Завтра и послезавтра.

Звонок будильника на этот раз не заставил меня зарыться глубже в подушку. Я потянулась, скинула одеяло и босиком прошла в ванную. Прохладная вода освежила лицо, а зубная паста с мятным вкусом казалась сегодня особенно вкусной. Я даже позволила себе потратить лишние пять минут, чтобы аккуратно уложить непослушные пряди волос. В зеркале на меня смотрела девушка с ещё уставшими, но уже спокойными глазами.

На кухне царило привычное утреннее столпотворение, которое я научилась ценить по-новому. Воздух был густым и сладким от запаха свежеиспечённых блинчиков. Папа, зарывшись в газету, украдкой бросал на маму влюблённые взгляды, пока она с невозмутимым видом разливала по кружкам душистый чай. Мои младшие, Канат и Адема, с пылом настоящих критиков спорили о вчерашней серии своего любимого мультфильма, размахивая вилками. Этот хаос был музыкой, а их голоса — самым тёплым звуком на свете.

Сложно поверить, сколько всего случилось за это время. Но самое главное — я смогла это пережить. Страх больше не сковывал меня по ночам, и дорога в школу не казалась дорогой на эшафот.

– Золотце, тебя подвезти? – мама поставила передо мной кружку, из которой поднимался ароматный пар.

– Не надо, спасибо, – я взяла чай, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. – Мади зайдёт за мной.

– Мади, говоришь? – папа притворно нахмурился, сверкая глазами из-за газеты, и громко фыркнул. – Опять этот придурок будет мою дочь караулить под окном?

Я рассмеялась. В его наигранном недовольстве сквозила такая трогательная отцовская забота, что становилось тепло на душе. Конечно, ни одному отцу в мире не понравится, что какой-то длинный парень уводит его драгоценную дочь.

Да, теперь мы с Мади вместе. Если честно, поначалу я и сама не могла в это поверить. После того разговора с Санатом он несколько дней буквально следовал за мной по пятам, словно тень. Он даже перестал ходить на тренировки в свой любимый клуб, что для него было немыслимо. А потом, одним тихим вечером, когда мы гуляли в парке, он заговорил о моём признании. Том самом, что прозвучало будто в другой жизни. Честно, я сама о нём почти забыла, как и о том неловком сне-поцелуе.

Он начал говорить, сбивчиво и серьёзно, а я слушала, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Я ждала вежливого отказа. А если бы он и согласился, то решила бы, что это лишь жалость — попытка спасти несчастную жертву. Но он посмотрел на меня так прямо и сказал, что хочет быть со мной. Не из жалости.

Я, конечно, попыталась отказать. Говорила, что он не обязан, что я всё понимаю. Но Мади упрям, как осёл. Он не отступал. День за днём он терпеливо доказывал, что его чувства — не порождение сострадания, а то, что зрело в нём давно. Говорил, что любит меня, и что его сердце было моим задолго до всей этой истории.

Моей стойкости хватило ровно на три дня. На четвёртый этот бесстрашный (или самый бестолковый на свете) человек появился на пороге нашего дома. Я застыла в ужасе в дверях гостиной, когда услышала его голос:

– Здравствуйте. Я пришёл поговорить с вами насчёт Айки. С вашего разрешения, я хотел бы встречаться с вашей дочерью.

Лица моих родителей стали настоящим полотном эмоций. Мама замерла с тарелкой в руках, её глаза постепенно округлялись, а в уголках губ начал танцевать предательский огонёк. Папа же медленно поднялся с кресла. Его улыбка была широкой, но до ужаса неестественной, а в глазах стояла сталь.

– Мади, мальчик мой, – папа говорил тихо и вежливо, но каждый звук был отточен как лезвие. – У тебя ровно шестьдесят секунд, чтобы исчезнуть с моего крыльца. Иначе мы с тобой прямо сейчас отправимся на увлекательную пробежку по всему городу. Думаю, я вспомнил все свои лучшие маршруты.

– Папа! – ахнула я.

– Дорогой, хватит! – мама, наконец, опомнилась и бросилась к нему, оттягивая его за руку обратно в гостиную. – Извините его, Мади, он шутит!

Когда дверь за ними прикрылась, мы остались одни в прихожей. Воздух стал густым и неловким.

– Ты совсем с ума сошёл? – прошипела я, чувствуя, как горят щёки. – Что это было? Я же сказала, что мне нужно время!

А он стоял, уперев руки в боки, и нагло ухмылялся, будто только что выиграл джекпот.

– Ну, теперь они в курсе, – заявил он, и его улыбка стала ещё шире. – Так что отступать некуда.

– Это не смешно! – я скрестила руки на груди, пытаясь скрыть смущение. – Я всё ещё не давала тебе согласия!

– И я всё ещё буду просить, – он не сдавался. – Каждый день. Пока ты не устанешь отказывать.

Так и вышло. Его ежедневные, как часы, признания под моим окном, в школьном коридоре и даже по телефону, когда я пыталась скрыться, стали фоном моей жизни. И в один прекрасный день, когда он снова ждал меня у порога с букетиком растрёпанных одуванчиков, я просто выдохнула. Всё. С меня хватит. Быть честной с ним было бесполезно – он был упрямее осла. Пришлось быть честной с самой собой.

Я посмотрела на него – на этот глупый, настойчивый, невероятно трогательный букет, на его упрямый подбородок и глаза, которые смотрели на меня с такой надеждой... и сдалась.

– Ладно, – сказала я так тихо, что он еле расслышал. – Только... только перестань уже стоять здесь как памятник. И... и выбрось эти одуванчики.

Он не выбросил. Он засушил их в своей старой книге по физике.

С тех пор прошла неделя. Неделя с Мади. А мой отец до сих пор каждый вечер смотрит в окно и ворчит, увидев его, провожающего меня до дома:

– Ну, пап, он хороший парень, – сказала я, и улыбка расплылась по моему лицу сама собой, шире и глупее, чем я могла бы это контролировать.

– Я знаю, что он хороший, – папа тяжело вздохнул и бросил умоляющий взгляд на маму. – Но вот то, что он твой парень... Позволь мне хоть раз поговорить с ним по-мужски, жёнушка.

– Муженёк, мы уже решили – ты не останешься с ним наедине, – мама покачала головой, но глаза её смеялись. Она дорисовывала стрелочки в своём ежедневнике, полностью сохраняя самообладание. – И мне, и Мади хватило того «разговора», где ты чуть не придушил бедного мальчика.

Это было несколько дней назад. Папа, вознамерившись «объяснить всё как есть», завёл Мади в гараж. Со стороны, правда, это выглядело так, будто он его туда затолкал. Мы с мамой, заслышав приглушённые, но весьма громкие голоса, ринулись на помощь. Картина предстала классическая: папа, красный как рак, вцепился Мади в воротник куртки (не душил, нет, просто... угрожающе близко), а Мади стоял, вытянувшись в струнку, с таким видом, будто готовился принять мученическую смерть. Мама, не долго думая, вцепилась в папину руку с криком: «Дорогой, немедленно отпусти ребёнка!» и потащила его, как провинившегося щенка, в дом, где потом полчаса читала ему лекцию о нормах поведения.

– Это было недоразумение! – папа развёл руками, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Вы всё неправильно поняли! Я просто... поправлял ему воротник!

– Дорогой, хватит, – мама подняла на него взгляд поверх очков, и в нём читалась такая сталь, что даже папа на мгновение смолк.

Я смотрела на них, на этот дуэт, и сердце наполнялось тёплой, сладкой тяжестью. Таким и должен быть дом – местом, где тебя любят, ругают и безбожно над тобой подшучивают.

В этот момент в дверь позвонили. Моё сердце привычно ёкнуло. Наверняка Мади. Я допила последний глоток чая, почти обжигаясь.

– Это, наверное, Мади, – сказала мама, не отрываясь от плана на день. – Айка, пей помедленнее.

– Не торопись, твой кавалер никуда не денется, – проворчал папа, откладывая газету. – Хотя я бы не против, чтобы он всё же куда-нибудь поделся.

– Ну, па-а-ап, – я подошла к нему сзади, обняла за шею и звонко чмокнула в щёку. – Он хороший. И ты это прекрасно знаешь.

Он фыркнул, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Ладно, иди уже, – он потрепал меня по волосам. – И чтобы к девяти была дома!

Я подскочила и побежала в прихожую. Распахнув дверь, я увидела его. Мади стоял на пороге, залитый утренним солнцем. Увидев меня, его лицо озарила та самая, немного смущённая, но безмерно радостная улыбка. Он помахал мне рукой, и этот простой жест заставил меня улыбнуться в ответ.

– Привет, красавица, ты готова? – спросил он, стараясь говорить уверенно, но в его голосе проскальзывала та самая, милая нотка застенчивости.

– Привет, – выдохнула я, всё ещё улыбаясь. – Да, секундочку, только туфли надену.

Нагнувшись, чтобы застегнуть ремешки на балетках, я поймала себя на мысли, что до сих пор не могу поверить в эту новую реальность. Прямо сейчас, в моём собственном доме, меня ждёт парень. Мой парень.

Выйдя на улицу, я села в его машину. Пахло кофе и его одеколоном. Он, как всегда, первым делом наклонился ко мне, чтобы пристегнуть ремень. Его пальцы случайно коснулись моего плеча, и по телу пробежали мурашки.

– Всё, поехали, – сказал он, завёв двигатель.

С тех пор как мы стали парой, он постоянно пытается о меня позаботиться – то ремень пристегнуть, то куртку застегнуть, то носить мой рюкзак. Это одновременно и бесило, и трогало до слёз. Потому что за этой немного навязчивой опекой я видела его искреннее, немного растерянное желание сделать мне хорошо. И в этом было что-то такое честное и тёплое, что даже моё упрямство таяло, как лёд под весенним солнцем. Машина тронулась, увозя нас в новый день, и в душе у меня было так же светло и спокойно, как в этой утренней улице, залитой солнцем.

Машина мягко катилась по знакомым улицам, а я бессознательно водила пальцем по прохладному стеклу. И вдруг сердце ёкнуло — в толпе на тротуаре мне на секунду показался знакомый силуэт, высокая фигура и манера держать голову. Санат? Я инстинктивно зажмурилась, словно от вспышки света. Когда снова открыла глаза, на том же месте стоял незнакомый парень в наушниках. Просто игра воображения.

После того дня я больше не видела Саната. Он исчез. Сначала просто не появлялся в школе, а потом поползли слухи, что он забрал документы. Поговаривали, что родители в срочном порядке отправили его к родственникам в Штаты. Многие, включая меня, охотно в это поверили. Так проще. Я надеялась, что наши пути больше никогда не пересекутся. Мы были свободны друг от друга.

Иногда я ловлю себя на мысли, что это неправильно — так о нём думать. Но одна только тень воспоминаний о том вечере заставляет холодеть внутри. Я не хочу снова через это проходить. И всё же... что бы ни случилось, я не могу желать ему настоящего зла. Как ни крути, я не могу отрицать, что когда-то он был моим другом. Тот, кто однажды, не раздумывая, встал горой за меня и Даниэлу, когда мы с ней были в опасности. Я просто... я больше не хочу его видеть...

– Айка, мы приехали, – мягкий голос Мади вывел меня из раздумий. Он уже открыл дверцу и протягивал руку, чтобы помочь мне выйти. В его глазах читалась лёгкая тревога — он заметил мою задумчивость.

– Прости, – улыбнулась я, принимая его руку и выходя из машины. Прямо на тротуаре, не выпуская его ладони, я добавила: – Всё-таки ты у меня замечательный парень.

– Твой парень, – поправил он с напускной важностью, выпрямляясь во весь свой рост. – Не чей-то там, а именно твой. Это принципиально.

– Да-да, мой, мой, – рассмеялась я, поддразнивая его. – Счастлив теперь, владелец?

– Ещё бы, – он фыркнул, но заносчивое выражение лица не смогло скрыть довольного блеска в глазах.

В классе нас уже ждала наша шумная компания. Луиза, увидев нас, сорвалась с места и, сияя, бросилась ко мне, обвивая руками в крепких, почти медвежьих объятиях.

– Айка, я так рада тебя видеть! – её голос был беззаботным и тёплым.

– Привет, Айка, – с другого конца стола ей подала знак Ай, элегантно помахав рукой с новым маникюром.

– Привет, Мади, Айка, – Адам, всегда сдержанный, кивнул нам и обменялся с Мади крепким, молчаливым рукопожатием.

– Привет, Луиза, – ответила я, тону в её объятиях.

– Привет всем, – Мади сделал шаг вперёд и с притворной суровостью уставился на Луизу. – Эй, Луиза, здесь, вообще-то, её официальный парень присутствует. Может, не стоит так фамильярничать?

– Где? Я не вижу никакого парня, – Луиза притворно огляделась, её глаза блестели от озорства. – Вижу только какого-то ревнивца, которыйлюбит бубнить.

В эти дни, как и Мади, так и Луиза буквально не отходила от меня. Её забота, вместе с постоянным вниманием Мади, создавала вокруг меня невидимый, но прочный кокон. Прозвенел звонок, возвещая начало урока, и мы разбежались по своим местам. В класс вошёл учитель Максат, его строгий взгляд скользнул по рядам, и начался привычный ритуал — опрос домашнего задания.

Солнечный зайчик прыгал по обложке моего учебника, и я поймала себя на мысли, что жизнь, наконец, вернулась в свою колею. Но это была уже другая колея — не та, что была раньше. Она изменилась, как я и мечтала в начале того лета. Правда, тогда мои мечты были другими, розовыми и наивными. Сейчас они стали прочнее, настоящеe.

У меня теперь есть парень. Не тот заоблачный принц из грёз, а живой, настоящий Мади, который злится, когда я опаздываю, и глупо улыбается, когда наши пальцы переплетаются. Появились новые друзья — Ай, Адам, — те, кто прошёл beside me через самое тёмное время. И... я потеряла старого друга. Того, кто сам перешёл черту, за которую нельзя заходить. Всё это смешалось в странный коктейль, навсегда изменивший вкус моей жизни.

Да, некоторые из этих изменений были болезненными до ужаса. Но, оглядываясь назад, я понимаю — я рада, что всё произошло именно так. Потому что я смогла измениться сама. Я стала сильнее. И я смогла изменить свою жизнь, выстроив её заново, уже не из карточного домика детских фантазий, а из более прочного материала.

Что бы ни готовило будущее, я знаю — я пройду через это с высоко поднятой головой. Потому что я не одна.

Я смотрю на него — на Мади, который что-то шепчет Луизе, вызывая её сдержанный смех, — и мысленно обращаюсь к нему:

«Я желаю, чтобы ты был рядом со мной. Как в первой главе этой истории, так и в её самом далёком эпилоге. Хочу, чтобы мы всегда шли вместе, что бы ни ждало за поворотом».

Мой взгляд скользит по лицам друзей, по солнечному классу, по знакомым обоям с крошечными трещинками, и в душе звучит тихая, но уверенная благодарность:

«Спасибо... Спасибо, что ты есть у меня. Спасибо, что вы все рядом».

«Не прощаюсь. Лишь скажу: до новых встреч».