Золото Сфер

Чипа задыхаясь от ужаса, вскочила на ноги. Запутавшись в проводах, она чуть не упала. Ноутбук с треском ударился об пол. За ним последовала и чашка, и тарелка с орешками. Темнота приняла ее полный ужаса вопль.

Она зашаталась, высвобождаясь из хватки пледа. Еще раз завопив, Чипа прижалась к стене. Холодная, покрытая выцветшими цветами обоев, она стала опорой, придав ей сил заорать вновь.

Непослушные пальцы вырвали футболку из джинсов. Она ощупывала живот, ожидая ощутить под трясущимися потными руками страшную рану. Фантомная боль все еще терзала ее изнутри, еще не притупленная отступлением сна.

Чипа сползла по стене на диван, хранивший еще беспокойное тепло ее сна. Она прижала колени к груди и, зажав рукой рот, заплакала. Ее плечи судорожно подрагивали, а темнота жадно впитывала тонкий аромат ужаса.

Белесый туман давил на окна, его мутный приглушенный свет почти не проникал в глубокий мрак комнаты. Чудом прорывающиеся с кухни скупые отсветы старой керосиновой лампы, играли багрянцем на острых гранях полировки. Они были единственным напоминаем о том, где Чипа находилась. Все остальное сожрала темнота.

Только когда, слезы прекратили литься из ее глаз, а боль терзающая приснившуюся рану отступила, Чипа почувствовала, что замерзла. Она, трясясь, натянула на себя плед, подтянув под него босые ноги и, вдохнув затхлый запах старого дома, постаралась согреться. Аня рассеянно посмотрела на упавший бук, почти неразличимый в темноте. Он лежал на боку, раскрытый, как детская книжка. Голографическая наклейка слабо горела, отражая забредший так далеко свет керосиновой лампы. Его экран слился с мраком, диоды погасли. Чипа смотрела сквозь него, запутавшись в мыслях и замерзнув, изнеможенная и напуганная.

Постепенно она перестала трястись. Усталость вытеснила пережитое. Чипа нащупала телефон, старясь не вылезать из-под пледа. Несколько раз попробовала включить его, но вскоре бросила попытки. Тот не подавал признаков жизни. Чипа запустила его в угол дивана и опять подтянула колени к груди, обнимая их руками. В голове стояла звенящая пустота.

Она посмотрела в окно. На фоне тумана чернели разбросанные по подоконнику сумки. Они походили на спящего человека. Или же, на скорчившийся труп. Чипе стало не по себе. Она отвернулась от окна, но не смогла убрать из головы картину лежащего трупа. Ей казалось, что это ее тело, то, что превратилось в листву. Аня украдкой бросила на него взгляд. На мгновенье она увидела, как в тумане за окном промелькнула ветка, слегка прижавшаяся к стеклу. Она была длинная, изогнутая, густо покрытая зазубренными листьями. Чипа вскрикнула от неожиданности. И спряталась под пледом.

Было душно. Пахло ее потом и сыростью, но даже тонкая броня старого вытертого пледа принесла ей ощущение защищенности. Она немного посидела, уткнув лицо в колени, стараясь справиться с накатывающим на нее ужасом. Затем, осторожно, стараясь не шевелиться выглянула из под края пледа.

За окном стояла непроглядная серая муть. Черная груда, казавшаяся ей мертвым телом, распалась на безобидные части: тасин рюкзак, горбатая подушка, древний плюшевый заяц, помнивший Тоню еще младенцем, ополовиненная укупорка пивных банок, мятый уголок пакета чипсов. Теперь, все они стали самостоятельными, обрели свой контекст, утратили связь с друг-другом, лишились загадочного ореола, вселяющего самый древний из страхов — страх неизвестности.

Чипа тихо ругнулась и заставила себя встать. Кутаясь в плед, она отпихнула ногой бук, и стала нащупывать кончиком стопы свои тапочки, молясь, чтобы они не оказались под диваном. Циновка неприятно колола ноги. От пола тянуло холодом. Доски громко скрипели, заставляя Чипу вздрагивать, каждый раз, когда она переносила свой вес с ноги на ногу.

Тапочки нашлись быстро. Любимые розовые подкрадухи, как она их ласково называла. Они были с ней уже давно. С прошлого лета. Она купила их в самом неожиданном для себя месте. Прижимистый до неприличия Пашенька притащил ее на один из окраинных рынков, где среди старых облезлых киосков, помнящих еще светлые времена периода накопления первоначального капитала ее батька, теснились самодельные столы, заваленные всякой дешевой хренью. Чипа, тогда, подавив брезгливость, включила любопытную сороку, и вихрем пронеслась по прилавкам, засовывая свой нос во все, что на них лежало. Пока Пашенька примерял какие-то странные кеды, годившиеся только, разве что для украшения огородного пугала, она уже пыталась вовлечь одного из продавцов в увлекательный обмен мнениями о цене алюминиевой мясорубки, которую она совершенно не собиралась покупать. Владелец этого чудного китайского агрегата, со всем энтузиазмом выходца из солнечных республик, вовлекался, осыпая Аню залпами комплиментов. Чипа, следя краем глаза за Пашенькой, оказывала интеллектуальное давление на собеседника, выдавая поток из десятков слов в минуту. Тот не отставал, расхваливая свой товар. Наконец, они пришли к консенсусу, и она стала обладателем отличной мясорубки, которая потом, как сказал Пашенька, не протянула и месяца. Для равновесия и баланса интересов она получила скидку на совершенно умопомрачительные резиновые шлепанцы, поразившее ее в самую душу непередаваемым оттенком розового цвета, конченным прорезным орнаментом и огромной во всю подошву надписью: «не для продажи». Это был экстаз. Она схватила добычу и сразу натянула ее на ноги, забросив в сумку свою бездуховную «италию». Подкрадухи сели, как влитые. Они были божественны. Даже, слезные мольбы мамочки, отказывающейся ходить с ней рядом, пока она в них, не могли поколебать сердце Чипы. Только применение запрещенного приема в виде просьбы Пашеньки, смогло сломить ее упрямство. В итоге на семейном совете, где батек пытался прикинуться ветошью, Пашенька сберечь органы, мать и дочь сошлись в титанической схватке, решавшей судьбу подкрадух. Это было эпичное сражение. Они самозабвенно орали друг на друга, ревели, обвиняя в сломанной жизни, потерянной молодости и в ужасах тяжелого детства. Взывали к мужеству присутствующих мужчин, призывая встать на их строну. Размывали косметику горючими слезами. В ход шло все. И силы были равны. Наконец, они выдохлись и объединились, обрушив свою праведную ярость на бесполезных бесхребетных созданий, с которыми их свела злосчастная судьба. Итог был очевиден. Подкрадухи остались, но использовались только на природе или в парке, а так же в любом месте, где их не могли увидеть вездесущие подруги мамочки. Чипа получила ключи от бабушкиной квартиры и молчаливое принятие того, что она будет ночевать там не одна. Мамочка утащила Чипу в город снимать стресс, давая мужчинам пространства для обстоятельной беседы. Батька достал бутылку початую водки, а Пашенька, не говоря ни слова, пошел провожать их женщин, чтобы на обратном пути зайти в магазин за добавкой, в необходимости которой они оба не сомневались.

Чипа зябко потянулась. Казалось воздух настолько охладился, что из ее рта вырвалось облачко пара. Лето, мать его. Аня тихо, стараясь осторожно наступать на скрипучие доски, направилась на кухню, оставляя в темноте опустевшую комнату. Ей в спину пристально смотрели слепые окна, затянутые серыми бельмами тумана. Это было неприятно, будто кто-то очень страшный и злобный притаился в нем, внимательно следя за ней, выжидая удобного момента для нападения.

Аня, сначала, собиралась, подражая Тоне, не спеша, с достоинством выйти из комнаты, повернувшись к окнам выпрямленной спиной, подчеркнуто игнорируя сочащуюся из них угрозу; но быстро утратила мужество и, скрипя половицами, почти бегом прошлепала в глубину кухни.

Керосиновая лампа стояла на столе там, где ее оставила Тоня, подгоняющая закопавшуюся в шмотках Тасю. Старая и уютная, она освещала вытянутую вдоль огромного панорамного окна кухню. Светло-серый туман, искрящийся странными серебряными блестками, плотно прильнул к разделенному тонкими деревянными рамками стеклу. Они разлиновали окно на множество маленьких окошек, делая его похожим на фасетчатый глаз насекомого. Какие-то из них даже открывались. Аня впервые сталкивалась с подобным окном. Она привыкла к высоким, от пола, до потолка прозрачным оградам, заменяющие стены в отелях, столь любимых ее мамочкой. Ей захотелось открыть одну из маленьких форточек, чтобы впустить немного свежего воздуха, но что-то остановило ее. Ане явственно представилось, как серый туман, просачивается в дом, заполняет пустые комнаты, забирается под длинной лестнице на второй этаж, затапливает прихожую. Она почти ощущала его пульсацию за прозрачной стеной окна. Это было неприятное чувство, вызывающее тупую боль в животе, там, где во сне открылась страшная рана. Аня рефлекторно коснулась ее, ощутив гладкость кожи, это немного успокоило, но не до конца. Ее руки еще заметно тряслись после сна.

Она осмотрелась. Винтажная керосинка блестела латунью. Легкие, плавные изгибы защитных дуг отражали тепло золотого света. Аня протянула руку и поднесла ее к лампе, наслаждаясь исходящим от нее теплом. Она постояла какое-то время, любуясь тонким сияющим огоньком, пойманным в ловушку стеклянной колбы. Ей хотелось сделать его больше, но она боялась что-то испортить и остаться в темноте, лишившись последнего источника света.

Темнота и мягкое свечение лампы превратил кухню в таинственную пещеру, заполненную странными вещами, вырисовывающихся из мрака игрой бликов и теней. Сплетенное из ротанга кресло, в котором они провели с Пашенькой несколько десятков восхитительных минут, скрылось под старым матрасом, как зимний куст, укрытый снежной шапкой. Два пузатых газовых баллона, притащенные ребятами из сарая, выглядывали из-под старой, видавшей лучшие годы газовой плиткой; ее черные, закопченные диски конфорок, казались бездонными провалами, ведущих в глубины неизвестного мира. Приземистый скругленный холодильник сиял ржавеющим золотом, как сундук полный сокровищ. Груды книг, схваченных бечевкой, затаились под столом, достойные тайного убежища полубезумного волшебника. Груды пакетов, свертков, поставленных на бок полок, старых шкафов, собранные в неровное дефиле архаичные кухонные столы, роскошных в своем упадке стулья с вычурными спинками, оббитых кожей молодого дерматина — все это гротескное нагромождение, создавало ауру таинственности и, что удивительно, уюта. Свет лампы создавал небольшой, около метра, шар теплого света. Дальше, быстро затухая, он отбрасывал отсветы, подчеркивающие изгибы форм и высвечивал силуэты. Тревожные тени плавно плыли по оббитым вагонкой и грубо обмазанных белым акрилом стенам. Теневые мороки изгибались с каждым движение Чипы — ее бесшумные спутники в этом маленьком путешествии. Они замирали вместе с ней, грудились вокруг нее, чтобы потом мгновенно сорваться с места, преданно следуя за зябко кутающейся в плед Аней.

Чипа стояла в свете лампы. Одинокая, маленькая и немного жалкая. Ее отражение в ромбовидном зеркале, рисовало напуганную девочку, пришедшую из страшной немецкой сказки, потерявшейся в замке людоеда. Чипа еще раз поежилась. Кухня давила на нее не меньше, чем холодная темнота комнаты. Она посмотрела в темный провал прихожей, на невидимую в черноте входную дверь, на еле различимый частокол перил, уходящей на второй этаж лестницы. Страх вернулся опять.

Аня механически поправила прическу, глядя в мутное зеркало. Ойкнула, чуть не потеряв плед. Сорвавшийся с ее сухих губ звук оглушительно прозвучал в тишине захламленной кухни. Чипа вздрогнула и отошла от стола, укрываясь в тенях, подальше от теплого света лампы. Ей казалось, что темнота может укрыть, от того, что могло услышать и прийти за ней. Она затаила дыхание. Понимая абсурдность своих поступков, Аня ничего не могла с собой поделать. Ей было страшно. Какое-то время, показавшееся ей вечностью, она слышала только биение своего сердца и тихое, почти не слышное дыхание.

Откуда-то сверху, из-за пределов дома раздался шорох. Что-то, громко шурша, проскользнуло по крыше. Раздался скрежет металла. Скрипнуло громко — оглушительно громко. Стукнуло. Покатилось. Подпрыгивая, ударяясь, отскакивая. Зашуршало. В тумане за окном что-то зашевелилось, огромное, словно вышедший из ее снов монстр. Затрещало, загудело, заскребло о стену. Гулкие удары по крыше. Словно стая белок решила порезвиться, прыгая по гофрированному железу. По стеклам что-то хлестнуло. Длинные гибкие лозы прорезали туман, змеясь и извиваясь, прижались к фасетчатому окну. Аня вскрикнула от неожиданности, и прижалась спиной к холодильнику.

Лозы заскрежетали по стеклу, вдавливаясь в него густыми, плотно прилегающими друг к другу листьями. Они напоминали щупальца морского чудовища, черные, лоснящиеся, глянцевые. Острые и иззубренные, похожие на чешую гадюки, они скрипели по стеклу, словно пытались прорезать его, и ворваться в дом. Лозы за секунды загородили туман, отрезав его от дома черной колеблющейся стеной. Это было ужасное, но захватывающее зрелище. Шум нарастал, как прибой, обрушивающийся на высокий мыс, разбрасывая пену. Листья шуршали, словно говоря между собой, на каком-то странно знакомом языке. Их навязчивый шепот пробивался через толщу стекла, давя на виски, как раскаленный обруч.

Рамы трещали, с трудом сдерживая напор черной извивающейся массы. С крыши несся непрекращающийся стук, лязг отгибающегося металла. Напуганная Чипа осела на пол, стараясь укрыться от давящей на окно черной массы. Она зажмурилась и спрятала голову между коленьями, пытаясь втиснуться все глубже и глубже, чтобы не видеть, не слышать происходящего, надеясь, что оно исчезнет, как тот пугающий сон. Ей казалось, что она узнает эти странные листья, длинные похожие на змей лозы. Черные и глянцевые. Аня видела их ни раз. Последний, совсем не давно. В ее первом сне. Среди смятения и ужаса, парализующего сознание, всплыло имя. Чернолоз. Скрытый монстр, с которым могла справиться в одиночку лишь она одна. Аня ощутила, как по ее спине медленно катится холодная капля. Мысли пропали, оставив в голове звенящую тишину. Чернолоз. Соло монстр, почти босс. Оскверненное порождение Повелителя демонов, смешавшего запретную алхимию и знания друидов-отступников, присягнувших ему. Она еще сильнее зажмурила глаза, вжимаясь в темноту.

Под ее трепыхающемся, как пойманная птица, сердцем Аня почувствовала режущую боль. Там, где во сне, была разорвана плоть, что-то проснулось и... зашевелилось.

Тяжесть. Жар. Что-то круглое мучительно пульсировало в груди, медленно поднимаясь вверх. Резь сменилась тупой болью. Ее распирало изнутри. Прямо как во сне. Она ощутила, почти увидела, как под ее кожей пульсируют золотые сферы. В них, под толстым гладким стеклом, кипело пламя цвета янтаря. Платиновые полоски символов, то погружались в него, расплескивая жидкий огонь, то вновь появлялись на его поверхности, омываемые протуберанцем золотых искр. Сферы гудели, вибрируя на высокой частоте, сотрясая ее изнутри.

Чипа видела их прежде. Не только в кошмаре. Золотые сферы образовывали Домен Жизни. Источника чудес, основы силы друида. Она боялась посмотреть на свою грудь, чтобы не увидеть горящий сквозь одежду и кожу золотой свет. Ей казалось это нелепым, невозможным, но если она видела перед собой Чернолоза… значит и это было возможно? Аня вскрикнула. Она затрясла головой, избавляясь от странных мыслей приходящих ей в голову. Этого не может быть! Это невозможно! Нет! Это всего лишь новый сон. Только и всего. Третий кошмар в серии! Нужно только проснуться! Аня, не открывая глаз, вцепилась зубами в в запястье.

Больно! Она еле подавила еще один вскрик. Теперь, на нее накатила новая волна ужаса. Ей было больно, и она не просыпалась. Значит… это не сон? Кошмар наяву? Она сошла с ума? Что с ней? Страшно. Страшно. Страшно.

Мысли разбегались, как зайцы, услышавшие волчий вой. Сердце стучало в груди. Горячая пульсирующая сфера поднималась все выше, распирая ее изнутри. Чипа укусила руку еще раз, в тщетной попытке проснуться. Боль. Слегка солоноватый привкус крови. Больно! Чипа зажмурилась изо всех сил.

Не верю! Нет! Уходи! Нет! Не хочу! Не надо! Уйди!НЕТ! НЕТ! НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Она кричала у себя в голове, боясь открыть пересохший рот. Беззвучный вопль оглушил ее. Слезы текли по щекам. Болела рука. Она чувствовала, как опухает лицо. Как горят глаза, словно в них попал хрустящий песок. Аня кричала не прекращая. Гудящая сфера потонула в потоке отрицания и паники. Погасла, и потеряв тяжесть, ушла вниз, туда, где останавливались и остывали ее сестры. С ними затухал и вопль Чипы…