Избранник Домена

Они с трудом протиснулись через калитку, обдирая кожу об острые листья черного плюща. Переступив порог, парни окунулись в серый и вязкий, как клейстер, туман. Фонарик стал бесполезен. Его луч упирался в сплошную стену дымчатого серебра, окрашивая его в цвета кофе и молока. Стас выключил смартфон и убрал его в карман.

Они брели по еле различимой плитке, стараясь не сойти с нее, опасаясь окончательно заблудиться в тумане и больше не найти дороги. Туман становился все плотнее, порой сгущаясь на столько, что если бы не вес друга на плече, Стас решил бы, что он остался совсем один. Было очень тихо. Порой он не надолго останавливался, чтобы отдохнуть самому и дать немного постоять Паше. Тот осторожно приваливался к растущим у тропинки деревьям, скрываясь в тумане, и Стасу приходилось брать его за руку, чтобы окончательно не потерять Пашу в густой серой хмари. Они молчали. Все уже было сказано и Стасу не хотелось возвращаться к этому, а Паша явно молчал, жалея, что влез не в свое дело. По-крайне мере Стас так считал. Паша дергал его за руку и они продолжали идти по бесконечной замощенной плиткой и битым кирпичом тропинке.

Так повторялось раз за разом. Стас постепенно втянулся в этот странный и рваный ритм. Усталость понемногу прошла и ему стало легче двигаться сквозь серое серебро. Казалось, что он шел где-то глубоко под водой. Преодолевая грудью почти неосязаемое течение, гнавшее туман все дальше и дальше. Медленно проявляющиеся ветви раскидистых яблонь были покрыты сияющим серебром и выглядели неподвижными, как водоросли в застойной воде. Даже звук их шагов и хриплое дыхание Паши, казалось приходили издалека. Словно через забитые ватой уши.

Мимо него проплывали, то появляясь из сумрака, то растворяясь в серебре обрывистые очертания деревьев. Их длинные тяжелые ветви, покрытые мокрой листвой, походили на косматые брови невидимых чудовищ, тихо спящих среди мягких перин тумана. Некоторые напоминали остатки разбитых кораблей-призраков с изодранными, проломленными бортами, с обнаженными ребрами разваливающихся шпангоутов, и гниющими остатками парусов. От них веяло плесенью и смрадом разложения. Порой, Стасу казалось, что в тумане он видит чьи-то бледные, лишенные крови лица, покрытые причудливой сеткой чернушных вен, с зашитыми грубыми стежками веками. Губы, вылепленные из чуть розового воска медленно шевелились, издавая тихий шепот, сливающийся с еле различимым шелестом черной, как смоль, листвы, так похожей на змеиную чешую. Он шел не останавливаясь, стараясь беречь дыхание. Ему казалось, что туман уже полностью заполнил его легкие, и он дышит теперь только этим странным тусклым серебром. Стас смотрел на проявляющиеся странные фигуры чудовищ, бредущих в таком же полусне вдоль его тропинки. Они появлялись из тумана на мгновенье, чтобы потом или раствориться в нем, не оставив и следа, или обратиться ветвью, согнувшейся в глубоком поклоне под весом тяжелых капель, сияющих небесным серебром.

Постепенно, его слух привык к необычному звучанию тумана. Тихий, вкрадчивый шепот завладел его слухом, заполнив собой гнетущую пустоту. Осторожно, нежно, почти интимно он прикасался к его уху, неторопливо проникая в него все глубже, затекая в разум, растворяясь среди вялых обрывочных мыслей, как тонкая белая струйка сливок тает на поверхности черного горячего кофе. Шепот лился сквозь него, как едва ощутимая мелодия, рожденная неторопливым прикосновением чутких пальцев к серебряным струнам невидимой арфы. Он вымывал его тяжелые думы, растворяя их в себе, забирая с собой все оставшееся, то, что тяготило, что заставляло страдать. Шепот заполнял, подхватывая измученное тело, как опытный партнер, ведущий в неспешном медленном танце кувшинок в застойной воде мертвого пруда. Слегка покачиваясь, как от едва ощутимого подводного течения, он брел в полусне по тропинке мимо чудовищных видений, окружавших его. Чернеющие в сером серебре колоссы шли рядом с ним в сверкающей дымке. Меж их ног, похожих на причудливые колонны древних храмов, беззвучно плыли лишенные плоти призраки его памяти, озаряющие мертвящим светом сонм марширующих тварей и полуразложившихся мертвецов. Бесшумная процессия ожившего кошмара протекала рядом с ним, не смея приблизится к тропинке, окаймленной ажурной оградой из черного плюща и мертвых лиц, светлеющих в нем, как белые огни на болотах, заманивающие путников в трясину. Бледные губы шевелились, наполняя туман мертвыми голосами, монотонно нашептывающих о вечном забвении в нежном серебряном сиянии. Убаюканный, он шел мимо тающих в тумане лицах друзей, слепо смотрящих ему в след зашитыми глазами, провожаемый отзвуком их лишенных жизни голосов, влившихся в призрачный хор, несущий его прочь.

Вязкие объятия тумана оставляли на нем легкую серебристую пыль, сияющую россыпью брильянтов. Спустя удар сердца, она тускнела и таяла, оставляя за собой лишь мокрый след. Влага, смешиваясь с потом, вытягивала из тела тепло, отягощая его и без того сырую одежду, но ему было совсем не холодно, и его ноги не чувствовали усталости, а ноша казалась все меньше и легче. Наполненное скрытой болью дыхание друга растворилось среди серебристого тумана... Когда он успел стать таким красивым? Когда он утратил неприятную глазу серость? Почему стало так светло? Он уже не мог ответить на эти вопросы. Они не задерживались в его голове. Даже сами вопросы, повисали в его сознании, как неокрашенные поплавки на туманной утренней рыбалке, почти невидимые и бесполезные. Он постепенно терял нить своих рассуждений, утратив счет времени и шагам, переставал задумываться о происходящем и мысленно слился со светлым, почти белым серебром этого странного мира, в котором совершенно внезапно очутился. Все, что ему оставалось — это медленно плестись через завесу, по едва заметной под ногами мокрой траве, удаляясь все дальше и дальше от мощенной плиткой дорожки.

Он двигался сквозь серебряный мир, вместе с приливной волной лишенных плоти призраков и чудовищ, входя в их странный плавный ритм. Не сталкиваясь с ними, не соприкасаясь с их почти бесплотными в тумане телами, а просачиваясь сквозь них, путник брел дальше и дальше. Черная ограда из острых, как бритва черных листьев и шепчущих голов уже скрылась в искрящихся сумерках. Он не заметил, как преодолел ее. Только, шепот, настойчивый и нестихающий все продолжал звучать в его голове, пока он раскачиваясь шел среди кошмаров, удаляясь все дальше и дальше в сияние Великого Океана Душ.

С каждым шагом его тело было все легче. Дыхание стало спокойным, и он выпрямил спину, не понимая почему он не сделал этого раньше. Ему было тепло и уютно в искрящемся всеми цветами радуги серебре, окружающего его со всех сторон. Лишь тяжелая и грубая одежда сковывала его плавные движения, будто покрытая застывшим цементом. Он попробовал снять ее, но она не поддавалась, цепляясь за него, прилипая к телу. Путник рванул ее с себя, почти наслаждаясь ее треском, ликуя от приходящего чувства пьянящей свободы. Испытав на мгновенье яркую, как росчерк крови на белой простыне, эмоцию, он не смог удержать ее в себе, и она подхваченная потоком шепота унеслась от него прочь, сливаясь с другими, затухающими, как падающие звезды, чувствами.

Избавившись от обуви, он отбросил телефон и легко, как во сне, почти паря, устремился к серебряной дымке, искрящейся где-то впереди, среди белого ничто. Чудовищные образы побледнели, потеряли плотность и остались лишь, чуть различимыми контурами, намеками на свое существование. Сияние же становилось все ярче. Оно проступало сквозь пелену, подобное солнцу, укрывшегося за серебряную тучу. Манило к себе, как одинокая свеча мотылька в глубокой ночи.

Он шел все быстрее, стараясь бежать, лететь, чтобы успеть слиться с Сиянием, что, дразня, омывало его теплом, то удаляясь, то приближаясь к нему. Путник отбросил все, что мешало ему, что замедляло полет. Ощущая, как само физическое тело стесняет его. Хотелось сбросить все это не нужное мясо, такие твердые, негибкие кости, содрать нечувствительную к новым ветрам кожу, слить вязкую, как гудрон, кровь, освободиться, как змея, сбрасывающая старую шкуру. Переродиться в единый сплав энергии и воли, несущей его сквозь торжественно гремящее крещендо шепота, заглушавшего биение сердца. Отбросить пустую сухую оболочку, как бабочка, вырывающаяся из кокона прежней формы. Чувствуя, как натянувшись трещат путы из кожи и жил, так крепко держащие его в клетке плоти, путник рвался вперед, таща за собой свое тело, как старый рюкзак, наполненный хламом и сожалениями.

Он познавал, как в лишенном чувств и эмоций Я, в глубине набирающей силы души загорались, обжигая его сущность маленькие огоньки, похожие на крошечные солнца, сотканные из лучей и серебряных нитей.

Они впитывали отблески горящего перед ним сияния, жадно поглощая сверкающие струи. Их поверхность бурлила, взрываясь протуберанцами духовного огня, под ней, сквозь прозрачный слой текущих рек пламени, проступала сложная паутина узоров и символов, чей смысл ускользал от него, а сама их форма и вид причиняли страдания. Они танцевали, оплетая ядра силы, переползая, как змеи, с одного на другое, то погружались в расплавленное серебро, чтобы снова всплыть и преобразиться. Путник продолжал нестись к Сиянию все сильнее и сильнее натягивая путы плоти, наслаждаясь их скрипом и постепенным растяжением.

Сверкающим солнцем Сияние предстало перед ним, всплывая из белого ничто, поднимая огромные волны лишенные теней, искажающие пустоту самого сердца Великого Океана Душ. Невообразимо большое, оно величественно поднялось из бескрайних вод белого ничто. Сотканная из еле сдерживаемых энергий космической мощи сфера парила перед ним, подобная великому светилу. По ее покрытой бурями серебряного пламени поверхности, пробегали облака из сверкающей кристаллической пыли, столь твердой и острой, что могли лишь прикосновением изодрать душу, стереть само существование. Искаженные прерывистые нити, пронзающие Океан Душ, переливались радугой, струнами звеня в хватке релятивистских сил. Омываемые сияющей радиацией они искрились, то до предела растягиваясь, то свободно повисая. Нити, слепо ощупывали ничто в поисках сосуда, способного принять, то что могло быть заполнено мощью. На прозрачной поверхности, покрытой растрескавшимся от жара стеклом, выступала поднимающаяся из глубин, похожая на кипящее олово, лава. В огромных промоинах, способных вместить целые страны, среди белого огня плескались платиновые змеи, чью чешую покрывал сложный узор из глифов, сакральной геометрии и символов. Поднимаясь над бушующей стихией они горделиво застывали, давая узреть мудрость, начертанную на их совершенной плоти, потом, они с катастрофическим грохотом падали в пламенеющую пучину, поднимая гейзеры расплавленного металла, исчезая навсегда. По стеклу, огибая промоины, петляя и причудливо изгибаясь, бежали ленты из безупречного палладия гравированные, похожими на запутанные лабиринты стихами, воззваниями и пророчествами. В глубине, под почти непрозрачной поверхностью, в бьющихся об нее пламенных торнадо все явственнее и ощутимее проступала форма, укрытая в глубине исполинской сияющей сферы. Ее острые, как кромка обсидиана, правильные грани контрастировали с бурлящим хаосом серебра. Похожая на сложный многомерный кристалл, форма парила среди буйства стихии, заточенная в сферу, как древнее насекомое в янтарной слезе. Там, в огненной глубине под толстым стеклом, в кристаллической тюрьме скрывалось не постижимое ни разумом, ни душой четырехединое изначальное существо, родившееся с первым ударом пульса Вселенной — Истинный Домен. Вещество, Дух, Пространство и Время не разрывно слившиеся в единую мыслящую форму, заточенную в кристалле, выращенному из сверхсжатых полей сил, что сотворили все сущее. Домен пульсировал, сотрясая Океан могучими волнами серебряного пламени, несущими его мощь сквозь белое ничто.

Обрушившись на путника прибоем, они омыли его оболочку, истончившуюся до утратившей сходство с физическим телом мыслеформы, изгоняя забытье, пробуждая от оцепенения. Шепот вскрикнул на визгливой ноте и затих, вырванный из его Я, удерживаемого от распада только обретенной волей.

Все новые и новые волны опускались на него, очищая уже опустошенный от скорби и привязанностей сосуд мыслеформы, превращая его с каждым ударом в Душу. Они изгоняли из него все ненужное, чтобы освободить место для горящих в нем солнц. Давая им место для роста. Путник ощущал их расширение. Нарастающую мощь, способную вырваться из под контроля и выжечь его Душу.

Впервые с тех пор, как вступил в туман, он осознал себя, почти лишенного плоти, среди ужасающего величия Океана Душ. Испытал мгновенье паники, и тут же ощутил, как распадается его Я, под диссонансом животного страха и очищающих волн Домена. Как захлебывающийся в воде, он заметался, стараясь вернуться в тело, спрятаться в нем, как испуганная черепаха, чтобы прервать рост разрывающих его существо солнц. Но он уже зашел слишком далеко. У него больше не было иного пути, как закончить свое преображение. Теперь ему оставалось, лишь собрать свою волю в кулак и пережить момент обретения новой сути. Он должен был справится с собой.

Исполинская сфера, изначального Домена, источника всех Душ, Идей и Смыслов заслонила белое ничто, устремив к нему тонкие сверкающие нити, вплетающиеся в его Я. Сияние наполняло ядра растущие в его душе, заставляя их кипеть, пульсировать, освещая его тонкую оболочку изнутри. Они терзали Душу, обжигая и растягивая ее. Волны накатывали на него, играя с ним, как с щепкой, а он старался подавить свой страх и сохранить свою Душу от печальной участи. Сомнения и страх грызли его. Растущие солнца сжигали его изнутри. Он делал усилия одно за другим, чувствуя как теряет свое Я.

Четыре солнца горели в нем, пока его Душа трепетала, как пламя спички на осеннем ветру. Они стали нестабильны, их гладкая прозрачная поверхность, потускнела, а омывающее ее пламя приобрело кровавый оттенок. Они покрылись волдырями, трещинами. Шипели, вибрируя под ударами невидимого прибоя. Змеящиеся символы исказились, в них вплеталось нечто омерзительное, оскверняющее их изначальное значение. Словно наполняя их ядом, превращая в антитезу самим себе.

Он услышал тихий вкрадчивый шепот, вновь вернувшийся к нему. Из-за его спины из белого ничто показались тени огромных чудовищ, бредущих сквозь серо-серебряный туман. Он ощущал их присутствие и его Душа наполнялась все большим и большим ужасом. Его разрывало от волн и энергии солнц, прорастающих в нем. Он видел, как искажается суть дара Домена в его Душе. Как сквозь пламя проступают новые символы из запретного языка, чьи звуки не могут произнести уста смертного, лишенного демонической сути. Как они пожирают паутину изначальных символов, дарованных ему Доменом. Шепот нарастал, упрашивая его сдаться и позволить увести его прочь, в серый туман, в вечный покой, откуда не будет возврата. Остановить мучения. Отдаться тихому сну. Свобода от плоти и разума. Вечное ничто, до полного растворения в небытие. Путник собрался с силами и отбросил его соблазнительные посулы. Шепот отступил, но снова нахлынул на него, издевательски и торжествующе вкручиваясь в него, подобно буру.

Он попробовал сосредоточиться на том, что дарует покой. Из глубины, почти лишенной памяти Души поднялся на поверхность еле заметный Образ. Светлые волосы. Чуть зеленые глаза. Призрак улыбки на усталом лице. Тепло и воспоминание о заботе и любви. Он потянулся к ней. Спасаясь от забвения. Стремился к ее теплу. Воспоминания о ее нежной руке и мягком голосе наполнило его тишиной, оградив от марающего Душу гнусного шепота. Он снова обрел нечто, что могло удержать его от распада. Едва незабытую причину выжить. Вернуться. Путник почувствовал, как пульсация солнц становится спокойнее и ритмичнее. Волны, только что таранящие Душу, лишь покачивают его на своих могучих плечах. Он снова обрел стабильность и сосредоточился на образе, отгораживаясь им от того, что пришло из тумана.

Легкое свечение окутало его Душу. Оно успокаивающе укрыло растущие солнца от липких объятий шепота, что впустил ненароком поддавшись панике. Волны летящие от Домена, вновь очищали его, давая место для роста ядрам его новой сути. Тень отступила. Усики тумана вновь растворялись в белом ничто, а тени уродливых созданий меркли и стирались, растворяясь в нем.

Образ словно зеркало плыл перед ним. Такой родной и близкий. Он потянулся к нему, питаясь от него спокойствием. На путника нахлынуло тепло. И он принял его с благодарностью, спасенного от жажды среди песков...

Волна ударила внезапно, сокрушив и наполнив ужасом. Его чистый сосуд для растущих ядер был заполнен Образом, дарившим ему тепло и защиту. Пульсация ядер сошла с ума, обжигая его изнутри. Образ вспыхнул и вдавил растущие солнца отталкивая их от себя. Он помутился, искажаясь от жара серебряного пламени. Шепот ворвался в него, как ветер распахивающий окна. Туман, клубясь, хлынул в белое ничто. Путник беззвучно закричал несуществующим ртом, от раздирающей боли и ужаса.

Образ, даривший столь многое, исказился. Волосы утратили свет и истончились. Зеленые глаза помутились пленкой алкогольного безумия, как в калейдоскопе, сменяясь фанатичным блеском. Ласковый голос треснул, наполняясь грязью и скверной. Сухая и холодная рука оттолкнула его в туман, во власть бушующих волн и вкрадчивого шепота.

Он падал в ничто, теряя контроль над трещащими, рвущими и сжигающими ядрами. Шепот плетью хлестал, причиняя страдания, сотрясая и оскверняя его. Искаженный Образ плевался ядом, борясь за место в его Душе с теряющими стабильность ядрами, чья поверхность стремительно покрывалась отвратительными пятнами нечестивых символов. Туман скрыл Домен и тот, лишь смутной тенью проступал сквозь него. Уже не сияющие волны серебра, расширяющие Душу толкали путника, а обретающие плотность чудовищные колоссы топтали и пинали его, падающего в небытие.

Он почти потерял себя. Не оставив места для своего Я. Отдал его место ложному Образу. Придумав то, что не познал сам. Ложью наполнив свой бесценный сосуд. Почему? Разве у него нет ничего, что может дать причину уцелеть? Или ему стоит поддаться шепоту и нырнуть с головой в туман. Обрести покой? Соблазнительно? Он знал ответ.

Он будет жить. Он сохранит свою Душу. Он получит то, что Домен готов ему дать. Почему? В чем причина? Зачем принимать страдания, когда можно исчезнуть? Отступить и скрыться во тьме навсегда, оставив сожаление? Но... это забвение? Это не сон? Это смерть?

Он будет жить. Он не хочет умирать, а значит хочет принять страдания, чтобы жить дальше. Чтобы преобразиться. Эти мучения — его желание и его выбор. Не навязанный никем. Он хочет жить. Не ради выдуманного Образа. Больше никакой лжи.

Он хочет жить для себя. Потому, что он сам так решил. Он отрицает ложь, ради которой жил и боролся раньше. Он принимает Истину. И изгоняет все, что ей противоречит. Оставляя лишь себя и серебряный свет горящих ядер. Он выбирает силу. Он отвергает слабость. Он остается один. Потому, что сам так решил.

Он отбросил почти растаявший под пламенем Ложный Образ, освобождая места для обезумевших ядер. Путник не стал смотреть, как придуманный и вскормленный годами ложных воспоминаний Образ тускнеет и растворяется в тумане, погружаясь все глубже и глубже в небытие. Он закрыл свое Я от мерзкого шепота, больше не придавая ему значения. И удивился, когда тот затих, потеряв питающее его выдуманные чувства. Шепот пытался цепляться за него, и в нем почувствовался голос ничтожества, что повредил его физическую оболочку, но путник не испытывал к нему гнева или обиды. Он больше не испытывал ничего. Тени прошлого, что были колоссами в тумане, расплылись роршаховскими пятнами, стираясь навсегда, лишившись своей силы и плотности. Озаряемые призрачным светом мертвецы, рассыпались прахом, подхваченного серебряными волнами Домена, чье величавое Сияние вновь прорывалось сквозь грязную серость тумана.

Он подставил себя ударам прибоя, позволяя им очистить сосуд от испачкавших его низких вибраций, оставленных человеческими чувствами. Путник разрешил им трудиться, расширяя вместимость его Души, давая место для роста равномерно пульсирующих ядер. Он захотел, чтобы скверна ушла из паутины символов, и испытал оттенок радости от духовного труда. Но тут же отбросил ее, ощущая, как волны вздымаются вокруг его Я. Он больше не позволял ничему заполнять его Душу, оставляя место для роста четырех кипящих солнц, сияющих благородным серебром.

Огромная масса Домена нависла над ним. Тонкие сверкающие нити пронзили Душу, выжигая в ней многомерный контур, заключивший в себе почти сформированные ядра. Он корчился от боли, когда жесткие линии строящейся в нем структуры пронзили его, терзая его сущность холодными гранями. Будто под кожу, продираясь сквозь мышцы ему вгоняли промерзший лом. Он удерживал себя на грани сознания, позволяя Домену кромсать, ломать, сокрушать, перестраивать, кроить, изменять его Душу. Вечность боли на грани беспамятства. Холод и пламя. Разрушение и созидании. Принятые добровольно. Ради жизни. Ради силы. Ради себя. Он терпел, принимая боль. Любуясь, как преображается его Душа, чтобы принять в новый геометрически правильный контур, напоминающий сложно ограненный бриллиант, пульсирующие ядра его Силы. Грань за гранью. Символ за символом. Пока контур не будет завершен. Он утратил чувство времени, но не в том липком забытье тумана, а в осознанном принятии яростной силы, обрушенной на него Доменом в сердце Великого Океана Душ.

Взрыв агонии пронесся по нему, когда все четыре ядра разом вспыхнули, заполняя трещащий от их совокупной мощи клетку, в которую превратился сосуд, бывший его Душой. Не сравнима ни с чем, испытанным ранее, она охватила его, расплескиваясь текущими, как вода, серебряным огнем, облизывающим внутренние плоскости контура преображенной Души. Многогранник вспыхнул, сияя. Его пульсирующее, завихряющееся свечение меркло перед величием Домена, но в нем угадывалась подобная структура, и в ней, как море, отраженное в капле воды, чувствовался отзвук его подлинной мощи. Ядра ревели, сдерживаемые клеткой, и их ярость наполняла путника мучительной болью. Они сражались в нем, стараясь вырваться наружу, чтобы сжечь того, кто посмел украсть их свободу. Многогранная клетка стойко принимала на себя их удары, вытягивая из них излишки силы. Символы, вплетенные в ядра вспыхивали, извергая серебряное пламя. Оно обрушивалось на стены тюрьмы, чтобы через мгновенье затухнуть, бессильно расплескавшись по ним. С каждым разом пламя становилось все более бледным, его всполохи менее яростными. Острая обжигающая боль сменилась приглушенной ноющей, напоминающей разодранную, но уже заживающую рану.

Одно за другим ядра затихали. Смиряясь судьбой вечного пленника многогранной клетки, что была Душой путника. Их поверхность теперь лишь слабо светилась, и они парили внутри кристалла, как пойманные светлячки. По мере того, как они остывали, принимая свой удел, боль в душе путника затихала, оставляя после себя только усталость и холод. Когда последнее из ядер остановилось и покорно замерло, он тихо застонал, и его бесплотные губы зашевелились, торжественно произнося незнакомые ему слова на мертвом языке его былого мира:

Et quod est superius est sicut id quod est inferius, ad perpetranda miracula rei unius

(И то, что вверху подобно тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единого)

Смолк последний звук, древнего по человеческим меркам языка, и путник, обессилев, провалился в серебро, безвольно летя сквозь ничто, покидая Высшие Измерения. Он падал все глубже, удаляясь от горящей сферы Истинного Домена, туда, где серая, напоминающая туман, плотная, густо пропитанная сырой маной, материя Нижнего Астрала втекала в Осколок материального мира, через многочисленные трещины в его стенах.

Он возвращался в свое физическое тело, исцарапанное ветками, замерзшее, полуобнаженное, скрючившееся в грязи. Тонкая, сияющая, как паутинка на летнем солнце, путеводная нить соединяла его перекованную Душу и еще слабую неготовую плоть. Она тянула ее вниз, таща сквозь туман, освещенный тусклым огнем остывающих ядер только сформированного Духовного Домена. На них, уже почти не различимо, серебрились сложные символы и глифы. И только самый внимательный глаз, мог заметить затесавшийся среди благородного серебра, блеклый, почти свинцовый, ряд символов, притаившийся на одном из ядер. Они разительно отличались от своих соседей. Изломанные, нечеткие, покрытые трещинами и сколами символы переплетались в странном танце с их благородными и стройными соседями.

Пока Стас падал в свою плоть, ядра окончательно остыли и слились с его Душой, растворились в ней, ожидая, когда их наполнят святой мощью и призовут к сотворению Чудес.