Ненависть к себе.

Очередной день — и снова те же страдания. Я проснулась с ощущением холода, пронзающего тело до костей. Нет, в комнате было не холодно. Осень только начала вступать в свои права, за окном еще не было утреннего инея или промозглого ветра. Но этот холод — был другим. Он поселился внутри. Как будто предчувствие чего-то плохого медленно заползло под кожу и сжало сердце. Странно… Хотя, меня этим не удивишь и не испугаешь. Такое чувство — как старый знакомый.

Школа. Очередной день в аду. Мысль о том, что мне придётся снова увидеть одноклассников, затянула на душе серую пелену. Я больше не хотела туда идти. Не хотела встречать их взгляды. Не хотела слышать их шепоты за спиной.

Я нехотя встала, натянула школьную форму — тёмно-синий пиджак, юбка до колен, белая рубашка, всё казалось таким чужим, как будто я наряжаюсь не на учёбу, а на очередную казнь. Волосы кое-как собрала в хвост, даже не посмотрев в зеркало.

Спустившись по скрипучим деревянным ступеням, я вошла на кухню. Там уже все были в сборе. Просторная, уютная комната с запахом свежезаваренного чая и поджаренных тостов на секунду заставила сердце дрогнуть — как будто здесь безопасно. Мама стояла у плиты и наливала мне чай в мою любимую кружку с треснувшей ручкой. Папа, погружённый в смартфон, мельком хмурился, читая сообщения от начальника. Брат и сестра оживлённо болтали — их разговоры звучали, как музыка на чужом языке. А я — сонная, будто бы прозрачная — тихо опустилась на своё место.

— …Так вот, как я уже говорила, Даниэла весьма странная, но она мне нравится, — смеялась сестра, глядя на брата.

Я уловила знакомое имя — Даниэла. Кажется, Айка недавно рассказывала, что подружилась с новой девочкой. По её словам, она немного резковата и говорит всё в лоб, но в этом есть что-то милое. У Айки всегда легко получалось заводить друзей. Даже наш братец — и тот умудряется легко вливаться в компании. Только я... я всегда была "странной". Хотя нет, друзья у меня были. Когда-то. До того как начались эти… издевательства. Тогда они исчезли один за другим, будто испугались, что "зараза" передастся и им. Я их не виню. Если бы я была на их месте — может, тоже убежала бы.

— Адема, ты чего такая угрюмая сидишь? — вывела меня из мыслей мама. Её голос был мягкий, заботливый… но в нём пряталась тревога.

Мне так хотелось всё рассказать. Всё, что копится внутри. Кричать. Плакать. Но… имею ли я право жаловаться? Если всё это — моя вина?

— Да нет, ничего, — выдавила я, глядя в чай. — Просто не выспалась.

— Опять всю ночь играла? — съязвил брат, бросив на меня искоса.

— Что? — Мама тут же насторожилась, а папа оторвался от телефона. Их взгляды впились в меня.

— Нет! — я резко подняла голову. — Я не играла. Просто не могла заснуть.

— Надеюсь, ты говоришь правду, — строго сказала мама, отпивая чай. — А то заберу у тебя компьютер.

Спасибо, братец. Ещё одно "доброе" утро испорчено. Я бросила на него мрачный взгляд. Он тут же отвёл глаза, сделав вид, что увлечён своей тарелкой.

За окном лениво поднималось солнце, окрашивая листья в золотисто-медные оттенки. День только начинался, а я уже устала. Хотелось закутаться в плед, исчезнуть, раствориться. Но вместо этого — я снова должна надеть маску и пойти туда, где меня никто не ждёт.

---

Мама отвезла нас в школу. Айка ехала с нами — что уже само по себе было странно. Обычно за ней приезжает Мади, её верный «шафер» — так она шутливо называет его. Но сегодня, видимо, что-то изменилось.

Когда мы подъехали к школе, сестру сразу встретили её подруги — Ай и Луиза. Среди них я заметила новое лицо: высокая, стройная блондинка с явной европейской внешностью. Наверное, это и есть та самая Даниэла, о которой Айка недавно рассказывала. Мы встретились глазами — и она вдруг мягко улыбнулась мне. Непривычно. Даже немного тепло стало на душе.

Сестра и её подруги напоследок пожелали нам с братом удачи — и весело, беззаботно, ушли по направлению к своему корпусу. Я молча кивнула брату, и, чувствуя, как внутри поднимается тяжесть, направилась к своему классу. Шла, украдкой оборачиваясь назад… смотрела на сестру и её компанию — и завидовала. Завидовала той лёгкости, с которой она живёт, дружит, улыбается.

---

Я стояла у двери своего классного кабинета.
Ну что ж, здравствуй, нелюбимый класс.

Нехотя толкнула дверь.
Всё было как всегда. Кому-то весело, кто-то спешно списывает домашку, кто-то просто беззаботно болтает. Смех, шорох тетрадей, гул голосов. Кто-то уже начал кидаться бумажками — не прошло и пяти минут, а здесь уже маленький хаос. Я опустила глаза, прошла к своему месту у окна и села. Краем глаза проверила — главных задирак пока не было. Слава Богу. Значит, хотя бы утренние издёвки сегодня меня обойдут стороной.

Начался первый урок — география. Учитель вошёл в класс с привычно уставшим видом. За ним ввалились те, кто вечно опаздывает: Батыр с его бравой свитой и Жансая, гордо зашедшая с подругами, будто звезда, опоздавшая на премьеру.

Первые два урока прошли более-менее спокойно. Если не считать попыток Батыра привлечь моё внимание, кидая в меня скомканные бумажки. Жалкие выходки. А Жансая, как всегда, пыталась задеть меня словами — тонкие подколы, произнесённые с невинной улыбкой, но с ядом внутри. Я молчала. Проглатывала, как всегда. Третий урок тоже прошёл без особых происшествий. Осталось только пережить большую перемену.

Когда прозвенел звонок, я замерла. Надо было исчезнуть, пока не началось. На удивление, все, кто обычно надо мной издевается, тут же высыпали из класса. Видимо, еда сегодня важнее издевательств. Повезло.

Я подождала ещё минуту и тихо вышла следом. В столовую идти не хотелось — чувствовала, что они там. Хорошо, что я предусмотрела это заранее. Вернулась обратно в класс, открыла рюкзак, достала сок и две булочки, которые купила на выходных.

Потом снова вышла — но теперь направилась не в столовую, а к выходу из здания. Во дворе было тихо. Большинство учеников уже толпились в столовой. Те, кто не любил шум и суету — такие как я — уходили подальше.

Я нашла свободную скамейку возле спортплощадки, под деревом с уже пожелтевшими листьями. Присела, выдохнула и, наконец, начала есть. Булочки были слегка подсохшими, но всё равно вкусными. Сок — немного тёплый. Всё же лучше, чем слушать шепотки и ехидные замечания за соседним столом.

Мне хотелось бы попробовать то, что сегодня дают в столовой: котлеты с макаронами, сладкий компот, яблочный пирог на десерт... Может даже бургер. Но… нет. Лучше здесь, в одиночестве и тишине. Пусть даже с булочками и тёплым соком.

Я поела, встала, стряхнула крошки с юбки.
Звонок уже скоро. Успею.

Вернувшись в класс, я увидела, что почти все уже на местах. Осталось пережить ещё три урока. Всего три.
Ты справишься, Адема. Ты справишься.

Оставшиеся три урока тянулись мучительно долго. Хоть Батыр и Жансая не устраивали ничего открытого, издёвки всё равно просачивались — как яд, который капают понемногу, чтобы ты страдала дольше.

С каждой переменой мне становилось всё тяжелее дышать.

— О, смотрите, червяк опять притворяется, что умеет читать, — хихикнула Жансая, проходя мимо моего стола. Её подруги — две тени, вечно стоящие сзади — захихикали в унисон.

Я опустила глаза, сделав вид, что не слышу. Как будто если я замру — они исчезнут.

— Эй, Адема, — уже громче сказала одна из подружек, — а ты в столовку не пошла, потому что червякам там нечего есть?

Снова смех. Громкий, пустой, режущий по нервам. Я сжала ручку так сильно, что пальцы побелели.

— Да она, может, землю ест, — с фальшивым удивлением добавила Жансая. — Им же такое по вкусу, правда?

Кто-то хихикнул с соседней парты. Кто-то отвернулся. Никто — не встал на защиту. Всё как всегда.

Батыр со своими друзьями сидел позади. Периодически они бросали в мою сторону бумажки, шептались и смотрели на меня, сдерживая смех. Один раз он громко прошептал:

— Осторожно, «червячиха» опять ползёт… не наступи.

Их «шутки» были однообразными, но от этого не менее болезненными. Каждое слово, каждый взгляд — как толчок под дых.

А я просто молчала. Делала вид, что погружена в учебник. Что не слышу. Что не чувствую. Что меня нет.

Вокруг — яркий, шумный класс. Лампы гудят над головой, за окнами солнце садится, окрашивая небо в оранжево-серый. А внутри — только пустота и тихий крик, который не срывается с губ.

Осталось продержаться ещё немного. Потом домой. Там — тишина. Там — меня никто не называет "червяком".

Я молчала. Всегда молчу.
Каждое их слово — как ржавый гвоздь под кожу.
Каждая шутка — будто тянут меня вниз, в грязь, где, по их мнению, мне и место. "Червяк". Они говорят это с такой лёгкостью, как будто это смешно, как будто это не больно. А мне стыдно даже смотреть на себя в зеркало.

Я старалась дышать ровно. Держать лицо спокойным. Не показать, что внутри всё сжимается в тугой узел. Я не дам им радость увидеть, как я ломаюсь. Но с каждым разом это делать всё труднее.

Иногда мне кажется, что я правда превращаюсь в то, как они меня видят. Скользкое, безликое, ненужное. Кто-то, кто живёт в тени, под ногами, и только мешает.

Я хочу спросить — за что?
Что я сделала? Почему именно я? Почему им весело, когда мне больно?

Иногда я мечтаю исчезнуть. Просто раствориться в воздухе, чтобы не слышать этих голосов, этих насмешек, этих шагов за спиной. Чтобы не чувствовать этот вечный страх — быть снова униженной, снова сломленной.

Я смотрю на окно — высоко. Вижу небо. Такое далёкое.
А потом снова — страницы тетради. Буквы расплываются, будто слёзы, которые я не могу позволить себе пролить. Я не заплачу. Ни за что. Не здесь.

Всё, что мне остаётся — молча терпеть. Сжать зубы. И ждать.
До звонка. До конца дня. До того момента, когда я снова стану невидимой, когда смогу спрятаться дома, в своей комнате, под одеялом. Там, где не существует "червяка". Там, где я просто Адема.

---

Ура... Наконец-то. Звонок. Конец урокам.
Я поспешно собираю тетради в рюкзак, лишь бы поскорее выйти, исчезнуть отсюда. В мыслях — только путь домой, в тишину, подальше от всех. Я уже почти у двери, когда он встал передо мной. Батыр. Растянул губы в самодовольной ухмылке. У него взгляд, как у хищника, который играет с жертвой.

Я сделала шаг вперёд.

— Я… я хочу пройти, — сказала я тихо, не глядя в глаза.

— Ну так проходи, — с нажимом произнёс он, делая полшага назад — но всё ещё загородив дверь.

Я попыталась обойти, но он резко двинулся вперёд. Мне пришлось отступить назад. Остальные ученики, кто ещё не ушёл, замерли. Смотрят. Кто-то с интересом, кто-то с равнодушием. Никто ничего не сказал. Ни один. Стены как будто сузились, потолок навис, воздух стал тяжелее.

— Господи, Адема, ты глупая, или прикидываешься? — раздался голос Жансая сзади. — Дверь открыта, выходи уже, не позорься.

Она резко подтолкнула меня в спину. Я пошатнулась, не удержалась и чуть не упала. Моя рука зацепила край рубашки Батыра — пуговица с треском отлетела.

Он сразу перестал улыбаться.

— И-извини... я не хотела... — прошептала я, глаза округлились от страха.

— Ты серьёзно? — медленно сказал он, подходя ко мне. — Ты такая надоедливая, что даже через чёртову дверь пройти нормально не можешь. Теперь ещё и одежду мне портишь?

Он толкнул меня. Я упала на холодный кафельный пол. Сквозь джинсы кольнула боль. В глазах защипало.

— Ну не притворяйся, — скривился он. — Я едва тебя тронул. Драму она тут устроила.

Жансая фыркнула:

— Типичная червячиха. Падает, ревёт, чтоб пожалели. Думаешь, мы на это купимся?

Я сжала кулаки. Хотелось исчезнуть. Исчезнуть прямо здесь, стать невидимой, провалиться сквозь землю. Я ощущала, как мои глаза предательски наполняются слезами. Нельзя. Только не здесь. Только не перед ними.

— Ты что, серьёзно плачешь? — сказала одна из подруг Жансаи. — Смотри, сопли сейчас на пол потекут.

— Да у неё, наверное, и слёзы воняют, — добавила вторая, громко рассмеявшись.

Батыр подошёл ближе, наклонился, почти вплотную. Я чувствовала его дыхание.

— И что теперь делать, а? — прошипел он. — Рубашку мне испортила. Кто будет отвечать?

Я промолчала. Только глянула на него снизу вверх. Горло сжало, голос дрожал:

— П-прости... я... я виновата...

— «Прости» не отмоет рубашку, — отрезал он и вдруг вырвал из моих рук рюкзак. Я не успела ничего сделать. — Давай посмотрим, может, найдём тут что-то ценное?

Он залез в рюкзак, а потом просто вывернул его вверх дном. Все тетради, пенал, мелкие вещи — с глухим звуком посыпались мне на колени и пол. Как мусор. Как я.

— Мда... Пусто. Даже пожалеть не за что, — фыркнул он.

Жансая склонилась сбоку, осматривая всё это с видом отвращения:

— Да у такой, как она, и быть ничего не может. Ни мозгов, ни денег, ни жизни.
Она — как пыль под ногами. Жрёт булочки одна, как собака, потому что с ней никто не дружит.

— Слушай, — добавила одна из подруг, — может, она тебе свою куртку подарит? Хотя стоп… Её даже бомж не наденет.

Они смеялись. Смеялись громко, хрипло, грязно. А я... сидела на полу, опустив голову. Сердце колотилось, как птица в клетке. Мне хотелось кричать. Хотелось, чтобы кто-нибудь подошёл и остановил это. Хотелось исчезнуть. Исчезнуть навсегда.

Но я только молча собирала свои вещи. Пальцы дрожали. Я ощущала их взгляды — липкие, чужие, гадкие. И понимала, что никто не встанет на мою сторону.

Я — червяк. Так они говорят.
А если все говорят — значит, это правда?

Все разразились смехом. Громким, мерзким, режущим слух. Я слышала, как кто-то хлопал по столу, кто-то показывал на меня пальцем, а Батыр — он просто заходился от хохота. Он смеялся громче всех, почти кричал. Громко и зло. От этого смеха мне хотелось зажать уши, исчезнуть, распасться на пыль.

Не плачь. Не плачь. Не давай им этого. Не дай им то, чего они хотят.

Но я чувствовала, как дрожат губы. Глаза жгло. Я медленно подняла взгляд на лица тех, кто смеялся…
Они смеялись искренне. Им было весело. Весело, когда мне больно.
Я ненавижу вас! Всех вас! Каждого!
Мир сузился, стал тусклым, будто цвет выцвел. А в центре всего — Батыр. Улыбается. Радуется моим слезам, словно это его победа.

И вдруг… Всё оборвалось.

Как вихрь влетел в класс кто-то.
Он походил на Батыра, но был совсем другим. Уверенный, жёсткий, с тенью ярости в глазах. Он резко оттолкнул Батыра в сторону, тот пошатнулся, не успев понять, что произошло. А он… он подошёл ко мне.

Канат.
Я замерла.
Мой старший брат.
Почему он здесь? Почему он должен был увидеть меня… вот такой?
Плачущей. Упавшей. Оскорблённой. Сломленной.

Он не сказал ни слова. Просто встал на колени рядом, обхватил моё лицо ладонями, внимательно посмотрел на мои щеки, на подбородок, на колени, будто ища синяки или следы удара.
Его руки дрожали. Он дышал резко и тяжело. А я... больше не могла сдерживаться.

— Брат… — всхлипнула я.
И слёзы хлынули, как прорвавшаяся плотина. Я уткнулась в его плечо, рыдая. Тихо, потом громче, пока голос не перешёл в хрип.

— Канат… — раздался сзади голос Батыра. В нём было что-то неуверенное, испуганное. — Это… это не то, что ты думаешь… Она сама начала. Она всегда делает из себя жертву!

Канат медленно встал. Его взгляд был стальным, как лезвие ножа. Он молчал всего долю секунды, прежде чем сжать кулак — и резким, точным ударом влепить Батыру по лицу.
Тот отлетел в сторону и рухнул на пол. В классе повисла гробовая тишина.

— ТЫ её трогал?! — закричал Канат, бросившись на него.

— Ты что творишь, псих?! — заорал Батыр, вставая, но не успел — второй удар пришёлся прямо в живот.

Канат был в ярости. Его глаза пылали.

— Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ?!

— Не лезь! — оттолкнул его Батыр, тоже пытаясь ударить, но Канат вновь оказался быстрее.

Кто-то из учеников бросился разнимать их.
— Эй! Хватит! — кричал кто-то.
— Канат, остановись! — позвал знакомый голос.
— Учитель! Учителя позовите!! — крикнула девочка с задней парты.

Я всё ещё сидела на полу. Плакала. Руки тряслись.
Я слышала удары, слышала, как кричит мой брат, слышала, как Батыр матом орёт в ответ.
Слышала, как дерутся из-за меня. Из-за моих слёз.
Я не хотела этого… я не хотела, чтобы он знал… не хотел, чтобы он злился, чтобы он бился… чтобы он видел, какой я слабый человек…

В класс вбежали двое учителей. Один мужчина — учитель физики, другой — завуч.

— Хватит! Разнять их! Сейчас же! — заорал завуч.

С трудом, с криками, с усилиями — Каната оттащили назад. Он вырывался, лицо перекошено от злости, костяшки на руках были красные, губы сжаты в тонкую линию.

— Трогать мою сестру вздумал, тварь?! — кричал он, — Я тебе руки оторву, если хоть слово ещё скажешь ей!

Батыр, тяжело дыша, держался за челюсть. Губа была разбита. Он пытался выглядеть спокойно, но в глазах читался страх.

— Псих… ты и она — оба ненормальные… — выдавил он.

— Заткнись! — выкрикнул Канат, но его удержали.

Я всё ещё не могла встать. Слёзы текли сами собой. Мир был будто не здесь. Словно я смотрела на всё это со стороны.

«Я ненавижу себя так же сильно, как и тех, кто издевался надо мной.»