как проступают сетки кровеносных сосудов, наполненные вязкой, как нефть кровью. Ветвистые вены проступили наружу, пульсируя, как спаривающиеся змеи. Холод сковал ее. Сжимая со всех сторон ледяной хваткой. По стенам вокруг нее, ползли извилистые, трескучие, похожие на паутину, тропинки изморози. От них исходил сладковатый смрад гнили. Тяжелые хлопья эктоплазмы, вспыхивая, таяли на полу.

Чипа изогнулась сильнее, ломая свой человеческий облик, преодолевая сопротивления костей, позвонков, связок. Складываясь, вопреки позвоночнику, назад, прижимаясь затылком к полу. Ее тело скрежетало, кости терлись друг об друга, обжигая смертной болью плавящийся от безумия разум. Она уперлась макушкой в пол, приподнявшись на цыпочках, сложилась еще сильнее. Затем еще, подтягивая поднятые пятки к оттекшему лицу. Хруст, костей. Треск связок. Она застыла, подобно изваянию, порожденное гением безумного творца. Неподвижная, с широко раскинутыми руками, упертыми растопыренными пальцами в пол, девушка напоминала готовый распуститься бутон.

Ее живот содрогнулся. Одежда бесстыдно задралась, обнажая гладкий фарфор кожи. По телу прошла судорога. Затем, еще и еще. Ее кожа, под почти не выделяющейся грудью, натянулась, словно мучивший Чипу ком, нашел иной выход. Он пульсировал под ней, растягивая ее. Толчками расширяя себе пространство. Глаза ее закатились. Губы покрылись пленкой быстротвердеющего льда. Грудь и живот дергались от каждого нового удара, сотрясающего ее тонкое тельце. Кожа натянулась, поднявшись холмом. Потом опала, чтобы вновь натянуться от беспощадной работы, разрушающей, расширяющей, прокладывающей путь сквозь толщу костей, мышц и кожи. Девушку била дрожь. Ноги выгнулись еще сильнее, лицо плотнее прижалось к пяткам. Ее тело раскачивалось, удерживаемое неизвестной силой в вертикальном положении, словно приращенное к скрипучему полу. Удары становились все сильнее.

Вокруг нее кружился вихрь эктоплазматической бури. Он затягивал все в истеричный хоровод вокруг Чипы. Ожившая мебель сорвалась с места и закружилась в танце вокруг нее. Она прыгала, скребя и стуча об пол, в удерживая друг-друга тугими лозами, свисающими с потолка. Стараясь выдерживать задаваемый бурей ритм, они топтали пол, то приближаясь к корчившемуся бутону из человеческого тела, то отталкиваясь от невидимой стены, возвращались назад, почти теряя контакт с соседом, чтобы вновь пойти по кругу, перед новым циклом сближения. Макабрическая пляска в мертвенно-зеленом снегопаде.

Очередной удар подбросил ее тело. Кожа затрещала от натуги и разошлась в стороны, открывая широкую рану, покрытую пузырящейся белесой жижей. Давление плеснуло клейкую густую жидкость в потолок, стянув ее изувеченное тело с ним десятками почти прозрачных маслянистых нитей. Жижа стекала с потолка на заляпанный пол, постепенно твердея и кристаллизуясь.

Вихрь эктоплазмы пронесся по комнате. Ударил в окна, отбрасывая мебель. Покрытые трещинами стекла застонали, с трудом сдерживая давящую на них массу серебряного тумана. Пляска вокруг ее тела распалась. Потоки вырвавшейся на свободу силы хлестнули по ним, вырывая из искаженных тел остатки волшебства, наделившего их гнусной пародией на жизнь. Они пали на пол, покореженные и изувеченные, издав жалобный крик.

То, что было Чипой, дернулось еще раз. Из расширявшейся раны с отвратительным сосущим звуком поднималось нечто напоминающее покрытый белой слизью ком. Он был огромным. Гораздо большим, чем могло вместить ее маленькое тело. Ком дышал, аритмично сокращаясь. То срываясь в бешеный пароксизм, то замирая, словно мертвый. Чавкая, он полностью вышел из ее тела, и неподвижно застыл над ним. Отвратительный плод, покрытый слизью еле заметно покачивался на плодоножке, сплетенный из розовых внутренностей. Крови почти не было. Ее маленькое сердце ровно билось, примотанное вытянутыми сухожилиями к ритмично сокращающимся легким. Все органы продолжали поддерживать жизнь, выставленные напоказ, как в зловещем анатомическом театре, словно декорации к кошмару. Они были основой для плодоножки, удерживающей чудовищное порождение ее тела.

Плод вздрогнул. Морщинистый и кожистый, напоминающий яйцо, он пришел в движение, поступательными ритмичными толчками вверх — вниз, выдавливая из себя нечто пурпурное, гладкое, лоснящееся, хлюпающее слизью. Сначала, оно слегка показалось над его верхнем краем, сдвигая и скатывая складки плоти. Потом, скользнуло вниз, прячась в нем. Затем, снова вырвалось наверх, и снова провалилось вниз. Раз за разом оно набирало скорость и силу. Его неправильной формы обтекаемое навершие напоминало древесную почку, набухающую с каждым циклом сокращения. Становилось все больше, постепенно раскрываясь. Чавкая, выбрасывая комья слизи, оно то поднималось над плодом, то проваливалось в его нутро. Движение ускорялось. Складки плоти все сильнее опускались вниз, оставляя все меньше и меньше места для него. Наконец, они скатились вниз, полностью открыв его. Оно остановилось и звонко треснуло, раскрываясь.

Его наконечник распался на четыре лепестка. Они согнулись под своим весом и разошлись в стороны, укрывая Чипу пурпурным плащом. В темноту взвились облака золотой пыльцы. Сияющей во мраке. Ее ровный успокаивающий свет, затмил умирающее свечение распадающейся эктоплазмы. Золотая пыльца кружилась, прилипая к белесым нитям, опускаясь на пурпурные лепестки, кружась под потолком.

В густом сияющем облаке, показалась тоненькая невысокая фигурка. Она стояла посередине раскрывшегося цветка, миниатюрная, не больше пятилетнего ребенка. Золотой кокон кружился вокруг нее, словно рой пчел, то скрывая ее целиком, то открывая гладкую белую кожу. Ее длинные волосы словно сотканные из серебряной паутины, покрывали плечи, как дорогой плащ. Раскосые, непривычно изогнутые глаза с огромными зрачками, скрытые под пушистыми ресницами, сияли свежей зеленью весенних листьев. Изящные серебряные луки бровей, упруго изогнулись скрываясь под густой гривой волос. Маленький носик, очаровательно морщащийся от вездесущей золотой пыльцы, украшал ее лицо. Тонкие губы слегка темнели вокруг будто нарисованного рта. Раздвинув богатый занавес волос, виднелись остроконечные уши, лишенные мочек, длинные, почти достигающие кончиков худеньких плеч. Ее неуловимо прекрасное лицо, словно нарисованное нежной акварелью, отдаленно напоминало Чипу.

Золотая пыльца постепенно оседала, открывая новорожденную высшую эльфийку. Полностью обнаженная, укрытая только плащом из волос, она стояла посредине цветка, распустившегося на теле ее матери. Сердце, Чипы еще билось. Оно пропускало удары, но продолжала поддерживать жизнь, оставляя ее в безбрежном океане боли. Легкие судорожно сжимались, проталкивая воздух.

Новорожденная высшая эльфийка выпрямилась, поднимаясь на носочки. Под ее едва очерченными ребрами, в центре груди, под кожей сияли золотом четыре сферы, отлитые из кипящего металла, покрытые скользящими лентами, инкрустированных причудливой вязью символов. Они стремительно вращались, заполняясь Силой, выплескивающейся из Великого Океана. В глубине сфер, плескались огненные штормы, омывающие янтарное стекло их скорлупы. Они вибрировали, просвечиваясь сквозь белый фарфор кожи, озаряя ее маленькое тело нежным золотым светом.

Эльфийка подняла руки, крепко ухватилась за прилипшие к потолку белесые нити, как малыш, забравшийся на качели и берущийся своими маленькими ладошками цепи, удерживающие их. Она подтянулась вверх, отрываясь от цветка. За ее ножками тянулась слизь, покрытая золотой пыльцой. Она продолжала вытягивать себя вверх, прикладывая все больше и больше сил. На кукольном личике появилось мучительное напряжение, от преодоления вязкой материи удерживающей ее на теле матери. Эльфийка тянулась вверх, к потолку. Нити натянулись, удерживая ее в воздухе, хлюпающая слизь падала вниз, освобождая ее ножки. Эльфийка сделала еще одно усилие и рывком, напрягая свои тоненькие ручонки, вытянула себя из тела Чипы.

Повиснув на нитях, она увидела, как содрогнулось под ней тело матери. Как по нему прошла тяжелая судорога, сокращающая изорванную плоть. Сердце вздрогнуло и замерло, затем... снова забилось, отмеряя последние мгновенья агонии. Она длилась недолго. Чипа мучительно хрипела, пока ее органы отказывали один за другим. Плюясь кровью и белой пеной, упала на пол, скребя сломанными ногтями пол. Она билась в судорогах, как выброшенная на берег рыба. Ее глаза заволокла пелена безумия. Наконец, силы иссякли и она застыла скорченной грудой изувеченной плоти и изорванной одежды.

Эльфийка спустилась вниз. Ее руки, покрытые золотой пыльцой, отпустили нити, и она осторожно сделал первый шаг к телу матери. Присев рядом с ней, она положила ладошку на голову Чипы. Немного пугливо погладила по черным растрепанным волосам. Придвинулась ближе. С трудом подняла ее голову и положила на свои тоненькие коленки. Она сидела рядом с изломанным телом, укутавшись в плащ из серебряных волос.

От нее в разные стороны, треща, расползались по полу цветастые узоры бледно зеленого льда. Они разрастались волнами, сковывая почти непрозрачной броней стены, мебель, стекла. Бежали по обоям к потолку. Нарастали кристаллами на выступах развороченной мебели. Свисали длинными, похожими на рога единорога, сосульками. Снова в воздухе повисли зеленые хлопья эктоплазмы.

Золотые сферы в груди эльфийки вращались размываясь в движении. С ее губ срывались странные ритмичные гортанные звуки, чуждо ласкающие слух. Она закрыла глаза, покачиваясь в ритм пения, чья сила все росла. Звуки слились в давящий высокий звук. В нем плескалась боль и блаженство, радость и тоска, отчаянье и надежда. Все противоречивые чувства сплелись в нем, утратив форму и границы. Став единым звуком, отражающим их всех. Он достиг своего апогея, резонируя о покрытые неестественным льдом стены. Отражаясь от вибрирующих сосулек. Звеня кристаллами. Раскалывая сложные узоры на стеклах. Вокруг юной эльфийки бушевали магические ветра. Золотое свечение утонуло в беззвучно ревущем шторме эктоплазмы. Ее волосы сияли развиваясь на ветрах иных миров, напоенных колдовской мощью. Достигнув апогея, звук взвился вверх, под самый потолок. Вниз посыпались куски расколотого льда. Они таяли на лету, превращаясь в напитанный маной снег, подхватываемый вихрем. Эльфийка подняла руки вверх, растопырив тонкие пальцы, сияющие мощью. Звук продолжал дрожать раскалывая лед, взрывая кристаллы. Стекла треснули и рухнули, осыпаясь хрустальным дождем, звеня. В комнату ворвался клубящийся серебряный туман. Он заполнил собой все вокруг, сливаясь с беснующимся штормом. Вокруг, свистя летели щепки расколотой мебели. Потолок, натужно скрипя, просел вниз. Выдранные доски пола, поднялись, как зубастый частокол. Эльфийка тянула звук, запрокинув голову, широко раскрыв рот. С ее пальцев срывались символы, изящные в своем облике и губительные в своей сути. Они на мгновенье задерживались, но потом исчезали в водовороте шторма, питая его ярость. Она выдохнула звук из себя, и звук сорвался с губ, покидая ее. Шторм подхватил его, лишенного подпитки опустевших сфер, и он растворился в нем.

Эльфийка поднялась с колен. Ее облик. Осанка. Все изменилось. Высокая. Изящная. Укрытая в плащ из серебра волос. Взрослые утонченные черты лица. Высокий лоб. Гордая линия подбородка. Узкая талия. Очерченная под водопадом волос грудь. Тонкие, длинные ноги. Она медленно открыла глаза. Два глубоких изумруда, в которых плескалась боль и усталость. Она посмотрела на свои руки. Изучая их. Не обращая внимания на свирепую бурю, эльфийка осмотрела себя. Провела руками по повзрослевшей плоти. Ее лицо озарилось усталой улыбкой.

Она опять опустилась на корточки рядом с телом Чипы. Нежно провела по ее щеке рукой. Ее чувственные губы, цвета осенней вишни, прошептали слово на певучем древнем языке, что понимают деревья и звери в любом из миров. Ее указательный палец коснулся останков Чипы. По ним пробежала золотая волна, и они рассыпались на тысячи сухих желтых, оранжевых и багряных листьев. Праздничные - клена, мудрые - дуба, игривые - рябины, тоскливые - вяза, загадочные - ясеня, романтичные - акации, грустные - тополя, задумчивые - ясеня. Их было бессчета. Они поднялись в воздух, увлекаемые штормом и, кружась, постепенно растворились в нем, унесенные прочь в серебряное безмолвие. Эльфийка провела руками по полу, пытаясь что-то найти там, где только что лежала Чипа. Наконец, ее тонкие пальчики нащупали маленькое колечко из серебра. На нем переплелись два имени, что были для нее важнее всего. Она с облегчением вздохнула, и надела его на безымянный палец правой руки. И оно удивительно точно к нему подошло.