Глава 40.0

— Это и правда был традиционный токкэби?

— Мне так кажется.

— Но корейские токкэби ведь вымерли…

— Нет такого правила, что они не могут родиться заново.

– …

Наступило недолгое молчание. Пэк Муджин посмотрел на звёздное ночное небо и пробормотал:

— Какой-нибудь безумец, должно быть, задаётся вопросом, кто создал токкэби в наше время, не так ли?

— Вы неправильно поняли.

— Разговоры с тобой заставляют меня многое понимать неправильно.

— Это лишь ваше воображение.

— И это тоже правда.

Дождя не было, но в саду на крыше всё ещё слышался звук капель. Слабый, едва уловимый, будто цепляющийся за уши. На крыше двадцать пятого этажа было так безмятежно, что даже летний ливень казался бы здесь неуместным.

— Я не знаю, как был создан этот токкэби.

— Может, его кто-то искусственно создал?

— Этого я знать не могу.

Токкэби появляются по разным причинам.

— Возможно, он возник из-за того, что за ним очень долго наблюдали сквозь переплетённые узы.

Из старых предметов или инструментов. Или из растений, особенно из природных объектов вроде деревьев, где обитают духи. Из сгустка энергии инь или из брошенных вещей.

Но этот…

– …

…Говорить об этом ещё слишком рано.

— Слишком много времени прошло, чтобы восстановить события невидимых эпох, не так ли?

— Верно.

— Кто бы мог подумать, что в наши дни может родиться молодой токкэби?

— Так сказал председатель.

— Он лишь не исключал такой возможности. Молодой человек из рассказа Сонхэ исключительно добр и честен. Такое обычно не свойственно лабиринту, обретшему самосознание.

— Это правда.

— Подумать только, токкэби в наше время — это удивительно.

Будь то предмет или живое существо, в современную эпоху никто не вкладывает столько души. Такой дух и энергия собираются крайне редко.

— Традиционные токкэби — практически вымирающий вид.

–– …

— Или ты думаешь, этот старик опять несёт чушь?

— Вы неправильно поняли.

— За десять минут я уже дважды неправильно понял.

— Да.

— Наглец.

— Но, будучи вымирающим видом, ни один токкэби не обрадуется такому ярлыку.

— Их всё равно всего двое.

— Но в Азии, особенно…

— Я не считаю чужеземных низших духов за токкэби.

— Если бы чужеземные низшие духи это услышали, они бы пришли в ярость.

— Значит, они и вправду низшие духи.

Корейские токкэби ценят обещания и верность. Они простодушны, игривы и любят людей настолько, что живут среди них. Они любят алкоголь, свиней и гречиху и живут по честным правилам. Хоть они и не так наивны, как в старых сказках, они всё же духи.

— Токкэби отличаются от заморских призраков, страдающих от проблем с управлением гневом.

–– …

— Какой глупый вид.

— Кажется, они вам нравятся.

— Редкие и особенные вещи заслуживают своей ценности.

— Что же было редким, а что — особенным?

— Ну…

Если выбирать что-то, что легко сказать:

— Они относились ко мне как к человеку.

— Вы были человеком?

— Не знаю.

— Не может быть…

Драгоценное дитя Пэк Муджина спросило:

— Вы были человеком?

Это был тот же вопрос, что и раньше, но смысл его был иным.

— Сонхэ сказала, что на вид юноше было лет двадцать. Если подумать, что кто-то в таком возрасте стал токкэби, это… Да и вообще, чтобы люди становились токкэби…

— Его душа казалась необычайно глубокой и чистой, какой бывает душа у доброго человека.

Пэк Муджин цокнул языком.

— Когда стареешь, чего только не наговоришь.

— Это…

— Я так говорю, но это не точно. Годы, проведённые в этом отеле, не сосчитать. У меня болели глаза, поэтому я их закрыл.

— Значит, он был в заточении?

— Он был заперт.

— Кто мог такое сделать?

— Думаю, это был первый владелец этого лабиринта, но я не уверен.

Там было так много всего, что можно было увидеть, потрогать и почувствовать. От многослойных криков и воплей болели уши, а от плоти жизни и смерти, трепещущей на каждой стене, кружилась голова.

— Сонхэ сказала, что он казался единственным человеком здесь.

Именно так.

— Это понятно.

Среди всего этого хаоса он один сохранил свою человечность.

— Похоже, его принесли в жертву, и всё же он стал токкэби. Довольно забавно.

–– …

— Этот лабиринт был создан не просто путём резни. Нужно глубоко изучить и приложить немало усилий, чтобы сделать его настолько хаотичным.

Если кто-то и сотворил подобное, то у него наверняка было конкретное место на уме. И всё же, поскольку обстановка в основном не была корейской, полной уверенности быть не могло. Пэк Муджин привёл свои мысли в порядок.

«Один как двое».

Будь то лабиринт или отдельная личность, такой результат никогда не бывает обычным.

— Надеюсь, он останется в хорошей сохранности, если это возможно.

— Да.

— Тебе это кажется утомительным?

— Вы не так поняли.

— Надеюсь, на сегодня недопонимания закончатся на пяти.

— Я запомню.

Дети Пэк Муджина обычно либо избегали его, либо стремились поглотить.

— Это корейский лабиринт?

— Это тоже неясно. Все действующие лица выглядят как восточные азиаты, но это можно изменить по желанию. Примечательно то, зачем они это сделали.

— Полагаю, совладелец.

— Если он кореец по внешности и поведению, то и суть его должна быть корейской. Вы нашли в записях юношу по имени Ли Ёну?

— Нет.

Какой досадный ответ.

— Нигде?

— Никаких записей.

— Может, это был не человек, а человекоподобный токкэби? Если Ли Ёну никогда не существовал, а это новорождённое существо, тогда…

— Тогда в нём не может обитать человеческий дух. Токкэби, которому меньше ста лет, вряд ли обладал бы такой человечностью. Если бы молодой токкэби развил зрелые социальные навыки, этому не было бы оправдания.

— Но если записей о таком юноше не существует…

— Их стёрли.

Пэк Муджин был поражён.

— Разве не удивительно? Столько усилий было приложено, потому что он был так ценен. Один человек, Ли Ёну, был настолько ценен, что его тщательно стёрли из мира.

–– …

— Что вы думаете?

— Вы не так поняли.

— Да.

— Теперь остался только один. Лучше не злоупотреблять им.

— Я буду сдерживаться.

— Хорошо.

Пэк Муджин перевёл взгляд на сад на крыше.

Безымянные цветы и деревья создавали изящную гармонию. Освещение подчёркивало очарование ночного сада, и, хотя не было темно, звёзды сияли пронзительно ярко.

Вдоль садовой дорожки бежал узкий ручеёк. В нём плавали маленькие гольяны.

 «Живые, но увядшие, словно мёртвые».

Значит, это тоже лабиринт.

Цветы, проросшие из костей, шептали о покое, настолько глубоком, что он казался почти жестоким.

— Он сломлен.

— Молодой токкэби?

— Он впитал в себя весь хаос этого лабиринта.

Что он думал или как действовал, было неизвестно.

— Поэтому в этом лабиринте, в этом отеле, так спокойно. Он в одиночку поглотил все эти крики и боль, обеспечив эту чистоту и мягкость.

Это был рай, в котором молодой токкэби был раздавлен в пыль, чтобы существовать.

— Сюда заглядывают всевозможные призраки. Много и чужеземных мелких духов. Он достаточно утончён, чтобы их усмирять, но при этом хрупок. Один чих — и он умрёт.

— Чих… вы шутите?

— У меня нет к этому таланта.

–– …

— Вы ругаетесь?

— Нет.

— Дитя, ты очень сострадателен.

Он говорил скупо, его голос был скорбным, тронутым трагедией юноши, которого он никогда не встречал.

Пэк Муджину не хватало подобных качеств.

Всеобщей человеческой ответственности, эмоций или душевных мук.

— Не будь таким.

Иначе ты тоже сломаешься.

Пэк Муджин всегда боялся, что то, чем он дорожил, рухнет, сметённое незначительными эмоциями.

Это была привязанность к тому, чему он не мог сопереживать.

— Подводя итог, молодой токкэби, возможно, когда-то был молодым художником, захваченным лабиринтом, который был систематически построен на крови и боли.

— Даже художником?

— Материал был настолько ценен, что его нужно было стереть из мира. Трудно представить, чтобы такой материал не был художником.

— Все художники, которых я знаю, были похожи на председателя.

— Вы имеете в виду, что у них был плохой характер? Что тот добрый, прилежный юноша никак не мог быть архетипом падшего художника? Вы это хотите сказать?

–– …

— Снова недопонимание.

— Ах ты, негодник.

Но он понял. Художники, которых он знал, были гордыми, эгоцентричными и высокомерными. Одержимые своим, они были «художниками».

«Так что с точки зрения молодого токкэби, он вряд ли мог видеть в том человеке художника».

Некоторые художники помогают людям, но они часто представляют собой замкнутую касту, которую новичку трудно понять.

— Как бы это объяснить, чтобы дитя поняло? — ровным тоном произнёс Пэк Муджин.

— …Он проявлял талант.

— Какой именно…

— Его умение обращаться с людьми было поразительным.

Казалось, эти глаза пронзают Пэк Муджина насквозь, уши впитывают каждый звук. Нос, рот, кожа и неведомые чувства анализировали его в одно мгновение.

«Слишком искусен в общении с людьми для новорождённого токкэби».

Пэк Муджин видел в нём сходство с собой, но в то же время они были в корне различны.

«И этот колокольчик».

Золотой колокольчик, который использовался, чтобы звать и отдавать приказы служащим.

— …У токкэби всегда есть свои игрушки.

Каждый раз, когда звенел колокольчик, внимание принудительно привлекалось. Иногда отдавались приказы.

Зачем такой колокольчик? Пэк Муджин подумал, что это был осколок художественного таланта генерального менеджера, когда тот был человеком, — вторгаться в чужие миры, говорить, что вздумается.

— …

Эта бесчеловечность — следует ли и её считать чьей-то человечностью? Пэк Муджин не мог сказать.

— …Ты не поймёшь, потому что никогда не был творцом.

— Тогда что же вы увидели, председатель?

— Молодой токкэби, что ж…

Пэк Муджин сделал паузу. Некогда талантливый ученик, теперь мёртвый и ставший призраком, ужасно сломленный. И всё же он держался за поводок этого глубокого лабиринта исключительно ради человечества.

— Полагаю, монстра.

–– …

Краткое молчание. Его сын ответил тихим голосом:

— Ваша оценка сурова.

— Это была высокая похвала.

— Мне так не показалось.

— Я понимаю.

И всё же Пэк Муджин помнил. Когда он пытался заглянуть в разум генерального менеджера, его видение раз за разом блокировалось, а слух подводил.

«Что-то мешает мне его обнаружить».

Токкэби, которому не было и ста лет, запертый в этом отеле, несведущий в мире, смог противостоять мастерству Пэк Муджина. При этом он, казалось, не осознавал собственных действий.

«Какой колоссальный росток».

Хотя на самом деле это было лишь обнаружение присутствия игровой системой, Пэк Муджин расценил это именно так.

— Не жалей и не суди его опрометчиво. Он стал токкэби под взором лабиринта, постоянно страдая и умирая в этой адской катастрофе.

–– …

— И всё же он спасал людей, жил по-человечески и продолжает проявлять добрую волю.

Тем не менее это было непостижимо.

— Мне кажется, что в конечном счёте он защищал «себя».

Что он имел в виду под «собой»? Пэк Муджин хотел спросить, но знал, что не получит ответа.

— Если бы его было легко жалеть или судить, смог бы он поступить так, как поступил?

— Вы даже велели мне убить в себе человеческие чувства.

— …Дерзкий и глупый сын… — сокрушался Пэк Муджин. Как можно быть таким тугодумом?

— Какая гордыня заставляет жалеть скот в загоне, а не того, кто держит нож или деньги?

Лабиринт был настолько жесток, что требовал жертвоприношений из смертников. И всё же молодой токкэби превратил его в рай. И это было лишь делом его юности.

— Можешь не беспокоиться о том, что это существо проглотит тебя одним махом.

Пэк Муджин знал. Зная его сущность, токкэби никогда не ослабеет.

— Токкэби, гордящийся человечностью… к счастью, это кажется невозможным.

— Не знаю.

Какое значение имеет гордость за человечество для этого хрупкого дитя? Какую безопасность она может ему обеспечить?

Он не собирался говорить дальше, но раздражение заставило его пробормотать:

— Похоже, он связан с магией крови.

Это опасное слово вызвало бурную реакцию.

— Что?

— Да.

— Нет, это…

Ожидаемая реакция. Пэк Муджин услышал голос сына, похожий на стон.

— Тогда, неужели он стал каннибалом…

— Моя шутка зашла слишком далеко, не волнуйся. Таких признаков не было.

— Тогда это искажённая жажда крови?

— Нет.

— Для ребёнка-токкэби это невозможно. Инстинкт нельзя преодолеть…

— Желание может и есть, но его можно сдерживать.

— Но…

— Ты понимаешь, почему это опасно?

Пэк Муджин знал, что это за существо. Таков был его вердикт.

–– …

–– …

Это было не отсутствие, а сдерживание, несмотря на наличие.

— Разве это имеет смысл?

— И всё же, зная, что ему девятнадцать, я чувствую только жалость.

— Испытывать жалость к монстру — это поразительно, — сказал Пэк Муджин.

В тот же миг.

— …

Ли Ёну, в резиденции оператора.

— …?

Он прислушался к саду на крыше и испытал кризис самоопределения.

— Ч-что это значит?

— Здравствуйте?

— Я не могу вас поприветствовать.

Я токкэби?

«Я человек?»

Жалкий, молодой токкэби?

«Взрослый мужчина?»

Серьёзно?

«Я?»

Почему?..

Я должен это делать?