Любовь

Плотный целлофан заскрипел, и извилистые ручейки слегка помутневшей воды потекли вниз, оставляя за собой мокрые грязные дорожки. Серая мгла сливалась со тьмой, угнездившейся меж двух шатких теплиц, в узком пространстве, заваленным отслужившим свое хламом — все еще слишком целыми, чтобы быть выброшенными ящиками для рассады, ржавыми лопатами, с обломанными древками, битыми горшками, треснутым кирпичом и многими другими странными, на первый взгляд вещами; чье нормальное место было бы на свалке, вместо того, чтобы скопиться неопрятной кучей под изорванным, выцветшим покровом брезента.

Сверху этой горы бережливой жадности и крохоборства, прижавшись к ней, как наседка к гнезду, темнела мрачная туша Чернолоза. Длинные ловчие лозы оплели арки теплиц. Смешавшись с прилипшей к целлофану старой листвой, они покрывали покатые крыши плотным черным ковром. От зазубренных листьев исходили тонкие, похожие на струйки дыма выходы маны, почти видимые в сером мареве изливающегося через трещины Разлома в реальность Великого Океана.

Мана, пропитанная хищной злобой Чернолоза, смешивалась с туманом и постепенно наполняла его некогда чистые волны, отравляя их ужасными виденьями и гнетущим чувством, пока еще дремлющего на границе сознания ужаса. Его искаженная мана пробуждала потаенные страхи, гнездящиеся в каждом из смертных, в их примитивных инстинктах, в мрачных глубинах отвергаемых мыслей, не принятых чувств, нагромождений фобий и недосмотренных кошмарах. Это было все, что пока ему оставалось.

Излишняя осторожность только что стоила ему упущенной добычи. Он до сих пор старался не вглядываться в еще не остывший от яростного огня Домена дальний край туманного Разлома. Еще одна из его жертв стала охотником. Не смея приблизиться к еще бесчувственному телу Избранного Доменом, монстр затаился, наблюдая за ним. Даже похожий на слегка липкую болотную воду, переполненный сырой маной туман, не мог скрыть болезненное свечение ауры новорожденного Посвященного. Чернолоз не мог вспомнить, когда он раньше сталкивался с этим раздражающе — обжигающим излучением. Его тело хранило память о перенесенной боли, но образы, породившее ее, были нечеткими, размытыми и почти неосязаемыми.

Он, вообще, почти ничего не мог вспомнить из того, что происходило с ним до сегодняшнего утра. Словно кто-то украл большую часть воспоминаний, оставив лишь заложенные инстинкты и тени, ускользающие при попытке сосредоточиться на них. Впрочем, это его сейчас не сильно волновало, важным было то, что в этом маленьком мирке у него появился еще один могущественный противник. Первый заклинатель, почти убивший его, второй — только что, буквально перед ним, принявший в себя мощь Домена, по неизвестной и несчастной для монстра причине, проникший, пусть и не на долго, в этот гибнущий осколок Реальности.

Чернолоз размышлял. На него давило время умирающего мирка, потоки сырой маны, которые скоро разорвут его тело, если оно не будет способно их принять. Время ускользало, а его враги становились могущественнее. Монстру не оставалось ничего другого, как отбросить осторожность и вновь стать активным хищником. Рисковать. Преследовать слабых. Бежать от сильных. Пожирать и становиться сильнее, чтобы вновь повторять этот цикл, пока он не останется один, пусть и не надолго, но единственным владыкой этой маленькой Реальности.

Монстр неспешно приподнялся, стараясь не шуметь и не раскачивать хрупкие прозрачные постройки, окружающие его временное убежище. В его, только что сформированной из лиан утробе, вскипел едкий яд, напоминая о голоде. И Чернолоз приглушенно заурчал, предвкушая сладкий вкус крови подранка. Кристалл вспыхнул, высвобождая остатки накопленной маны, и та заклубилась вокруг его переплетенных лоз, отравляя крадущимся ужасом ночь {Способность монстра: Крадущийся ужас}. Хищник приподнялся на едва сформировавшихся псевдоногах и нырнул в туман, бесшумно устремившись туда, где в серой мгле разливался запах свежей крови и страха.

* * *

Пашка еще раз окликнул Стаса. Густой грязно-серый туман окружал его непроглядной завесой, уцепившись за покрытые холодными каплями темные ветви яблони. Паша осторожно пошевелился, стараясь не зацепить их, чтобы окончательно не промокнуть. Стоять на одной ноге было не удобно. Он уцепился рукой за тяжелую ветвь и прижавшись спиной к холодному стволу, с силой дернул ее вниз, срывая с листьев поток почти по-зимнему студеной воды. Теперь можно было выйти из-под дерева. Если немного помедлить листья опять наберут влагу и тогда все придется повторять сначала. Паша поморщился от боли и держа на весу ногу неуклюже подпрыгивая выбрался на тропинку. Стаса на ней не было. Он крикнул еще раз. Вложив в крик всю силу. Ответом стало еле слышный скрип деревьев и почти не различимый далекий шепот ветра. Стало совсем тихо. Он даже почти не слышал своего дыхания. Паша крикнул еще раз, стараясь удержать себя от паники. И опять ему никто не ответил. Туман надежно заглушил его крик. Стаса нигде не было.

Пашка с ужасом подумал, что его друг находится где-то рядом, так же как и он во власти этого странного грязно-серого тумана. Он почти ощущал, как где-то рядом Стас отчаянно выкрикивая его имя, пытается нащупать своего внезапно пропавшего друга мокрыми от холодного пота руками.

Через пелену, застилающую разум, прорвалась спасительная мысль. Ну, конечно! Паша остановился и, ухватившись рукой за нависающую над его головой ветку, полез в карман за телефоном. Он ухватил затянутый в силикон пластик мокрыми, скользкими пальцами и ощутил легкую вибрацию откликающегося на его прикосновения устройства. Так. Теперь его нужно достать, но пальцы, лишь беспомощно скользили по телефону. Он с трудом просунул всю руку в узкий карман, скорее ощутив, чем услышав треск ниток. Это его сейчас не волновало. Пашка, наконец, ухватил телефон и радостно, рывком вытащил его из кармана.

Сияющий мягким светом, он описал короткую дугу, скрываясь в плотном тумане. Казалось, он летел неспешно, словно сверкающая на солнце чешуей мелкая рыбка, выскользнувшая из грубых рук рыбака, скрывающаяся в спасительных водах. Свет тускнел, пока телефон растворялся в сером мареве. Звука падения Пашка не услышал. Спасательный круг просто исчез, уплыв в неизвестность, будто его и никогда не существовало. И Пашка остался один по середине серого ничто.

Он стоял, ухватившись за мокрую черную ветку, издевательски - сострадательно похлопывающую его по голове, в такт дрожащим плечам. Холодная футболка прилипла к телу, холодя покрытую пупырышками кожу. Нижняя губа, слегка поросшая еще мягкими светлыми волосиками, истерически затряслась.

Паша закрутился на месте, глупо раскачиваясь на одной ноге. Он старался разглядеть хоть что-то сквозь серую хмарь. Услышать хотя бы отзвук, разрушающий эту страшную неестественную тишину. Она давила на него со всех сторон. Ему хотелось побежать. Плевать в каком направлении. Лишь бы покинуть это пугающее серое ничто. Его почти затопила волна паники, и он крикнул еще раз. Затем еще. Еще. Еще. Еще. Он кричал пока не охрип. Пока не заболело, не засаднило горло. Серая стена безмолвствовала. Пашке показалось, что он остался один в бесцветном киселе. Лишенный звуков. Запахов. Зрения. Даже его кожа, покрытая тонкой пленкой студеной воды, обожженная холодом утратила способность ощущать. Вокруг него было только серое безмолвие.

Паша застонал от бессилия. Он, раскачиваясь на одной ноге, с трудом держа равновесие, размахнулся и ударил туман наотмашь, в глупой надежде разорвать его. Рука прошла сквозь серую мглу не встретив никакого сопротивления. Он ударил еще раз. Почувствовав, что это приносит облегчение, продолжил наносить удары в пустоту. Он не мог кричать надорванным горлом, но мог бить. Паша отчаянно молотил туман, покрываясь холодной скользкой пленкой блестящей водной пыли. Он не видел своих рук, ног. Не слышал ничего. Даже далекой грозы и шелеста ветра, что еще недавно проникал сквозь туман. Только стук крови, хрип и тяжелое дыхание, обжигающее изодранную глотку. Наконец, он потерял равновесие и упал лицом вперед. Вскрикнув от боли, попытался подняться, но его руки заскользили по грязи, и Паша растянулся на мокрой земле. Сил у него не было. Он почувствовал, что раненая нога зарылась в жирную грязь. Сипло дыша, он тяжело перевалился на спину.

Паша лежал в грязи. Он смотрел через пелену слез на серое ничто, окружавшее его со всех сторон. Было холодно и мокро. Боль в ноге понемногу затихала. Его спутанные мысли разбегались, как крысы, напуганные стучащим гулким барабаном пульса. Он понял, что остался один, брошенный в этом бесконечном тумане, из которого нет выхода. Отчаянье нахлынуло на него с новой силой. Паша откинул голову назад, вдавливая ее в жидкую, истоптанную грязь и прохрипел из всех сил, утробный нечеловеческий зов, наполненный ужасом и одиночеством. Он ревел, как загнанный зверь, попавший в беспощадные зубья капкана, слышащий, как за ним в ночи идут охотники, воняющие потом, табаком и порохом. Туман поглотил и этот отчаянный призыв. Украл его и вернул звенящую тишину, наполненную болью в сорванном горле, жжением в раненой ноге и грохотом пульса в ушах. Он закрыл глаза и принял в себя парализующее отчаянье и смирение перед тем, что вскоре должно произойти.

Внезапно, ему почудилось, что кто-то из густой серой мглы откликнулся на его зов. Откуда-то из серой пустоты донесся едва слышимый тихий шепот, смутно знакомый, пришедший будто из полузабытого утреннего сна. Пашка прислушался. Его тяжелое дыхание с хрипом вырывалось сквозь сжатые сухие губы, заглушая и без того, почти не различимые звуки. Он застонал от отчаянья, не в силах справиться со своим телом… и вновь, теперь уже отчетливо услышал тихий вкрадчивый шепот.

Пашка попробовал затаить дыхание. Ему это с трудом и не сразу удалось. Паника, захватившая власть над ним, понемногу ослабила вожжи и он прислушался еще раз. Шепот. Он шел из густого тумана прямо перед ним. Будто кто-то находившийся буквально в паре метров от него бурчал что-то не разборчивое себе под нос. Ему даже показалось, что это голос Стаса. Ну, конечно же! Он вернулся чтобы найти его! Стас не мог его бросить! Наверное, он вернулся к дереву, где оставил друга и теперь, напуганный и озадаченный, сам пытается найти его в этом холодном и сером туманном царстве! Ему нужно было совсем немного потерпеть и не бежать куда-то в поисках Стаса!

Пашка нашел в себе силы, чтобы снова перевернуться на живот. Ногу скрутило острой болью, когда он подтягивал ее к животу. Это плохо. Он скорее всего занес грязь в рану. Викусик будет орать на него. Но это ничего! Главное — выбраться отсюда. Надо только встать и добраться до Стаса!

Он старался меньше дышать, чтобы не потерять направления на голос Стаса. Тот был совсем рядом. Ему даже показалось, что он увидел какое-то движение в серой мгле. Что-то прошло совсем рядом. В паре метров. Ему послышалось, как заскрипели задетые ветки.

И Пашка с силой оттолкнулся от земли. Его руки скрылись в холодной грязи. Мышцы задрожали от перенапряжения. Но он справился. Сел на корточки. Скривился от дергающей боли. Стараясь не опираться на больную ногу, оттолкнулся руками и начал выпрямляться в полный рост. Он нащупал в тумане ветку и ухватился за нее, пытаясь сохранить равновесие. Это далось ему не просто, и не сразу. Покачиваясь, он выпрямился в полный рост, ухватившись обоими руками за согнувшуюся почти до земли ветку.

Бурчание Стаса слышалось все отчетливее и ближе. Ему показалось, что оно доносится откуда то слева от него. Пашка вспомнил о тропинке. Наверное, она там. И Стас тоже. Он ходит по ней и зовет его. Туман заглушает звук его голоса! Точно!

Паша сделал шаг вперед, стараясь нащупать в тумане другую ветку. Но рука ловила пустоту. Он решился и выпустил ее из рук, дав взлететь вверх, сбрасывая прозрачные хрусталики капель и оборванных его рукой листьев. Ветка, зашуршав на прощанье, слегка царапнула его щеку и скрылась в тумане, словно полностью исчезнув из его мира. Пашка вздохнул и шагнул вперед, в серый сумрак.

Он сделал несколько шагов, размахивая широко раставленными руками, в надежде ухватиться за что-нибудь. Иногда, его пальцы зацепляли кончики ветвей и скользкие листья, но они были слишком далеко, чтобы дать ему надежную опору. Он шел на шепот. Стараясь меньше дышать, чтобы не потерять направление и снова не остаться одному в сером безмолвии. Раненая нога постоянно цепляла землю, причиняя дергающую боль, но он забывал о ней, слыша приглушенный туманом шепот, дразнящий его надеждой.

Порой, Пашке казалось, что совсем рядом, впереди, он ощущает движение чего-то большого. В тумане ему мерещились гротескные тени, со странными, причудливыми очертаниями. Несколько раз он почувствовал поток воздуха ударившего его в лицо. Словно кто-то стремительно пронесся рядом с ним. Туман зло шутил с Пашей, как будто стараясь сбить с пути, но он не останавливался, продолжая идти за шепотом, который то удалялся, то замирал на месте, давая догнать себя измученному человеку. Порой шепот затихал и испуганный Пашка останавливался и, затаив дыхание, вслушивался в туман, надеясь вновь услышать его. Когда голос вновь становился слышен, он бросался к нему, как утопающий к спасательному кругу.

Скоро вокруг все чаще стали попадаться низкие яблони, похожие на те, что росли вдоль тропинки. Паша немного обрадовался им, и надежда с новой силой разгорелась в его сердце. Он невольно поразился, как сумел далекой зайти, пока в панике сражался с туманом. Ему казалось — он узнает очертания повисших почти до земли ветвей, думал, что отдыхал под ними, пока шел со Стасом. Почти добрался до тропинки. Осталось немного! Эта мысль воодушевила Пашку, и он уверенно хватаясь за ветки, помогал себе хромать дальше, за приглушенным шепотом друга.

Впереди, совсем рядом, в тумане хрустнула ветка, спружинила и, шелестя, хлестнула его по груди. Он на мгновенье утратил равновесие, но балансируя на одной ноге, успел схватиться за нее, и удержаться, не упав в жидкую, холодную грязь. Он вцепился в ветку, переводя дух. Стас рядом! Это он отпустил ее! Пашка попробовал крикнуть, позвать друга, но голос опять подвел, и приглушенно хрипнув, судорожно закашлялся, обдирая гортань, словно наждачкой.

Он подтянул ветку к себе, пропуская ее над головой, когда что-то легонько ударило его по лицу. Пашка инстинктивно зажмурился и всхлипнул. Это было не больно, скорее неожиданно. Он ощупал невидимый в тумане предмет. Его форма показалась ему странно знакомой. Мягкая на ощупь. Слизкая. Липкая. Вытянутая… неужели? Пашка подтянул находку, поднеся почти к самым глазам, чтобы убедиться в реальности происходящего. Из тумана, перед ним показался потерянный им кроссовок, чисто отмытый от грязи и крови. На носке виднелась рваная дыра, в том месте, где он наступил на шило. Весь кроссовок был покрыт странной, липкой, омерзительной на ощупь прозрачной жижей. От нее пахло кислой капустой и перегноем.

Пашка убрал руку от кроссовка. Шнурки, как дохлые дождевые черви, свисали по его бокам. Они тоже были покрыты толстым слоем слизи. Она даже слегка тянулась вниз, стекая с них прозрачными тонкими сосульками. Пашка осмотрел кроссовок. Тот был плотно прижат, почти примотан, к яблоневой ветви тонкими, цепкими, черными побегами, переплетающимися с ней, опутывающих ее и скрывающихся в тумане, там, где она соединялась с невидимым стволом. Он осторожно дотронулся до странных, зазубренных листьев, похожих на змеиную чешую, плотно прилегающих к лозе. Его привлек их странный масляный блеск. Пашка коснулся пальцем одного из них, и почувствовал такую же слизь, что покрывала его кроссовок. Ему показалось, лист дернулся, как живой, и плотнее прижался к лозе.

Он попытался вытащить кроссовок, но тот плотно держался, и никак не хотел выбираться из плотного плена черных побегов. Хищные листья обернулись вокруг него, защищая свою добычу. Пашка разозлился, схватил его и рванул на себя, пытаясь вернуть доставшийся дорогой ценой кроссовок.

Острая боль обожгла его руку. Паша прохрипел и, подтянув ладонь к лицу, увидел, как по изрезанным пальцам стекает кровь. Она смешивалась с грязью, набухала на тонких и длинных порезах, сеткой покрывающих его руку. Пашка захрипел еще раз. Теперь в его голосе слышался ужас. Он не мог понять, как обычные листья могли сделать такое с его рукой.

Отпущенная ветка, шелестя, выпрямилась, исчезая в тумане. Пашка попятился. Что-то холодное и слизкое прикоснулось к его обнаженной стопе. Он бросился вперед. Ногу обожгло острой болью. Но на этот раз она была выше, почти под самым коленом. Пашка услышал треск ткани и почувствовал, как что-то ползет по его ноге вверх. Он попытался отпрыгнуть, но зацепился за корень и полетел вперед. По лицу больно хлестнули ветки. Он почувствовал, как острые листья ранят его кожу. Секут по закрытым глазам. Выдирают волосы. Боль захлестнула его волной, пенясь ужасом в его сознании.

Пашка уткнулся лицом в сплошной шевелящийся ковер из острых, неприятно гладких, покрытых слизью листьев. Они непрерывно двигались, то прижимаясь, то отстраняясь от тонких ловчих лоз, которые скользили по земле, неторопливо извиваясь, сплетаясь в клубки, как пробуждающиеся от спячки змеи. Несколько из них сразу бросились на него, обхватывая шею, притягивая голову к земле. Пашка рванулся, взвыл ослепленный новой волной агонии, когда острые лезвия листьев прорезали кожу. Лозы затрещали, разрываемые его весом. Он потянул сильнее, и они поддались, лопнули. На него брызнул обжигающий яд, смешавшийся с кровью из многочисленных порезов, Пашка не остановился и, шипя от боли, поднялся на четвереньки. Новые лозы попытались схватить его руки, но он вырвался и пополз прочь, обрезая ладони и колени об острые лезвия. Его алая теплая кровь обильно стекала из тонких, как нить паутины ран. Капли набухали на лохмотьях одежды, срываясь вниз, падая на алчущие их листья ловчих лоз.

Пашка попытался подняться. Несколько побегов плотно оплели его израненную ногу, вспороли одежду, иссекли спину. Он сумел оборвать их. Вырваться. Выпрямившись, он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Кровь заливала глаза. По плечу хлестнула лоза, рассекая плоть. Он упрямо пошел вперед, сжав зубы, прикрывая рукой лицо. Несколько раз его ноги пытались оплести, но каждый раз Пашка вырывался, обливаясь кровью из новых неглубоких порезов. Агония окрасила мир в бесконечный багровый туман, через который он шел под ударами плетей, обрушивающихся раз за разом на его спину и плечи. Хрипя, Паша, шатаясь, как пьяный, неуклонно шел вперед, истекая кровью из сотен порезов.

Ему казалось, что он прошел через вечность боли. Его ноги стали ватными, а руки покалывало от холода. В ушах звенело. Паша еле дышал, но продолжал идти. Он больше не чувствовал боли и страх, терзавший его отступил. Звуки притупились, а шепот заманивший его в ловушку стих. Он ощущал тупые удары лоз, и механически рвал их, не давая повалить себя на землю. Паша быстро замерзал. Холод и усталость смешались вместе, унося его в мягкую вату сонливости и забытья.

Чипа сегодня не придет. Снег, кружась, прилипал к стеклу. Наметал на козырек по ту сторону темного окна. За ним сиял огнями город, уже украшенный праздничными огнями. Он прижался лицом к стеклу, стараясь попасть на тщательно приклеенные снежинки, вырезанные из цветной фольги. Ему хотелось уйти домой, подальше от шума школьной дискотеки, потерявшей для него значение.

Лоза хлестнула по руке, зацепила за волосы, и запутавшись в густой шапке кучерявых волос, потянула в сторону. Он вырвался, даже не вскрикнув, когда едкая кровь Чернолоза попала ему на лицо, стекая по щеке, медленная, как слеза.

Чипа уткнулась ему в плечо, смотря, как на покрытой каплями спине Пашки устроилась огромная зеленая стрекоза. Она цепко ухватилась за кожу длинными лапками, и слегка покачивала крыльями совсем рядом с ее лицом. Паша скосил на Чипу глаза, любуясь ее плечами и тонкой шеей, почти скрытой черными, как воронье крыло, мокрыми после речки волосами. Его рука осторожно легла на ее бедро, наслаждаясь шелком холодной, покрытой пупырышками кожи.

Паша падал вперед. Две толстых, как удавы, лозы схватили его за ногу и тащили туда, где в тумане темнела, постепенно вырисовываясь огромная туша Чернолоза. Паша извернулся, схватил слабеющими руками их за острые листья и, сдирая кожу с израненных ладоней, скрутил, обжигаясь брызнувшим соком.

Розовый шлепанец покачивался на кончике изящной стопы, нависая над постепенно удаляющимся асфальтом. Ржаво скрепя, открытая кабина аттракциона поднималась вверх, унося их в небо, под самые верхушки отцветающих каштанов. Ее волосы разметались на его коленях, и он любовался карими глазами, полузакрытыми пушистыми ресницами. Она мягко дотронулась до его щеки и улыбнулась. Паша приподнял почти невесомую Чипу, и прикоснулся к ее губам, утопая в ее бездонных сияющих глазах, а розовый шлепанец полетел вниз, на встречу серому асфальту.

Он воткнул обломок доски, пробивая слой за слоем, сплетенное тело Чернолоза. Задыхаясь от горячей вони кислоты, он все глубже и глубже вдавливал ее туда, где под масляными листьями пульсировало красным огнем сердце монстра. Паша навалился всем весом на доску, искривив почерневшее от ожогов лицо.

Над многотысячной толпой с грохотом раскрылся огненный цветок, озарив небо миллионами сияющих капель. Зеленый. Фиолетовый. Красный. Золотой. Распался цветами и погас, давая взлететь в черное небо следующему бутону, которому только предстояло раскрыться. Вспышка разорвала ночь. Рев множества глоток заглушил грохот второго небесного цветка. Чипа, задрав голову, завороженно смотрела на небесные огни, отбрасывающие отсветы на ее курносое лицо. Толпа опять взревела. Он чуть сильнее сжал ее затянутые в узкие джинсы бедра, удобно устроившиеся на его широких плечах, и поднял голову вверх, любуясь игрой цветов на любимом лице.

Паша полз по грязи. Где-то рядом ревел разъяренный монстр, упустивший свою почти затравленную добычу. Слышал, как лозы прощупывают землю, пытаясь его найти. Он медленно полз вперед к чернеющим впереди сараям, волоча за собой истекающий кровью обрубок ноги. Над его головой трещали яблони, раздираемые яростью Чернолоза.

Огромная черепаха повернулась к ней животом, и Чипа прислонила руку к стеклу. Откинула голову назад, упершись ему в рубашку. Их окружала полутьма, освещенная мягким голубым свечением. Черепаха лениво оттолкнулась ластами и скрылась в глубине аквариума, уступая места двум другим. Чипа запрокинула голову и посмотрела ему в глаза, счастливо улыбаясь. И он осторожно прижал девушку к себе, сплетая свои руки с ее.

Паша привалился спиной к дереву. Сил уползать дальше у него не было. Во рту растекался железный вкус крови. Прохрипев, он собрал силы и повернулся лицом к монстру.

Он прижался губами к ее виднеющемуся из-под одеяла плечу. Она повернулась к нему, еще немного сонная, с полузакрытыми глазами. Паша осторожно поцеловал ее лоб, раздвинув носом упавшие на лицо волосы. Чипа фыркнула, смешно наморщив нос, достала из-под одеяла обе руки, и притянула его к себе, запустив тонкие пальчики в густые светлые волосы. Их губы встретились, и ее дыхание заглушило стук капель по стеклу.

Чернолоз, тяжело ступая, приближался к нему. Лозы оплетали ветки, разводя их в стороны, обламывая и сдирая листву. Туман скрадывал его очертания, и он казался огромным ожившим холмом, нависающим над Пашей. С его изорванной туши стекали ручейки едкого сока. Паша, скалясь и плюясь кровью, вонзил пальцы в землю и вырвал кусок грязи. Его рука поднялась, и ком полетел навстречу, надвигающемуся монстру.

Свет фонаря золотил ее лицо, когда она повернулась к Паше. Карие глаза, показавшиеся тогда огромными, поднялись и встретились с его небесно-голубыми. Он взял Чипу за руку, свободной от ее рюкзака ладонью. Она была влажной и немного подрагивала. Ему показалось, что Чипа уже поняла, что он сейчас скажет. Что сейчас произойдет то, к чему они вместе шли, с той самой школьной дискотеки. Он втянул холодный воздух осени, и ощутил, что его рука дрожит вместе с ее. Паша попытался улыбнуться, но не смог. Она смотрела неотрывно. Ком подступил к его горлу, не давая родиться самым важным в их жизни словам. Он стоял и смотрел на нее. Золото сеяло на лице Чипы, звездочками горело в ее огромных, бесконечно огромных глазах. Какие же они огромные. Чипа. Нет, не Чипа. Аня. Аня. Аня, я люблю тебя!