Леди Селира из Эшфорда

Грейс не спала.

Не то чтобы это имело значение. Ее тело, возможно, и было маленьким — до глупости маленьким — но к этому времени она уже знала, как преодолевать усталость. И все же она не могла избавиться от легкого раздражения из-за этого детского истощения, которое подкрадывалось к ней.

Жалкое зрелище, — подумала она с тихим вздохом. — Это детское тело даже одну бессонную ночь выдержать не может.

Она слегка поерзала, подавив зевок, и потянулась вниз, чтобы коснуться черной шкатулки, которую аккуратно спрятала под своим туалетным столиком: яйцо виверны было надежно укрыто, его тепло все еще ощущалось на кончиках ее пальцев. Еще один секрет.

Грейс уже оделась сама. Ей не нужна была горничная, суетящаяся вокруг нее. Не сейчас. Она наслаждалась тихими мгновениями перед началом представления, сама выбрав черное платье: элегантное, окаймленное едва заметным кружевом, украшенное лишь одной темно-красной лентой, нежно завязанной на талии. На ее груди лежал тяжелый, ослепительный бриллиант от матери, холодно поблескивая в полумраке рассвета.

Волосы — это уже другое дело. Раздражающе непослушные: золотистый хаос, с которым она до сих пор не справилась. Она оставит это горничной на потом; даже у ее упрямой независимости были пределы. К тому же она точно знала, как это нравится дворянам: ее волосы, уложенные идеальными спиралями, аккуратно причесанные, кукольные и милые. Пусть наслаждаются.

Она вернулась к окну, заняв свое привычное место в большом кресле, стоящем лицом к востоку. Горизонт снова просыпался — огненный, необъятный, немыслимо близкий. Рассвет в этом мире был шедевром: огромное солнце, багровое и яростное, медленно поднималось в небо, словно бросая вызов начинающемуся дню.

Завораживающе, и в то же время странно подходяще для сегодняшнего дня.

Грейс молча наблюдала за этим: ее мысли блуждали, были разрозненными. Это было почти умиротворяюще, несмотря на все то, что ждало за ее дверью. Но тишина не могла длиться долго. Так никогда не бывало.

Три резких стука в дверь. Затем, прежде чем она успела ответить, дверь распахнулась.

— Грейс? — раздался нежный голос Элин.

Грейс не сразу пошевелилась.

— Заходи, — мягко сказала она, не отрывая взгляда от горизонта. — Ты как раз вовремя, чтобы увидеть рассвет.

Элин переступила порог: уже с ясными глазами и сияющая. Ее улыбка сегодня казалась особенно искренней, и Грейс, вопреки самой себе, почувствовала, как сквозь усталость пробивается нечто похожее на привязанность. Элин всегда была такой до нелепости жизнерадостной — особенно в такие дни, как этот.

— Вы уже не спите? — спросила Элин, приподняв бровь. Ее взгляд быстро скользнул с тщательно выбранного черного платья на волосы Грейс, все еще бунтарски спутанные. — И даже уже оделись сами? Как ответственно с вашей стороны.

Грейс слегка пожала плечами, прикрывая рот рукой, когда ее одолел зевок.

— Сон переоценен.

Улыбка Элин смягчилась с пониманием.

— Возможно, кто-то был слишком взволнован, чтобы спать? Знаете, это совершенно нормально.

Грейс почувствовала укол раздражения. Ах да, шесть лет. Очевидно, дни рождения все еще являются вершиной волнения в моем существовании.

И все же теплота Элин была до раздражения искренней, и она пробивала брешь в обычном раздражении Грейс. У нее было не так много слабых мест, но Элин — черт бы ее побрал — каким-то образом умудрилась занять одно из них. Вероятно, потому, что она всегда была рядом: год за годом, непоколебимо солнечная. Вот уже четыре года. Четыре года суеты и обучения, ярких улыбок и скрытого беспокойства.

Элин замолчала, ее взгляд стал оценивающим.

— Вы снова подросли, — мягко сказала она, почти про себя, с глазами, полными гордости. — Вы уже такая высокая для своего возраста, и такая красивая, Грейс.

Грейс картинно вздохнула, изображая раздражение.

— Твой подарок на день рождения — это смущать меня бесконечными комплиментами? — Она закатила глаза, но уголок ее рта слегка приподнялся.

Элин тепло усмехнулась, покачав головой.

— Возможно, я приготовила кое-что получше этого. — Она залезла в маленький шелковый мешочек и достала изящный браслет: серебряный и тонкой работы. С его тонкой цепочки свисала единственная светящаяся жемчужина, слабо мерцающая мягким голубым светом.

Любопытство Грейс тут же пробудилось, хотя она сохранила тщательно нейтральное выражение лица.

— Ювелирные украшения, Элин? Ты предсказуема.

Элин тихо рассмеялась.

— Предсказуема? Едва ли. Это не обычная вещь. — Ее голос стал мягче, почти гордым. — Я сделала его сама. Жемчужина зачарована, я влила в нее магию пространства.

Взгляд Грейс обострился: все следы притворного безразличия исчезли в одно мгновение. Она подалась вперед, завороженная вопреки самой себе.

Элин заметила это и продолжила с довольной ухмылкой.

— Это не очень большое хранилище, конечно: всего лишь карманное пространство, его трудно зачаровать, и оно ограничено максимум несколькими предметами. Но вы сейчас так быстро растете, — добавила она с преувеличенной искренностью и тем огоньком в глазах, который Грейс находила раздражающе милым, — и большим девочкам нужно укромное место, чтобы прятать свои вещи. В конце концов, на ваших платьях редко бывают карманы. Просто влейте внутрь немного маны, и вы получите доступ к жемчужине!

Грейс заколебалась, на мгновение застигнутая врасплох. Это было не просто предусмотрительно, это было идеально. Практично и тщательно продумано. Именно то, что она могла бы выбрать для себя сама. На долю секунды она не знала, что делать. Элин внимательно наблюдала за ней: немного взволнованно, ожидая ее реакции.

Сама того не желая, Грейс шагнула вперед. Ее руки обвили талию Элин, вовлекая ее в короткое, но искреннее объятие.

— Спасибо, — пробормотала она: голос был тихим и неожиданно искренним.

Тактический ход, — успокоила себя Грейс. — Исключительно стратегический. Фу, и ее духи — опять розы, черт возьми — зачем я это сделала?

Когда она отстранилась, Элин выглядела почти испуганной: ее глаза на мгновение засияли от удивления и растроганной привязанности.

— Не за что, Грейс, — прошептала она, нежно улыбаясь.

Какое-то время ни одна из них не говорила. Грейс отвела взгляд первой, ее пальцы разглаживали складки юбки, словно это движение могло защитить ее от взгляда Элин.

Элин быстро пришла в себя, энергично хлопнув в ладоши, в ее голос вернулась командная нотка.

— А теперь: вы готовы по-настоящему начать этот день?

Грейс неохотно кивнула.

— У меня есть выбор?

Элин только улыбнулась, и вдруг дверь снова открылась. В комнату вошли несколько служанок: все они несли расчески, ленты и духи. Грейс открыто застонала.

— Я уже одета, — пробормотала она, многозначительно глядя на Элин. — К чему вся эта суета?

Элин не ответила, лишь слегка скрестила руки на груди и снова улыбнулась — слишком понимающе для комфорта Грейс.

— Сегодня твой день рождения, — мягко сказала она, словно это все объясняло.

И, возможно, — с горечью подумала Грейс, — так оно и было.

--::--

Карета мягко покачивалась, катясь по мощеной дороге к Вейлвику; это движение странным образом успокаивало, несмотря на смятение в мыслях Грейс. Напротив нее тихо сидела Элин, улыбаясь в окно, явно радуясь зрелищу этого дня. Грейс перевела взгляд на улицу, наблюдая, как поместье Эшфорд растворяется вдали, постепенно сменяясь серыми очертаниями зданий и нарастающим шумом приближающегося города.

Она не могла не удивляться масштабам происходящего. Да, это был ее шестой день рождения, но к чему такие фанфары? Дни рождения — это, конечно, события, но редко когда они отмечаются с таким размахом. Даже ее сонное, уединенное поместье проснулось сегодня утром в безумной подготовке. Слуги бегали по коридорам, стражники начищали доспехи и седла, конюхи чистили лошадей так, словно прибывала королевская семья.

И, возможно, — подумала она, слегка скривив губы, — в их глазах она именно такой и была.

— Элин, — тихо произнесла Грейс, снова переведя взгляд на гувернантку, которая ответила ей нежной, понимающей улыбкой. — Нам действительно нужно было заставлять праздновать весь город?

— Твоя мать хочет сделать заявление, — просто ответила Элин: в ее глазах плясали искорки. — Она хочет, чтобы все поняли, насколько именно ты драгоценна.

Драгоценна. Грейс мысленно повторила это слово, ощущая одновременно его сладость и горечь. Она не была настолько наивна, чтобы принять намерения Лилианы за чистые сантименты. Это было больше, чем любовь; это была политика, тщательно просчитанная. И все же она поймала себя на мысли, что странным образом тронута этим, даже подвергая это сомнению.

Ее мысли естественным образом переключились на Клару. Будет ли она там сегодня? Клара, которая улыбалась ей с искренней теплотой, которая цеплялась за нее так, словно Грейс была единственной надежной вещью, оставшейся в ее жизни. Клара была ее — ее первым настоящим приобретением в этом мире — и Грейс должна была признаться себе, что заботилась о девочке каким-то странным образом, который она не могла до конца определить.

А Элен... Грейс почувствовала, как к горлу подкатывает слабое отвращение, и ее губы сжались. После того утра во фруктовом саду с Кларой, Грейс поняла, что Элен все больше отдаляется от Клары, оставляя девочку в изоляции и одиночестве. Эта перемена беспокоила Грейс больше, чем ей хотелось бы признать. Почему ее это так раздражало? Возможно, это было просто раздражение от того, что кто-то так неосторожно обошелся с ее собственностью. Ее Клара заслуживала лучшего.

Поток ее мыслей прервался, когда карета замедлила ход, и она слегка подалась вперед, вглядываясь сквозь занавески. К ним присоединились другие кареты на широком, вымощенном камнем проспекте, ведущем к Вейлвику. Эмблемы и гербы, которые она смутно узнавала, двигались рядом с ними — семьи разной степени важности стекались к одному и тому же месту назначения.

Ее взгляд выхватил знакомые знаки отличия: резкий, угловатый герб Велмира. Значит, Селира тоже в пути. Ну конечно. Будут не только дворяне из Эшфорда; прибудут сановники со всех герцогств. И все равно это казалось чрезмерным.

По мере их приближения к Вейлвику звуки празднества становились громче, перерастая в осязаемую энергию. Глаза Грейс расширились, когда она окинула взглядом город. Улицы были вычищены до блеска, над головой растянулись яркие знамена красного, золотого и белого цветов, а с каждого балкона свисали цветы. Запах свежего хлеба, сладкой выпечки и жареного мяса проникал в окна кареты — пьянящий и всепоглощающий. И повсюду были люди: мужчины, женщины и дети, выстроившиеся вдоль улиц, размахивающие маленькими флажками в цветах Эшфорда, их голоса сливались в непрерывный приветственный гул.

Грейс потрясенно откинулась на спинку сиденья.

— Это все не может быть просто в честь моего шестого дня рождения, — прошептала она, почти с недоверием.

Элин тихо рассмеялась.

— Поверь в это, Грейс. Это твой день.

Карета замедлила ход еще больше, когда они въехали в самое сердце города. Грейс, оказавшись ближе к толпе, ясно видела лица; крестьяне, торговцы, дворяне — все смешались в необычном проявлении единства. Они выкрикивали ее имя, когда она проезжала мимо, улыбаясь и крича; их голоса сливались в одну мощную волну обожания.

Она ожидала многого, но только не этого. Не любви. Не радости. Не искреннего праздника от незнакомцев, которые никогда по-настоящему с ней не встречались. Ее сердцебиение необъяснимо участилось, и она почувствовала странный трепет в груди: наполовину гордость, наполовину что-то, чему она не могла дать названия.

Наконец карета остановилась перед массивными воротами цитадели. Крепость возвышалась над ней; черный камень зловеще сверкал в лучах утреннего солнца, но даже она сегодня казалась более мягкой — знамена свисали с башен, цветочные гирлянды украшали неприступные стены.

Вперед вышел глашатай, его голос прозвучал гулко и ясно.

— Леди Грейс из Эшфорда, наследница герцогини Лилианы, прибыла!

Ворота распахнулись под оглушительные крики собравшихся внутри. Грейс сделала медленный, размеренный вдох и расправила плечи.

Грейс ненадолго задержалась; голос глашатая все еще слабым эхом отдавался в ее ушах.

«Леди Грейс из Эшфорда, наследница герцогини Лилианы…»

Наследница. Это что-то новенькое. Технически верно, да — она была единственным ребенком Лилианы по крови. И все же то, как было произнесено это слово, казалось значимым, скорее тщательно выбранным сигналом, нежели обычным титулом. Это ведь не означало, что она была наследницей самого герцогства, верно? По крайней мере, не официально. Но тогда что же это значило?

Она подавила слабый вздох. День уже оказался куда более странным, чем она предполагала, даже по все более запутанным стандартам этого мира.

Глашатай грациозно отступил в сторону, приглашая ее войти преувеличенным поклоном. Грейс слегка вздернула подбородок, игнорируя странное покалывание на затылке. Позади нее вплотную следовала Элин: молчаливая, но ее присутствие успокаивало, словно тень, дарящая уютное тепло.

Двери большого зала плавно распахнулись перед ней, и на нее обрушилась волна звука — взрыв аплодисментов: вежливых, но восторженных. Грейс моргнула: на мгновение ошеломленная открывшимся перед ней зрелищем. Дворяне заполнили обширный зал: все они были одеты в наряды, более роскошные, чем она когда-либо видела. Шелка, парча и мерцающая вышивка отражали свет свечей с бесчисленных люстр, висящих над головой; это делало всю сцену сюрреалистичной в своем великолепии.

В центре зала стояла ее мать, Лилиана: уверенная в себе и повелевающая без малейших усилий, но в кои-то веки в ее глазах читалась нежность, которую Грейс редко видела. Лилиана подняла одну изящную руку, подзывая ее к себе. Грейс двигалась автоматически, остро ощущая на себе бесчисленные взгляды; их тяжесть давила, словно слои шелка — слишком толстые, чтобы дышать комфортно.

— Моя дорогая Грейс, — тепло пробормотала Лилиана, раскинув руки. Толпа притихла, аплодисменты перешли в почтительное молчание. — С днем рождения.

Прежде чем Грейс успела ответить, Лилиана нежно обняла ее. Это был редкий жест — искренний, почти неистово нежный — и Грейс обнаружила, что на мгновение дезориентирована неожиданным теплом; ее разум лихорадочно пытался вписать этот момент в привычные стратегии или планы.

— Приготовься получить свой подарок, — мягко прошептала Лилиана ей на ухо; в ее тщательно контролируемом тоне слышалась нотка волнения.

— Подарок? — осторожно переспросила Грейс, слегка отстранившись, чтобы встретиться с матерью взглядом.

Лилиана улыбнулась — это был медленный изгиб губ, который Грейс слишком хорошо знала как тот, что скрывает за собой тайну.

— Да, твой подарок, — плавно повторила она. — Скоро ты все увидишь. Еще немного, после банкета. — Затем, с игривым подмигиванием, она грациозно выпрямилась; теплота материнской близости снова скрылась за заученным самообладанием.

Грейс заставила себя улыбнуться в ответ, хотя шестеренки в ее голове бешено вращались за тщательно нейтральным выражением лица. Подарок от матери: секретный, важный, объявленный перед всей знатью. В этом нет совершенно ничего тревожного. Тоненький, сухой голосок внутри нее саркастически добавил: Это я схожу с ума, или я действительно единственный нормальный человек, оставшийся в этом безумном мире?

— Спасибо, мама, — мягко сказала Грейс: ее голос был идеально выверен, чтобы передать ровно столько искренности и сладости, сколько нужно.

Лилиана легко сжала ее руку, ее глаза снова ненадолго смягчились, прежде чем она повернулась и милостиво кивнула собравшимся дворянам. В зале тут же поднялась еще одна волна аплодисментов — море одобряющих лиц, от которого у Грейс неприятно свело живот от чувства, которому она не могла дать точного определения.

Не успела она обдумать это, как рядом с ней незаметно появился слуга, вежливо указывая на выход, ведущий вглубь цитадели.

— Сюда, леди Грейс, — почтительно пробормотал он. — Для вас подготовлено место, где вы сможете отдохнуть и с комфортом подождать до начала банкета.

Грейс оглянулась на мать, которая дала ей едва заметный, одобрительный кивок. Послушно Грейс позволила увести себя из большого зала и вверх по винтовой лестнице одной из каменных башен цитадели. Элин следовала за ней по пятам: безмолвная и бдительная, ни на секунду не отрывая взгляда от спины Грейс.

Наверху слуга открыл дверь в небольшую, красиво обставленную комнату для отдыха. Солнечный свет лился через витражные окна, расписывая пол брызгами цветного света. На элегантном столике ждал чайный сервиз; запах свежезаваренного чая тонко смешивался со слабым ароматом роз... опять роз, ну конечно.

Грейс вошла внутрь, тихо выдохнув, когда дверь бесшумно закрылась за ними. На мгновение она позволила себе расслабиться: маска на долю дюйма сползла с ее лица.

— Это все, — пробормотала она, наполовину для себя, наполовину для Элин, — все это довольно чрезмерно, не так ли?

Элин тихо рассмеялась, подходя к столу, чтобы с привычной легкостью разлить чай.

— Ваша мать верит в заявления, — мягко ответила она, подавая Грейс изящную чашку, от краев которой вился пар. — И сегодня нет более сильного заявления, чем вы.

Грейс взяла чашку, согревая пальцы о ее тепло, чувствуя странное утешение в ее солидном весе.

— И какое именно заявление она пытается сделать?

Элин задумчиво склонила голову; ее улыбка была скорее понимающей, чем удивленной.

— Что вы имеете значение. Что вы — будущее Эшфорда, а возможно, и нечто большее.

Грейс медленно отпила чай, обдумывая слова Элин. Возможно, в этом была логика — в каком-то извращенном смысле. Герцогство любило демонстрацию силы, а сегодняшний день был еще одной формой доминирования: где в качестве центрального элемента использовалась сама Грейс. И все же было неоспоримо странно быть объектом этого сложного политического театра.

Но кто она такая, чтобы судить? В конце концов, она подыгрывала, как и всегда.

Снаружи, где-то внизу, слабо гудел город Вейлвик: далекий шум праздника доносился даже сюда. Грейс откинулась в кресле, наблюдая, как солнечный свет танцует на витражных узорах.

--::--

Ронан думал, что путь по праздничным улицам Вейлвика будет самым тяжелым испытанием. Тяжесть перешептываний и скрытых насмешек людей давила на него с каждым шагом его коня. Но теперь, когда он стоял у возвышающихся ворот цитадели, ужас снова поднялся внутри него: острее и холоднее, чем раньше.

Глашатай, встретивший его, не дал ему времени на подготовку. Вместо этого он шагнул вперед и возвысил голос — сильный и ясный, словно не замечая смятения в груди Ронана.

— Лорд Ронан из Эшфорда, — провозгласил мужчина, и его слова эхом ударились о камни входа в цитадель, — наследник герцога Мерика из Эшфорда!

Ронан замер, дыхание болезненно застряло в горле. Наследник? Его впервые объявили такими словами. Он огляделся по сторонам, наполовину надеясь, наполовину боясь, что кто-нибудь поправит глашатая. Но исправлений не последовало. Вместо этого собравшиеся слуги и стражники просто выжидательно смотрели на него.

Он заставил себя идти вперед. Выбора не было, кроме как подыграть; его никогда и не было. Каждый шаг отдавался эхом, пока он следовал за глашатаем вглубь большого зала; ужас тяжелым свинцом оседал в его животе. И когда он переступил порог этого обширного помещения, Ронан застыл как вкопанный, его сердце сбилось с ритма и замерло.

Зал был полон — переполнен дворянами. Дворянами Эшфорда и не только. Они стояли кучками и группами, шептались и пялились; все взгляды были немедленно прикованы к нему. А там, прямо напротив него, стоял сам герцог Велмир: внушительный в темно-синем бархате и серебряной вышивке; выражение его лица было нечитаемым. Рядом с ним стояла Селира: ее лицо было маской, высеченной изо льда, глаза встретились с глазами Ронана в жестком, непреклонном взгляде.

В центре всего этого находилась Лилиана. Она носила свою черную броню как вторую кожу: пугающую и притягательную одновременно. Ее присутствие искажало все вокруг нее, казалось, что сам воздух слегка рябит в знак подчинения ее силе. Ронан никогда не чувствовал себя более маленьким или более уязвимым. Он инстинктивно сделал шаг назад — зрелище ошеломляло его.

И все же Лилиана лишь слегка склонила голову; ее голос был спокойным и гладким, как шелк.

— Мой сын, — тепло произнесла она, и в ее улыбке читался знающий блеск. — Для меня огромное облегчение видеть тебя в безопасности. Мы все слышали о предательстве королевства, и все мы глубоко опечалены. Но твое благополучное возвращение наполняет нас гордостью.

Ронан почувствовал, как замешательство затуманивает его разум, но Лилиана еще не закончила.

— Твой позор не будет напрасным, — продолжила она; ее голос набирал силу, ясно отдаваясь эхом по всему залу. — Эшфорд никогда не позволит змею растоптать нашу честь.

Позади Лилианы вперед шагнул мужчина: лицо, которое Ронан узнал мгновенно, лицо, которое было до боли знакомым — барон Редлейн, отец Стива. Его глаза горели едва сдерживаемой яростью, когда он с отвращением плюнул на отполированный каменный пол.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — прорычал он; его голос был горьким и грубым. — Они дорого заплатят за то, что сделали с моим сыном.

Ронан почувствовал, как он внутренне отшатнулся: недоумение сжало его грудь. Он не ожидал, что кто-то узнает об этом так быстро, и уж тем более сама Лилиана. Как новости могли распространиться так молниеносно? Зачем они все собрались здесь, ожидая его? Что это был за извращенный спектакль? И самое главное: какую роль они от него ждали?

Прежде чем Ронан успел хотя бы начать приводить свои мысли в порядок, Лилиана снова подняла руку, и толпа мгновенно затихла, словно марионетки, ожидающие сигнала своего кукловода.

— В свете сегодняшнего дня, — заявила она твердым и непоколебимым голосом, — и в знак признания всего, что ты перенес, мы собрались здесь, чтобы почтить твои жертвы. Чтобы компенсировать твою храбрость и вознаградить твою преданность. Более того, чтобы укрепить узы. — Ее взгляд многозначительно метнулся к герцогу Велмиру, который слегка склонил голову, его лицо оставалось непроницаемым. — Из-за тебя, дорогой Ронан, события развивались быстрее, чем ожидалось. Поэтому герцог Велмир и я согласились, что сегодня, в этот самый момент, вы с Селирой поженитесь.

Сердце Ронана споткнулось, а затем начало бешено колотиться. Поженятся? Сейчас? Голова пошла кругом; зрение поплыло от невозможности происходящего. Он инстинктивно посмотрел в сторону Селиры, снова поймав ее взгляд. Она стала смертельно бледной; ее изящные черты лица напряглись от подавляемой ярости и унижения. Ее кулаки были сжаты по бокам: костяшки пальцев совершенно белые, и он ясно видел, как сильно она кусает губу, борясь за самообладание.

Он почувствовал внезапный, мучительный укол вины. Селира не заслуживала этого унижения больше, чем он сам, а возможно, и гораздо меньше. И снова кто-то другой примет на себя основную тяжесть его неудач.

Лилиана стояла перед ними — ожидающая и властная — ее взгляд бросал ему вызов возразить, осмеливался отказаться. Ее глаза были холодными, несмотря на теплоту улыбки; выражение ее лица было железной маской непререкаемого приказа. Его мачеха, кузина его отца, его ближайшая живая родственница — неужели она не стала бы намеренно причинять вред своей собственной крови?

И все же, глядя ей в глаза, Ронан без сомнений знал, что для амбиций Лилианы нет ничего невозможного.

Он тяжело сглотнул: в горле пересохло, руки слабо дрожали по бокам. Выхода не было. Его собственные действия привели к этому моменту, навязали ему этот исход. Ему не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться.

Медленно, болезненно он один раз кивнул в знак покорности.

— Как пожелаете, Ваша Светлость, — пробормотал он; его голос был пустым и тихим.

Улыбка Лилианы стала шире — торжествующая и понимающая.

— Чудесно, — мягко промурлыкала она. — Тогда давайте начнем.

И пока собравшиеся дворяне разразились вежливыми аплодисментами, Ронан стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться, его взгляд был прикован к Селире. Ее глаза были темными и яростными, полными обвинений и чувства предательства — не к нему, как он думал, а к тем, кто вынудил ее пойти на этот шаг.

И впервые Ронан ясно кое-что понял: ни один из них никогда не был более беспомощным.

--::--

Зрение Селиры сузилось в одну точку; все остальное растворилось, когда в ее голове выкристаллизовалась единственная, ясная мысль: она убьет его. Этого племянника-бастарда короны, это посмешище, а не наследника — она задушит его голыми руками при первой же возможности. Она не потратила всю свою жизнь на овладение грацией и дипломатией только для того, чтобы ее свадьба свалилась на нее как нечто второстепенное, как простая сноска, омраченная днем рождения драгоценной дочери Лилианы.

Она была готова — хоть и с неохотой — к тому, что свадьбу ускорят на неделю или около того. Но не так. Не сегодня. Не как внезапный, поверхностный ритуал, аккуратно засунутый в тень детского праздника. В груди у нее все сжалось от унижения и ярости, а под этим гневом скрывался холодный, тревожный укус предательства. Ее собственный отец согласился на это. Он всегда таил в себе амбиции более грандиозные и глубокие, чем когда-либо показывал, но она и представить себе не могла, что он позволит использовать ее как пешку так открыто, так бездушно.

И все же, под грохочущей бурей своих эмоций, Селира почувствовала, как просачивается иное осознание: леденящее понимание общей картины. Она тщательно прокручивала в голове слова Лилианы: корона запятнала честь Эшфорда, предала их доверие. Война не просто маячила на горизонте — она уже началась. Провал Ронана на восточном фронте, вторая армия короля, скрывающаяся в тылах Эшфорда, и безжалостное наступление Зверолюдей — все это резко встало на свои места.

Ее взгляд мельком скользнул по собравшимся дворянам — все они напряженно стояли в своих роскошных нарядах, играя свои роли в этой странной драме. Ее отец бесстрастно стоял рядом с Лилианой: его глаза были холодными и непреклонными, а в глубине их таился слабый, довольный блеск. Все это было тщательно спланировано, а Цитадель Вейлвика была выбрана давным-давно. Ее грозные стены и непревзойденная оборона не были простым совпадением. Лилиана и ее отец скрупулезно продумали каждую деталь, каждую деталь — за исключением катастрофической некомпетентности Ронана.

Как она сможет выжить рядом с таким человеком? Как от нее ожидают, что она будет вынашивать детей от того, чье само имя теперь несло на себе печать позора и насмешек? Это было невыносимо. Немыслимо.

Она все еще боролась с тяжестью всего этого, когда ее внимание привлекло движение. В зал тихо вошла пожилая жрица, ее золотые одеяния мягко переливались в мерцающем свете свечей. Сердце Селиры дрогнуло. Они не теряли ни секунды: бракосочетание состоится сейчас, в этот самый момент. Никакого ожидания, никаких дальнейших приготовлений. Значимость этого больно ударила по ней. Гости, собравшиеся здесь, были самыми влиятельными и могущественными людьми — свидетелями истории, заговорщиками, соучастниками этого жестокого спектакля.

В горле у нее пересохло, и она почувствовала коварное тепло слез, резко защипавших в уголках глаз. Она все делала правильно: каждый шаг был тщательно просчитан, каждое движение — безупречно. И все же этого оказалось недостаточно.

Рука мягко опустилась ей на плечо. Не утешающая, а твердая, закованная в броню. Она быстро обернулась, ожидая, возможно, увидеть своего отца, но вместо этого встретилась взглядом с Лилианой. Герцогиня стояла близко: ее черты были невероятно молодыми для ее лет, глаза — яркими, пронзительно голубыми, золотые волосы — безупречными. Она одарила Селиру нежной, понимающей улыбкой.

— Не волнуйся, Селира, — мягко сказала Лилиана, ее голос был достаточно тихим, чтобы его услышала только она. — Важно, чтобы ты быстро понесла наше имя. Я буду защищать тебя так, словно ты моя собственная дочь. Эшфорду нужны такие женщины, как ты.

Селира почувствовала, как ее сердце резко екнуло от слов Лилианы; она была ошеломлена их тихой интимностью. На мгновение она лишилась дара речи: застигнутая врасплох искренностью в глазах герцогини. У нее перехватило дыхание: она запуталась в сложной паутине благодарности, подозрительности и неохотного восхищения.

— Спасибо, Ваша Светлость, — прошептала она: ее голос был слабым, но ровным, даже несмотря на то, что руки едва заметно дрожали по бокам.

Лилиана ободряюще сжала ее плечо, прежде чем грациозно отступить в сторону, позволив Селире восстановить самообладание. Селира выпрямилась, расправила плечи и вызывающе вздернула подбородок. Она не позволит себе сломаться здесь: ни перед этими людьми, ни под внимательным взглядом герцогини Эшфордской.

Она двинулась вперед, к импровизированному алтарю, который был спешно организован. Жрица Рассвета терпеливо стояла, мягко улыбаясь в нежном свете свечей; безмятежное выражение на ее постаревшем лице резко контрастировало с тем смятением, которое бушевало внутри Селиры. Ронан, такой же бледный и потрясенный, стоял напротив нее: его глаза были широко раскрытыми и пустыми, полными стыда и растерянности.

Селира заставила себя отвести от него взгляд, ее глаза были твердо устремлены вперед, черпая силу в тщательно взращенной гордости и достоинстве своего имени. Вокруг нее собравшиеся дворяне едва заметно переминались с ноги на ногу, все изо всех сил старались сгладить неловкость ситуации. Выражения их лиц были тщательно нейтральными, их молчание — почтительным, хотя она ясно видела неуверенность и осуждение, тихо мерцающие за их отполированными масками.

Когда жрица начала говорить — ее слова были мягкими, но твердыми — Селира с горечью осознала, что это не та свадьба, о которой она мечтала; не тот тщательно спланированный союз, ради которого ее растили. Но это была та свадьба, которая у нее была. Это была та реальность, с которой она столкнулась сейчас: суровая и неоспоримая.

Но она отказывалась ломаться, отказывалась позволить им увидеть, как она рушится под тяжестью унижения. Она гордо подняла голову: выражение ее лица было холодным и контролируемым. Даже когда слова жрицы слились в отдаленный гул, даже когда ее сердце болезненно сжалось — она оставалась непокоренной, несломленной.

Потому что она была Селирой из Велмира — дочерью герцога, женщиной, выкованной из амбиций и железной воли. Если судьба сдала ей такие карты, она будет владеть ими как клинком. Она не дрогнет. Она не позволит себя поглотить.

И когда церемония подошла к своим последним словам, а союз был скреплен в свете и клятвах, Селира выпрямила спину и шагнула в наступившую тишину.

Новое имя эхом разнеслось по залу. Она больше не была Селирой из Велмира.

Она была леди Селирой из Эшфорда. И она никогда не забудет унижения от человека, стоящего рядом с ней.