Зверь, что облачен в серебро

В узком треугольнике, резко очерченным по краям крышкой стола и неровной черной стеной из книг, виднелись бледные ободранные обои, покрытые журчащей прозрачной водой, ручьями стекающей откуда-то сверху. Осевшая пыль превратилась в грязь. Обломки рухнувшего потолка покрыли пол лохматыми кучами обглоданных до остроты досок, ломанных кирпичей, похожих на толстые расколотые льдины, кусков штукатурки, клочьев промокшей минеральной ваты и причудливо оборванных лоз. Они торчали из груд остатков второго этажа, словно одинокие деревья, выжившие после бури, пронесшейся над печальными курганами. Еще минуту или две назад, все это падало вниз, наполняя треском, хрустом, стоном металла, стуком, грохотом и визгом. Все звуки слились в единый оглушительный вал обрушившегося на нее.

Она успела заползти под столы, протискиваясь между стопками книг, железными боками газовых баллонов и мешками тряпья, густо воняющего нафталином. Аня, тихо поскуливая, ползла вперед, роняя на пол банки с прокисшим вареньем, обдирая локти о плохо забитые шляпки гвоздей, пока не уперлась в глухую стену. Она вцепилась в нее ногтями, будто желая проскрести в ней проход и вырваться из окружившего ее кошмара; а мир, словно откликаясь на ее невозможное желание, померк в оглушительной какофонии разрушения.

Девушка скорчилась в углу, обхватив ножку стола, зажмурив глаза и вздрагивая от ударов по столу падающих обломков. Она не выпускала ее из мокрых от крови и слез рук, даже когда, все стихло, и на руины дома опустилась звенящая тишина, тонущая в облаках поднявшейся пыли.

Аня открыла глаза, когда ноги куснула холодная, как осенний ветер, вода, растекающаяся по неровному полу. Джинсы намокли, потемнели, прилипли к коже, холодя и без того замерзшее тело Чипы. Она вздрогнула, давя рвущийся крик, и тихо, стараясь не дышать, подтянула под себя мешок с тряпьем. Руки слушались плохо, груз постоянно выскальзывал из рук, шуршал полиэтилен, скрипели доски пола. Наконец, подтянув его под себя, она заползла на него и вжалась спиной в обшитую грубо покрашенной фанерой стену. И замолкла, с ужасом вглядываясь в маленький треугольник, очерченный крышкой стола и неровным забором из старых книг.

Все стихло. Лишь тихий шелест листвы, журчанье воды, приглушенные почти не слышные за стуком сердца капли дождя, стучащие по столешнице. Иногда, доносился вой ветра и скрип невидимых гигантов-тополей, шумевших высоко над тем, что еще недавно было домом.

Руины, со скалящейся рваным железом раной крыши, слепо смотрели в туман раскрытыми окнами, укутавшись в изношенный саван из черного плюща. Ободранные кроны фруктовых деревьев царапали по изуродованным стенам, сгибаясь, упираясь о крошащийся кирпич. Туман серебряным облаком баюкал разрушенный дом, то полностью скрывая его от не усиленных магией глаз, то обнажал его части, делая похожим на оплетенный джунглями, выброшенный на берег корабль.

Аня почувствовала, как ком, улегшийся на какое-то время, вновь пришел в движение. Он нещадно давил ей на грудь, нагреваясь и пульсируя под кожей. Тяжелые золотые сферы, наполненные янтарным пламенем, гулко ревели в ее сознании, призывая дать им волю. Перед ней, накладываясь на реальность, скользили платиновые ленты древних символов, в благородстве их линий чувствовалась растущая мощь. Тяжесть в груди становилась все сильнее. Мир окрашивался отсветом бушующего янтарного пожара. Ее белая кожа, покрылась потом, грудь содрогалась изнутри под тяжелыми ударами ядер пробуждающегося Домена.

Упершись спиной в стену, она прижала руки к груди, обнимая себя, баюкая пробуждающееся сферы, умоляя их остановиться, исчезнуть, раствориться и пропасть. Ей казалось, что ее тело меняется, с каждым пульсом золотого груза, давившего на сердце. Чипу бросило в жар. Воспоминание о мучительном сне — перерождении заполнило ее истерзанный разум. Она закусила губу, снова до крови, мечтая, что боль заглушит нарастающий рев вращающихся сфер. Ее била крупная дрожь, то сковывал озноб, то опаляющий жар обжигал фарфоровую кожу. Грохот сердца слился с гулким ревом ядер Домена. Сквозь янтарную дымку, застилающую глаза, горели платиновые ленты, шелестя проносящиеся перед ней. Она сжалась еще сильнее, закрыла глаза, но не смогла избавиться от них, проносящихся сквозь тьму, сия отсветами янтарного пламени. Аню трясло. Сферы разбухали, поднимаясь все выше, выдавливая из ее легких остатки воздуха. Сжимая яростно бьющееся сердце.

Золото, платина, янтарь. Серебряная пелена тумана, сгустилась перед ее зажмуренными глазами. В грозном, могучем вое пробуждающегося Домена, она слышала сплетающуюся с ним песню платиновых лент. Она застонала. На этот раз в голос, чтобы остановить то, что прорастало сквозь нее. Ей нужно было выплюнуть его. Выблевать если получиться. Избавиться. Если нельзя подавить.

Чипа изогнулась, закашлявшись, выдыхая янтарную пыльцу, невесомым облачком повисшую перед ней в серебре, окутывавшим тьму. Туман стремительно заполнял мрак ее убежища. Он полз по полу, почти касаясь холодной воды. Прилипал к крышке стола, извиваясь тонкими дымными, струями полз к ней. Стекал со стены. Будто обладая собственной волей, он тянулся к ней, старался дотронуться, прикоснуться, обнять.

Золотой блеск исходил от ее кожи, покрытой потом, грязью и кровью. Она, словно светилась изнутри, будто гладкая фарфоровая плоть была абажуром, укрывавшим разгорающуюся лампу. Откашливая забившую рот пыльцу, Аня попыталась отползти в сторону, но туман уже окружал ее со всех сторон. Золотые сферы давили ей на горло, обжигая гортань, затрудняя дыхание.

Ленты пели все громче. В их гармоничном голосе дышало торжество и обещание силы. Они пронизывали грудь, то погружаясь в плоть, вздымая волны огня, то поднимаясь из нее, облаченные в брызги кипящего янтаря. Проносились сквозь нее, будто скорые поезда, оставляя прилипающие к языку, рвущиеся из глубины души слова на незнакомом языке. Они были тяжелыми, словно отлитые из свинца, горькие, как сок полыни, непроизносимые, царапающие горло, раздирающие грудь острой болью. Они искали выход, искали форму, искали то, как они могут сорваться с губ этого ущербного тела, что стало их вместилищем. Ее примитивный речевой аппарат, состоящий из неразвитых мышц, хлипких связок и слабых альвеол не мог их породить. Они бесновались на гортани, процарапывая ее изнутри. Перебирая сложные сочетания звуков, способных найти резонанс с ускользающим в небытие остатка коллективной памяти материнской Реальности, породившей Осколок, умирающий в шторме Океана Душ. Форма. Им нужна была форма. Сопротивляющийся Избранник капризного Домена Жизни, не мог дать им решение, помочь найти выход, то сочетание звука, что может завершить трансформацию. Тело содрогнулось, истязаемое роем воспоминаний, вытаскиваемые на поверхность, словно разделанные свиные туши, огненными крючьями из глубины памяти. Боль и страх, борьба — все что нужно, чтобы выковать подходящий сосуд, способный вместить мощь Домена. Но форма не рождалась, каждый раз рассыпаясь в сопротивляющемся трансформации теле. Ограниченность знаний, переживаний, не растраченных на борьбу застоявшихся сил, не давали им почвы, чтобы оплести ее корнями и вырастить из ее души прекрасный сосуд, способный вместить всю мощь даров, что ждали Чипу. Она не подходила. А Чипа сопротивлялась, не желая отбросить все то, что давала ей прошлая жизнь. В ней не было ни сожалений, ни горя, лишь растущий ужас от осознания первой в жизни утраты. Но и он скрывался под толстым слоем отрицания и неверия. Она больше всего хотела вернуть свою жизнь, не понимая, что это невозможно. Аня боролась с неизбежным, подавляя растущую силу золотых сфер, не замечая, как по стене, под покровом тумана, спускаются к ней за спину извивающиеся лозы.

Стол легко взлетел в воздух. Разбрасывая обломки упавшего потолка, накренился. Заскрипел в мертвой хватке переплетенных стеблей, повиснув в паре метров от пола. Толстые лозы удерживали его на весу, и он словно парил среди тумана, тускло блестя мокрой полировкой. В ней отражалось густое серебро и призрачное мерцание эктоплазмы.

Книги рассыпались, раскрывая старые, пожелтевшие страницы, быстро темнеющие, намокая в холодной воде. Тяжело скрипя, скобля неровный пол, отъехала газовая плита. С треском вырвались гибкие подводки, свистя выходящим газом. Баллоны упали и, гулко грохоча, покатились по воде, подминая железными боками книжные обложки, старые журналы, тряпки, хрустя кирпичной крошкой и побелкой. Ударившись о груды строительного мусора, еще не давно бывшего вторым этажом, они остановились и покатились обратно, неспешно и весомо повторяя свой путь.

Аню рвануло вверх. Ловчие лозы, рассекая кожу острыми листьями, оплели шею, поднимая ее над полом. Чипа рванулась, вскрикнув от боли. Толстые, жесткие, как проволока лозы держали ее на весу. Они сдавили ее горло, не давая произнести ни звука.

Она схватила их руками, и захрипела, когда из сжатых кулачков потекли темные ручейки крови. Листья впились в ладони, а тонкие, похожие на ядовитых змеек, побеги обхватили ее хрупкие запястья. Лозы набросились на нее, растягивая во все стороны, кромсая одежду, оплетая руки, хватая ноги. Из тумана, плывущего над полом, поднимались толстые корни и мясистые стебли. Они покачивались, раздуваясь, как королевские кобры, треща, перед точным броском. Аню ударило об стену. Бросило на холодильник. Оставив на белой, слегка поддернутой ржавчиной двери, вмятину, окрашенную темным пятном. Швырнуло на оставшиеся столы, протащило по ним, разбрасывая в стороны мусор, и, поднимая облако пыли, протащило по ним. Хлестнуло по чудом уцелевшей вешалке, сбросив в туман бесформенную массу тряпья. Придавило к стене. Потом, опять бросило в сторону. Ударило об плиту. Бросило на пол. Прижало к мусору.

Чипа лежала на высокой кучи обломков, прижатая к сломанной пополам двери, покрытой пылью и ее кровью. Она почти потеряла сознание. Прекратила сопротивляться, обмякнув в жестком захвате ловчих лоз. Ее лицо, покрытое кровью и грязью, казалось страшной маской, застывшим отражением страдания и ужаса. Лозы оплели голову, раздвинули губы, разжали плотно стиснутые зубы, оттянули челюсть вниз, проникая все глубже в рот, придавливая язык, царапая небо. Корни потянули ноги, раздвигая их в стороны, прижимая к мусору, приматывая к торчащим доскам, к ножкам столов, к упавшим стульям. Лозы вытащили из-под спины руки, выкручивая их из суставов. Опутали пальцы, не давая ими пошевелить. Потянули в стороны, распластав Чипу на двери, как пойманную бабочку. Лозы натянулись, треща, словно, намереваясь разорвать ее на части. Достигнув предела крепости связок, остановились. Длинные и гибкие, как шеи морских чудовищ, лозы поднялись над ней из тумана. С них стекала темная вода, играя отсветами призрачных зеленый огней. Они нависли над ее телом, карауля каждый вздох, тревожно покачиваясь, но не смея приближаться к сияющей янтарным пламенем груди. Установилась тишина, нарушаемая лишь шипением выходящего газа, завыванием колючего ветра и шлепками дождя.

Где-то наверху, под завесой тумана, раздался шорох. Вниз заструился песок. Упало несколько кирпичей. Треснули доски. Протяжно застонал металл. Что-то пошевелилось наверху, нечто огромное и могучее. Тихий, вкрадчивый шепот, заполнил туман, заставляя крохотные серебряные искорки нервно дрожать, как стая мошкары на легком ветру. Тяжелый смрад нечистот, смешанных с приторным ароматом парфюмерных роз тяжеловесно опустился вниз, словно занавес, отделяющий зрителя от кровавой развязки, венчающий последний акт трагедии.

Стол, все еще висящий в воздухе, качнулся, затрещал, лопнул, выбрасывая сноп острых щепок, затем, отлетел в стену, разбиваясь на части. Освободившиеся лозы помедлили, будто провожая его полет, и неспешно поднялись вверх, скрываясь в плотном тумане. Оставляя за собой, лишь свисающие до пола тягучие шнурки из черной жижи, густой и вязкой, как расплавленный гудрон. Туман клубился, цепляясь за ускользающие лозы, словно пытаясь удержать, но они, тихо шелестя, поднимались все выше и выше, стремясь на встречу, чему-то большому, медленно спускающемуся вниз.

Его еще не было видно, но туман уже темнел и вихрился, нехотя расступаясь перед спускающимся вниз монстром. Чернолоз чернел в серебряной дымке, плавно паря на множестве лоз, натянутых, как паутина. Они упруго дрожали, как струны, когда монстр спускался меж них, проплывал в тумане, мерцая всполохами эктоплазмы, величественный, как огромный древний галеон.

Монстр спускался все ниже, постепенно приближаясь к своей добыче. Тусклое пятно, размытое серебром, потемнело, затем, наполнилось объемом, обрело форму. Из тумана появились черные голые корни, покрытые жижей. От них исходил зловонный пар, сиреневый и тяжелый, он обвивал их, переплетался с ними, опускаясь вниз, стекая на пол, вместе с густыми каплями шипящей кислоты. За ними появились клубки лоз, изодранные, чадящие, истекающие темным соком. Плетение корней, густые комья из искромсанных листьев, измочаленных стеблей и черной густой массы, двинулось к распятой на двери Чипе.

С каждым шагом, беззвучно рассекающих плотный туман длинных, похожих на паучьи лапы, ног Чернолоз приближался к добыче. Его тело двигалось рывками, с неспешной отвратительной грацией, гипнотизирующей жертву. Среди черной, бугристой массы хищно пылал и пульсировал алый кристалл, словно тлеющий уголь в почти погасшей печи. Густая, почти осязаемая вонь сдавила грудь Чипе, вырывая из легких мучительный кашель, заглушенный кляпом из острых листьев. В ее расширенных от ужаса глазах, метались тени, подсвеченные алым отблеском надвигающейся смерти.

Израненный монстр завис над ней. Дымные капли черной жижи сорвались с измочаленных лоз и упали вниз. Чипа дернулась в хватке Чернолоза, замычав от боли, когда едкая кровь монстра зашипела на ее коже. В вонь нечистот и роз добавился запах опаленной плоти. Сизые змейки дыма потянулись вверх от ее тяжело вздымающейся груди, к нависшей над ней туше Чернолоза.

Монстр пошевелится. Заскрежетал, перестраивая свое громоздкое тело. Длинная нога оторвалась от стены и медленно поднялась выше, перестраиваясь на ходу в широкое, похожее на клин копье. Оно почти скрылось в тумане, спрятавшись от приговоренной жертвы за спиной ее убийцы. Острое, как жало скорпионьего хвоста. Чернолоз качнулся, выцеливая постоянно смещающийся пятачок на ее израненной груди, стиснутый отчаянно вращающимися ядрами Домена.

Он потянул за лозы сильнее, еще больше растягивая ее на двери. Давая себе возможность точнее подготовить место для удара. Жало качнулось. Тело Чернолоза плавно ушло в сторону, освобождая траекторию удара. Время замедлило свой бег, отмеряя последние секунды.

Жало рвануло вниз. Судорога свела тело Чипы, ощущающей приближающуюся смерть. Ядра вспыхнули, отбрасывая янтарный блеск. Время почти остановило свой бег, замирая на кончике копья…

… и все происходит одновременно...

Копье падает вниз. Фасетчатое окно, словно упругая ткань, натягивается, прогибаясь вовнутрь. Ломкие, как молнии, трещины, звонко хрустя, покрывают маленькие окошки. Перекрестья тонких деревянных рам, выгибаются, треща, выплевывая сноп колючих хрусталиков стекла. Огромное окно, собранное из десятков маленьких окошек натягивается, как готовое лопнуть полотно. Оно достигает предела своей упругости и взрывается осколками стекла и щепок.

Копье падает вниз. Сквозь туман и повисшие в воздухе капли влаги. Ударная волна битого стекла наотмашь хлещет по монстру. Впиваясь в него сотнями острых лезвий. Длинные черные космы плюща, оплетающего снаружи дом, разлетаются под чудовищным давлением, разрываются, извиваясь в агонии, открывая дорогу плотному потоку клубящегося дымчатого серебра.

Копье падает вниз. Серебро густеет, наливается, формируя силуэт, толкающий вперед массу обломков. Колотый кирпич и оторванные доски украшают его, как пена темную морскую волну. Силуэт прорывается через пролом в окне. Оплетенное остатками лоз, в облаке битого стекла и пыли проносится сквозь пролом ревущее чудовище, облаченное в серебро.

Копье бьет в плоть. Его тонкий, острый кончик, сминается о блестящее зеркало благородного лунного металла. Мочалится, выбрасывая повисающие в воздухе капли едкого черного сока. Потеряв силу, скользит по плечу, оставляя черный цвет на чистом серебре.

Копье распадается на колкую щепу, закрутив смерч из изодранной листвы. Чернолоза сметает с добычи. С треском вырывает лозы из бесформенной плоти. Серебряное чудовище впечатывает монстра стену. Сминает ее. Расплескивая по ней черную кровь. Продавливает стену. Стонет дом. Трескаются доски. Поток воды прерывается, обтекая огромный клубок из благородного серебра и извивающейся черной плоти. Он омывает его, сметая на пол листья и осколки стекла. Крошатся доски. Пропуская их дальше. Сквозь расширяющиеся трещины. Давление растет. Стена, хрустя, нехотя, отворяет широкую пасть пролома, скалящуюся обломкам зубов — кирпичей. Впуская серебряное чудовище и его добычу в темноту, туда где потолок, оседая, еще не встретился с полом…