Одна

Белый потолок и темное пятно. Мазок от тапка, убившего надоедливого комара. Стертая побелка в паутине трещин, фокусная точка, цепляющая взгляд. Это было давно, еще папа не уехал. Пятно так и осталось висеть над кроватью, похожее на аквариумную рыбку. Скалярия, услужливо подсказала ее абсолютная память. Великий дар и ужасное проклятье — помнить все. От прочитанной в детстве книжки, до случайного разговора в метро. Все по полочкам, все под рукой. К сожалению.

Когда ты помнишь все, кажется, что кто-то украл из слоенного пирога жизни все белые полосы, оставив только черные. Болезненные воспоминания, как бензиновая пленка, всплывают первыми, и за ними уже ничего не разглядеть. Так было и так будет. Она часто мечтала научиться забывать. Когда бабушка еще была здорова, ее водили по врачам, пытаясь понять механизм психического расстройства, заставляющего мозг хранить все воспоминания под рукой. Чтобы избавить от необходимости вскрикивать каждый раз, когда непрошеная грязь заползает в ее разум, напоминая о старых ошибках, обидах и подлостях, на которых замешана человеческая жизнь. Результатов не было. Все списали на хорошую наследственность и пожелали еще больших грамот, призов и медалек. Будто ей они были нужны. И она осталась одна, наедине с воспоминаниями и стеллажами запомненных книг. Макулатура. Тусклое подобие реальной жизни. Одиночество. Ничто так его не подчеркивает, как книги.

Вика повернула голову. На прикроватной тумбочки стоял остывший пару часов назад кофе, и обрезанная банка из-под пива с торчащим ежиком окурков, возвышающихся над завитыми к днищу алюминиевыми ленточками. Творчество Пака. Она забрала ее с балкона. Ей было лень выходить на него, набрасывать на худые плечи облезлый халат. Теперь в этом не было нужды. Вика курила в своей комнате уже двенадцать, поправка, без малого двенадцать часов.

Она механически посмотрела на старые часы, стоявшие на рассохшемся буфете. Они стали капризными, и с возрастом то бежали вперед, то замедлялись, отставая — уставая, так шутила младшая сестра, первая сбежавшая из их дома.

Участковый ушел уже больше шести часов назад. Совсем молодой парень, младше ее, наверное, только из армии. Слишком опрятный и взволнованный. Писал, положив папку на колени, постоянно извиняясь, словно боясь лежащий на кровати труп. Вика стояла в проходе запахнувшись в халат. Привалившись плечом к обшарпанному косяку, покусывая фильтр незажженой сигареты. Батареи парили нещадно делая невыносимым запах въевшейся мочи и смерти. Комната казалась такой маленькой и пустой. Мебель, кроме кровати, вытащил еще папа, когда беда только пришла в их дом. Отец продержался дольше всех, но потом сломался и он, бросил ее в огромной квартире и сбежал, на другой материк, по дальше от того, что осталось от их семьи. Обои впитали в себя вонь и отчаянье, сменившееся безразличием и пустотой. Теперь, она осталась совсем одна. Не за кем больше ухаживать. Раздражающий цикл разорван смертью. И что теперь ей делать? Участковый все говорил, скрипела ручка, а она все стояла и рассеяно кивала его сочувствующим словам. Он был по своему искренним. Хороший мальчик. Оставил на прощание свою зажигалку, чтобы она не прикуривала от плиты. С тех пор прошло больше шести часов. Звонила Тоня. Потом она легла, убрав телефон, шлепающий плевками маминых сообщений. Вездесущая соседка тетя Вера уже, должно быть написала в домовой чат. Вот и все.

Похоже, она смогла немного поспать. Мысли путались. Сколько же точно прошло времени? Доставать телефон не хотелось. Он знала, что мама отписалась не меньше десятка раз. Наверное, уже выслала деньги. Откупаться от дочери она умела лучше других. Конечно, на похороны она не приедет, у нее куча важных дел. Напишет, что радиация опять проникла в грунтовые воды в многострадальной Фокусиме, и без нее все окончательно пойдет по «плохому сценарию». Напишет об ответственности науки. Бла-бла-бла. Позовет ее опять приехать к ней. Но не сейчас, а потом. Обязательно. Когда-нибудь. Бла-бла-бла. Просто инфантильная трусиха, бросившая все на старшую дочь и сбежавшая подальше от ада, разверзшегося у них дома. Вика ее не винила. Она бы и сама сбежала. Не брала бы академ, плавно превратившийся в отчисление, а погрузилась бы в музыку, которой жила когда-то. Это казалось было так давно. Словно, другая жизнь. Как бабушка поддержала ее отказ поступить в медицинский и заняться музыкой. Мама устроила скандал, младшая сестра и брат ее поддержали. Отец сбежал на работу. Четвертое поколение кандидатов и докторов наук было под угрозой. А Вика все не понимала, чего от нее хотят? Брат брал олимпиады по физике, младшая сестра подавала надежды, а она? Ей это все было безразлично. Она просто хотела продолжать играть на гитаре. Почему бы им всем не оставить ее в покое? Это так важно? Как же давно это было... Вика могла вспомнить каждое слово сказанное тогда. И не простила не одного из них. Телефон булькнул еще раз. Мама. Изображает волнение, или может, правда, переживает? Пусть помучается ожиданием. Если ей, конечно, не все равно.

Вика посмотрела на свое бледное костлявое лицо, отражающееся белой маской, обрамленной черной, бесконечно длинной гривой волос, в тусклом зеркале покосившегося на одну ножку буфета. Овальное, оно тускло поблескивало в скупом свете сумрачного зимнего дня. Тяжелый, покрытый патиной бронзовый оклад, казался еще более зловещим, чем обычно. Восьмерка медальонов, украшавшие его, походили… походили на...

Она рывком сбросила одеяло и вскочила с кровати. Шлепая босыми ногами по паркету, Вика подошла к зеркалу. Она… она не помнила его. Этот буфет, зеркало. У нее не было этих вещей. Часы всегда отстукивали время на книжной полке, стиснутые потерявшем блеск Данте и переклеенным Вергилием, попираемые сверху парой толстых томов всемирки. Почему они стоят на буфете? Откуда он появился в ее квартире? Вика подняла глаза на зеркало и застыла, не в силах пошевелиться. За его поддернутой серебряной дымкой гладью виднелся угрюмый пейзаж ночного леса.