Страхи людей.

Вечер. Я лежу на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Тело тяжелое, словно налитое свинцом, и мысль о том, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, кажется невыполнимой миссией. Хочется одного — раствориться, исчезнуть, перестать существовать. Чтобы не было этого кома в горле, этой давящей тишины внутри и этого стыда, который съедает тебя изнутри, не оставляя ни клочка спокойствия.

В дверь постучали. Негромко, почти робко.
–Айка, ужин... готов, спускайся... – голос мамы прозвучал сквозь дерево тихо и осторожно. Дверь приоткрылась на щелочку, впуская полоску света из коридора.

– Не хочу... – мой собственный голос прозвучал хрипло и безучастно. Я даже не повернулась.

– Хорошо... Тогда я принесу ужин в твою комнату. – В её голосе я услышала ту самую, знакомую до слёз, нотку грусти. Дверь тихо закрылась.

А по мне будто вылили ушат ледяной воды. Мне так стыдно смотреть на неё. Чувствую себя последней дрянью. Я опозорила их. Маму, папу. Их образцовую дочь, которая теперь не может даже с кровати встать. Прекрасная картинка, не правда ли?

– Как же всё бесит! – я с силой зажмурилась, прижимая ладони к векам, чтобы выдавить из себя хоть что-то, кроме этой апатии. – Особенно я сама.

С того дня прошло уже две недели. Четырнадцать дней, которые я провела в четырёх стенах своей комнаты, не выходя даже в туалет, пока дома никого нет. Я не была в школе. Если прибавить ту, первую неделю после... того вечера, то выходит почти месяц. Меня наверняка уже исключили.

– Ха, – короткий, сухой и безрадостный звук вырвался из груди. Я перевернулась на другой бок, уставившись в стену. – Мне уже всё равно. Не хочу идти туда... Больше не хочу.

Родители видели то видео. Его разослали по всем чатам. Они узнали меня — по одежде, по силуэту. Но они не поняли, что со мной случилось там. Всё, где я была хоть как-то видна, оказалось на удивление размытым или вырезанным. А тот момент, где Даниэла прижимала меня к себе, закрывая собой... её спина полностью заслонила меня от камеры. Они думают, что я просто в шоке от драки, что не могу прийти в себя после того, как увидела, как избивают моего друга. «Детская травма», — сказал папа вчера по телефону своему брату.

Пусть думают. Пусть лучше верят в эту удобную ложь, чем узнают уродливую правду. Я не переживу того взгляда, который появится у них в глазах.

Телефон на тумбочке снова завибрировал. Мади. Потом Луиза. Потом общая беседа. Они пишут каждый день. «Как ты?», «Выходи хоть ненадолго», «Тебе нужна помощь?», «В школе все спрашивают, когда ты вернешься». Я не открываю. Не могу. Наверняка вся школа уже обсасывает историю. Перемывают мои косточки, строят догадки, рисуют в воображении самые грязные картинки. Я не хочу знать, что они там говорят. Хочу, чтобы меня все просто оставили в покое.

Санат... Не знаю, что с ним сейчас. И надеюсь, что случилось самое худшее. Чтобы ему было так же больно, так же страшно. Чтобы он понял. Видеть его я не хочу. Никогда.

Его родители, конечно же, всё уладили. Всё то мерзкое, что произошло, в официальных бумагах теперь скромно именуется «дракой в состоянии алкогольного опьянения». Тех парней, что набрасывались на Мади, наказали — ну, знаете, как это бывает с мажорами: строгий выговор и обещание «провести воспитательную работу». Мади, Самату и Адалу помогли — связи Ай и Арии сработали. С ними всего лишь провели «профилактическую беседу», втолковывая, что насилие — не выход. Мол, в следующий раз накажут по всей строгости закона. Я всё это узнала из тех самых сотен сообщений, что они мне шлют. И самое главное — во всей этой истории обо мне нет ни слова. Словно я была там призраком. Невидимой фоном для их мужской разборки. Ни слова о том, как эти... как они меня трогали. Ни слова о том, что всё это началось из-за Саната. Из-за того, что он сделал со мной.

И... я этому почти рада. Потому что мои родители никогда не узнают правды. Они будут верить, что их дочь просто оказалась не в том месте и не в то время.

Мне не хочется никого видеть. Тишина и одиночество — вот всё, чего я жажду. Я сама — проблема. Я — это та вещь, что всё испортила.

– Может, и вправду бросить школу? – шепчу я в подушку, и голос звучит чужим и пустым. – Да... Так будет лучше.

Но как бы я ни старалась загнать это глубоко, ничего не изменить. Каждую ночь я возвращаюсь туда. Я чувствую его дыхание, слышу этот пьяный, безумный смех. Я вижу его глаза — в них не было ни капли человеческого, только голая, животная жажда. И это самое страшное. Он смотрел на меня не как на человека, а как на вещь. Я просыпаюсь посреди ночи вся в холодному поту, а слёзы сами текут по щекам. Мне страшно. До тошноты. Я боюсь, что однажды дверь в мою комнату откроется, и там будет он.

Я ненавижу его! Чтоб он сгнил заживо! Чтоб он узнал, что такое настоящий страх и беспомощность! Чтобы его раздавило тем же унижением! Он заслуживает всего самого ужасного, и я молюсь, чтобы с ним это случилось!

Я с силой хватаю телефон, чтобы отвлечься. Руки дрожат. Открываю школьную группу — каждый день я это делаю, с диким, иррациональным страхом увидеть там своё лицо. Но вместо этого вижу десятки новых сообщений. Самое верхнее — от Луизы.

«Айка, я знаю, что произошло на самом деле. Прошу, ответь мне. Я знаю, тебе невыносимо больно, но позволь нам быть рядом. Позволь мне помочь тебе. Ты не должна оставаться одна в этом».

Я закрываю глаза. Прости, Луиза. Ты ничем не поможешь. Никто не поможет. Твоё присутствие, твоя жалость — они лишь будут постоянно напоминать мне о том, кем я стала. О том, что со мной сделали.

Я хочу закрыть глаза и забыть всё. Стереть это, как плохой сон. Я бы отдала всё, чтобы вернуться в то время, когда была по-настоящему счастлива. До того, как осознала свои чувства к Мади. До того, как снова начала доверять Санату. До того, как... До того, как решила измениться. Та Айка — та самая, немного полненькая, никому не интересная девчонка — она не знала этого страха. Она не носила в себе эту вечную, гнетущую тяжесть. Она могла смеяться — по-настоящему, не ненавидеть себя. И сейчас я понимаю: не нужна мне была эта любовь. Не нужна была эта внешность, привлекавшая ненужное внимание. Ничего этого не надо. Верните мне ту, старую меня. Ту, что умела улыбаться так ярко, что заряжала всех вокруг. Ту, что ещё не была сломлена.

Я закрыла глаза, сжимая веки изо всех сил. Пожалуйста, пусть это сработает. Пусть, когда я открою их, я окажусь там, где была раньше. Там, где моя улыбка была настоящей.

---

– Айка...

Я медленно открыла глаза. Комнату заливал мягкий вечерний свет, а на пороге стояла мама. Неужели я уснула? В последнее время сон был единственным убежищем, хоть и ненадёжным.

– Что, мам? – мой голос прозвучал сипло и сонно.

– К тебе пришли, – она тихо подошла и приложила прохладную ладонь ко моему лбу, как будто я была маленькой девочкой, и единственное, что могло со мной случиться — это температура. – Не хочешь... поговорить?

Я тут же догадалась, кто. Сердце ёкнуло, а в горле встал ком. Нет. Только не сейчас. Я не вынесу его взгляда.

– Скажи, что я не хочу разговаривать, – прошептала я и натянула одеяло на голову, превращаясь в беспомощный комок под одеялом.

– Милая... – в её голосе прозвучала такая безнадёжная грусть, что мне стало невыносимо стыдно. – Ладно. Я скажу ему, что ты плохо себя чувствуешь.

Она вышла, и я застыла в тишине, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Я знаю, что поступаю ужасно. Вру им, заставляю волноваться. Но если они узнают правду... это будет не просто больно. Это будет позор, который ляжет тенью на нашу семью. Все будут шептаться за спиной. «Слышали, что случилось с их дочерью?» Нет. Никто не должен знать. Никто не должен знать, что Санат... что он хотел со мной сделать.

Тихий стук в дверь снова вырвал меня из оцепенения.

– Мама, я же сказала, не хочу! – голос дрогнул, выдав всё моё отчаяние.

Но дверь медленно открылась. Чёрт, надо было запереть её на ключ. В проёме стоял Мади. Он вошёл несмело, словно боялся спугнуть. Я резко отвернулась к стене, сжимая края подушки.

– Уйди, – выдавила я, глядя в розовые цветочки на обоях.

– Айка, прежде чем я уйду... просто дай мне сказать пару слов, – его голос был тихим, но твёрдым. – Хоть немного.

– Я не хочу разговаривать, – повторила я, вдавливая лицо в подушку, чтобы он не видел слёз, которые уже подступали.

– Айка... – он сделал шаг вглубь комнаты. – Сколько ты ещё будешь сидеть здесь, в четырёх стенах? Если ты не выйдешь, не будешь ходить в школу... тебя исключат.

– Мне всё равно, – прошептала я в подушку, и это была чистая правда.

– Ладно, как скажешь. – Мади тяжело вздохнул. – Но подумай о родителях. Ты две недели не выходишь из комнаты, не разговариваешь с ними. Им же больно на это смотреть. А друзья? Луиза каждый день ходит как в воду опущенная, она с ума сходит от волнения. Ты с ней ни разу даже не поговорила.

Я зажмурилась, стараясь не слышать его. Каждое его слово било в самую точку. Да, я эгоистка. Да, я заставляю всех страдать. Но я... я не могу. Эта стена страха вокруг меня стала такой толстой, что я сама в ней задыхаюсь. Мне кажется, стоит мне сделать шаг за порог, как я снова увижу его. Его взгляд. Его ухмылку. И снова почувствую ту всепоглощающую беспомощность. Я не переживу этого снова.

– Айка, прошу тебя, – его голос стал тише, но от этого ещё настойчивее. – Если не ради нас, то ради семьи... Выйди отсюда. Хоть ненадолго.

– Чего ты от меня хочешь?! – сорвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я планировала, полный отчаяния и злости на саму себя. – Я! Мне страшно! Понимаешь? Я боюсь! Боюсь снова его встретить!

– Я не позволю этому случиться! – он ответил с той же горячностью, его кулаки непроизвольно сжались. – Я буду рядом! Я защищу тебя, клянусь!

Я знала. Знаю, что он говорит правду. Он будет защищать меня до последнего. Но во мне не осталось сил даже на то, чтобы принять эту защиту. Всё, чего я хотела, — это спрятаться.

– Уходи... – прошептала я, поворачиваясь к стене.

– Айка, я знаю, что...

– Я сказала, уйди!

Он замолчал. Я слышала, как он опустил голову, как его плечи бессильно опустились.

– Айка... – он медленно направился к выходу. – Ты не сможешь сидеть здесь вечно. Я обещаю, я защищу тебя. Но ты должна сделать этот шаг. Хотя бы ради себя...

Дверь тихо закрылась. Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительной. Его слова висели в воздухе, давя на меня. «Ты не сможешь сидеть здесь вечно». Он прав. Но я... я сломана. Я трусиха.

Прошла минута, может, две. И снова тихий стук в дверь.

– Мади, я же сказала, уходи! – выкрикнула я, сжимая край одеяла.

Но дверь медленно приоткрылась. В проёме стояла не его высокая фигура, а маленький силуэт. Моя младшая сестра Адема.

– Сестра? – её голосок прозвучал робко и тихо, словно она боялась меня спугнуть.

– Адема? – мой голос дрогнул, и я сделала его тише, ласковее. – Что ты тут делаешь?

– Я... – она сделала маленький шаг вглубь комнаты, её пальцы теребили край платья. – Се-сестра... над тобой тоже издевались?

От этого прямого, детского вопроса у меня внутри всё сжалось.

– С чего ты так решила? – прошептала я, смотря на её серьёзное личико.

– Ты сейчас выглядишь... как я. Когда надо мной издевались в школе, – тихо сказала она, подходя совсем близко к кровати. – Не хочешь никого видеть. Боишься, что если откроешься, тебе снова сделают больно. И у тебя внутри всё болит. Правда ведь?

Я смотрела на неё, и ком в горле рос с каждой секундой. Она ничего не знала о том, что случилось на самом деле. Наши истории были разными: над ней травились одноклассники, а я... я столкнулась с чем-то гораздо более тёмным и физическим. Но в её словах была ужасающая правда. Боль и страх — они были одинаковыми. И это самое страшное — это чувство вины, которое съедает тебя изнутри, хотя ты ничего не сделал неправильно. Они измывались над ней. Он попытался сломать меня. Но почему-то это мы, жертвы, чувствуем себя грязными и виноватыми. Это мы ненавидим себя.

– Не бойся, сестра, – её голосок дрогнул, и на глазах выступили слёзы. Она изо всех сил пыталась их сдержать, чтобы выглядеть сильной. – Я буду рядом. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Вот же я эгоистка. Маленькая девочка, которая сама прошла через ад, пришла утешать меня. Я заставляю волноваться даже её. Я действительно жалкое зрелище.

– Адема... – голос сорвался, и я с трудом выдавила следующее. – Подойди поближе.

– Что, сестра? – она несмело сделала ещё шаг.

Я не сдержалась. Руки сами потянулись к ней, и я притянула её к себе в крепкие, почти отчаянные объятия, пряча лицо в её мягких волосах. Она пахла детским шампунем и домом.

– Сестра? – Адема замерла, слегка смущённая.

– Спасибо... – прошептала я, и мои собственные слёзы, наконец, потекли по щекам, оставляя влажные пятна на её плече. Я прижимала её к себе так сильно, будто она была моим якорем в этом бушующем море стыда и страха.

Небольшая ладошка легонько коснулась моей головы и начала неловко, но очень старательно гладить меня по волосам.

– Не за что, – тихо сказала она. – Мы же семья.

***

Ночь опять принесла с собой кошмары. Я проснулась от собственного крика, застывшего в горле. Простыня прилипла к спине, вся промокшая от холодного пота. В груди колотилось сердце, выбивая сумасшедший ритм.

Я ненавижу себя. До тошноты. За эту вечную дрожь внутри, за этот парализующий страх, который не отпускает даже здесь, в предполагаемой безопасности своей комнаты. Мади был прав — я не могу прятаться здесь вечно. Рано или поздно придётся выйти. Придётся принять то, что со мной случилось, и смириться с тем, что я не в силах это изменить.

Но одна только мысль о том, что я могу снова увидеть его, заставляет всё внутри сжиматься в ледяной комок. Мне страшно. До чёртиков. Даже сквозь обещания Мади защитить меня. Даже сквозь заботу семьи и бесконечные сообщения друзей. Этот страх — физический, живой — сидит глубоко в костях и шепчет: «А что, если он снова появится? А что, если на этот раз никто не успеет?»

Я закрыла глаза, и вдруг в памяти всплыло совсем другое — тёплое и хрупкое. Маленькая рука сестрёнки, неловко гладящая меня по голове. Её тихий, но такой твёрдый голос: «Мы же семья».

Она ведь прошла через своё. Ей тоже было больно и страшно, и она тоже не хотела выходить из своей комнаты, не хотела встречаться с теми, кто её обижал. Но она смогла. Не одна. Близкие были рядом и поддерживали её. Так же, как сейчас они поддерживают меня.

И в этот момент внутри что-то перевернулось. Не громкий щелчок, а тихий, но решительный сдвиг.

«Всё, Айка, хватит, – проговорила я сама с собой, сжимая кулаки под одеялом. – С меня довольно. Две недели этого ада. Две недели я позволяла страху управлять собой. Так больше нельзя».

Я не одна. За этой дверью — семья, которая примет меня любой. Друзья, которые рвутся в бой за меня. Мади, который уже доказал, что готов ради меня на всё.

Я не могу оставаться здесь вечно. И я не останусь.

«Я должна победить свой страх.
И принять себя».