Под ее присмотром

Был День Меча.

Три дня после фруктового сада. Три дня после безмолвных слез Клары и того момента, который изменил нечто, что Грейс менять не планировала.

Этот день должен был быть простым, — подумала Грейс, прислонившись к оконной раме в своей комнате. Утренний свет разливался по полу, золотистый и бледный. Просто визит. Немного эмоциональной уборки. Благородный жест, чтобы сдержать обещание.

И все же, все вышло совсем иначе.

Клара, конечно, попыталась отмахнуться, смахивая слезы так, словно их и не было. В тот момент, когда Грейс ее отпустила, Клара просияла. Такой лучезарной улыбкой невозможно было притвориться, даже если ты благородная девушка, обученная носить маски. Она цеплялась за присутствие Грейс, как за солнечный свет после бури, таская ее по каждому коридору своего скромного маленького особняка с широко открытыми глазами и безостановочной радостной болтовней.

Грейс была там не впервые. Но почему-то... это ощущалось именно так.

Клара показала ей все: гостиную, садовые дорожки за кухней, маленькую музыкальную комнату, в которой были только лютня и сломанный табурет, и двух своих служанок, которые кланялись слишком уж глубоко. Она даже заново представила Грейс сиру Олдвину, старому рыцарю, который наблюдал за Кларой, как ворчливый дядюшка, пытающийся не улыбаться.

Грейс никогда раньше не обращала на это внимания. Но теперь она видела аккуратные стежки на старых коврах. Вытертые места на перилах, которых слишком часто касались руки Клары. Детские каракули на нижней стороне письменного стола, спрятанные, как секреты у всех на виду.

Они поели вместе: простая еда, но вкусная. А после этого Клара показала ей бантики.

У нее их были десятки. Сделанные своими руками. Шелк, нитки и тщательно связанная ткань всевозможных оттенков. Глаза Клары загорелись, когда она показывала их, ее пальцы двигались с удивительной грацией, демонстрируя, как делается каждый из них.

Грейс вспомнила подарок, который она получила: веточку зимней мяты, перевязанную той же кремовой лентой с золотой нитью, завязанную в бант, который теперь казался еще более значимым, чем когда-либо.

Она тогда легкомысленно сказала:

— Подходящее для тебя хобби.

Но внутри... это осталось с ней.

Она думала, что это будет скучно. Развлекать ребенка, кого-то, кто технически был на несколько лет младше ее, кого-то яркого, кипучего и вечно плетущегося следом.

Но Клара не была обузой.

Она была яркой. Искренней. Неидеальной и настоящей. Из тех людей, которых Грейс обычно и близко бы к себе не подпустила. И в тот день Грейс приняла решение, которое не озвучила вслух.

Больше никаких слез.

Только не для Клары.

Не в том случае, если она может на это повлиять.

Она также рассказала Кларе о суде.

Накануне, в тихий момент у окна, Грейс объяснила результаты: как мать Элен должна была компенсировать дому Беллгрейв время, которое Элен провела под опекой Клары. Как ожидалось, что сир Тривелл вновь возьмет на себя ответственность. Это было справедливо. Чисто. Политично.

Клара побледнела. Она этого не хотела.

Но Грейс взяла ее за руки и крепко сжала их.

— Ты дочь барона, — мягко сказала она. — Ты должна понимать, как работает политика.

Клара замерла. Затем кивнула. Медленно. И снова прикусила губу.

Грейс заметила эту маленькую привычку. В последнее время Клара начала делать это все чаще и чаще, словно использовала боль, чтобы держать себя в руках. Крошечный якорь, которого было достаточно, чтобы удерживать ее в вертикальном положении, когда мир смещался. Это было... мило. Не здорово. Но мило. И Грейс не стала это комментировать. Кто она такая, чтобы судить? У нее самой было полно более странных способов справляться с собой.

После того дня с Кларой дни вернулись в привычное русло.

Уроки возобновились. Клара и Элен снова сидели рядом с ней за учебным столом, их перья скрипели, спины были прямыми, а маленькие брови сдвинуты от сосредоточенности. Или, по крайней мере, у Клары.

Элен говорила мало.

Что для Элен не было чем-то необычным. Но теперь она говорила еще меньше.

Клара пыталась. Мягкие вопросы. Нежные улыбки. Приглашение прогуляться вместе после занятий.

Элен отвечала односложно, глядя в пол. Что касается Грейс, то она вообще избегала зрительного контакта. Как будто пыталась не существовать.

Это было странно.

Разве Элен не была той, кто так сильно старался проявить себя? Той, кто тренировался в секрете, кто воспринимал каждый урок как поле боя? Грейс думала — нет, знала — что эта девочка хочет будущего рядом с ней. Что она видит в Грейс не просто благородного ребенка, не просто одноклассницу. А путь в свое будущее.

А теперь?

Теперь она вела себя так, словно Грейс выжгла ее имя на камне и не оставила ей места.

Грейс продолжала играть свою роль безупречно. Сидела прямо. Говорила ясно. Идеально исполняла роль дочери герцогини. Но внутри молчание Элен раздражало ее. Не потому, что ей нужно было внимание девочки, а потому, что это ранило Клару.

А Грейс не могла выносить, когда Кларе делают больно. Никому не позволено ранить эту девочку, кроме Грейс.

Она подозревала, что дело было в сире Тривелл. Матери Элен. Внезапном восстановлении дисциплины или, возможно, в чем-то более приземленном, вроде стыда.

Чем бы это ни было, Элен отдалялась.

Вне занятий расписание Грейс не позволяло ей зацикливаться на этом. Каждый вечер она встречалась с Элин на тренировочной площадке. Их занятия были интенсивными и целенаправленными. Текущая тема: все еще нулевое сродство.

Элин была терпелива, методична, подталкивая ее в правильном направлении. Грейс чувствовала, как под поверхностью формируется что-то, грань пустоты, которая не была пустотой до конца, нить чего-то иного. Но она еще не могла ухватиться за это.

После тренировки они переходили в кабинет. Элин проводила ее по документам поместья: оценки земель, отчеты войск, письма от мелких вассалов и запросы купцов. Грейс впитывала все это. Ее дни были заполнены.

Настолько заполнены, что она почти не замечала, как под всем этим растет давление.

До сегодняшнего утра. Дня дуэли.

--::--

Старый тренировочный двор был расчищен к шестому удару колокола.

Пространство окружали каменные стены, плющ цеплялся за их нижние края, как воспоминание, которое слишком упрямо, чтобы умереть. Пол был вытерт, местами в шрамах, наполовину из земли, наполовину из битой плитки — такая земля, где история задерживается в каждой трещине.

В центре был очерчен формальный круг. Чистый мел на выветренном камне, обрамленный церемониальными ясеневыми ветвями, разложенными присутствующим глашатаем. У северной стены была установлена приподнятая платформа для знатных зрителей, простая по структуре, но высокая по значению.

И люди пришли.

Не только солдаты, но и персонал, стюарды, домашняя стража. Несколько заезжих купцов и мелких дворян.

Сир Ренар Морлан уже стоял у центра: в доспехах, шлем под мышкой, в сопровождении двух адъютантов его дома. Его фигура была массивной, плечи развернуты, выражение лица застыло, как слишком быстро остывшее железо. Вокруг него собралась небольшая группа солдат поместья.

Это была публичная дуэль, и хотя исход будет законным и окончательным, поддержка подсчитывалась во взглядах и молчании. Люди Морлана не шумели. Но они стояли там, где люди могли их видеть.

У восточной арки внимание привлекала еще одна группа — леди Селира, одетая в сшитое на заказ серебряно-синее платье, в окружении своей свиты. Она не сидела на платформе; она предпочла стоять, свободно скрестив руки на груди, ее взгляд был спокойным, но настороженным. Политическое существо, наблюдающее за политическим моментом.

Она улыбалась. Слегка. У Селиры было чутье на вес, а в этом моменте вес был. Это было объявлено как «дружеский спарринг», но любой здравомыслящий человек понимал, что это нечто большее. Тихое сведение счетов. Проверка баланса сил, завернутая в протокол. И Селира позаботилась о том, чтобы ее видели. Было важно, чтобы люди привыкли к ее присутствию на значимых событиях, чтобы со временем они начали ассоциировать ее с моментами, формирующими будущее Эшфорда.

С южной дорожки во двор с высоко поднятой головой вышла сир Алис Тривелл. Ее доспехи ловили солнце под острыми углами: черненая сталь, украшенная символикой личной стражи дома Эшфорд. Она обладала внушительным присутствием: широкоплечая, с огненными волосами, ее шаг не дрогнул ни от толпы, ни от шепота, следовавшего за ней.

Она не привела с собой оруженосцев. Никаких товарищей-рыцарей. Никаких друзей или сослуживцев из цитадели.

За ней шла только ее дочь.

Элен, казавшаяся меньше доспехов, которые она несла, сжимала шлем матери обеими руками. Ее глаза быстро скользнули по толпе; нервозность едва скрывалась за тщательно отработанными шагами. Она не была создана для зрителей. Но она следовала за матерью: молчаливая и уверенная, даже если ее пальцы слишком крепко сжимали металл.

Они пересекли двор к противоположному краю круга, остановившись на выверенном расстоянии от сира Морлана и группы его сторонников.

Приветствиями они не обменялись. Только кивками.

Затем раздался звук шагов: размеренных и уверенных.

Грейс вошла во двор во главе процессии, которая явно была организована для эффекта.

Она шла одна впереди: багровое платье с черной отделкой, ее плечи были развернуты под тяжестью бриллиантовой цепи, подаренной матерью, которая тем временем превратилась в символ ее власти, сверкающий на свету. Кудри были заколоты с элегантной точностью, а ее глаза, острые и нечитаемые, скользили по двору, словно опытный правитель, прибывший ко двору.

В шаге позади нее следовала Клара из дома Беллгрейв: ее осанка была уверенной, волосы аккуратно уложены. На ней было мягкое голубое платье, она держала руки перед собой так, словно ей здесь было самое место. И в этот момент так оно и было. Тот факт, что Грейс шла с ней публично, бок о бок, возвышал ее в глазах всех присутствующих.

Они это заметили.

За ними шла Элин, одетая в официальные цвета Эшфорда, обладающая таким тихим присутствием, которое требовало уважения, не прося о нем. Все в поместье знали ее: гувернантка, боевой маг, опекун юной дочери герцогини. А рядом с ней придворный глашатай держал свой посох, как знамя. Резной череп оленя на его вершине слабо поблескивал: суровый символ власти дома Эшфорд. Он шел с торжественной решимостью, отмечая этот момент как официальный, санкционированный и запротоколированный.

Затем появились шесть личных рыцарей, двигающихся в безмолвном ритме, тремя рядами по двое. Лучшие люди Эшфорда, лично отобранные для охраны девочки, которая стала больше, чем просто благородным ребенком.

Когда Грейс полностью вошла во двор, начался шепот.

Не от солдат или слуг, а от гостей. Торговцы, мелкие дворяне, дочери и сыновья союзных домов, а также хорошо одетые оппортунисты, нашедшие повод побродить возле поместья Эшфорд на этой неделе. Они были здесь не ради дуэли, не совсем. Никто не проделал такой долгий путь, чтобы посмотреть, как два рыцаря наносят ушибы гордости друг друга в так называемом дружеском матче.

Они пришли ради нее.

Чтобы увидеть девочку, оказавшуюся в центре всех слухов. Оценить ребенка, который осмелился говорить как правитель. Проверить, есть ли в перешептываниях доля правды.

И в тот момент, когда Грейс вошла, они подались вперед: наблюдая, оценивая, рассчитывая. И ни один из них не отвернулся.

Многие никогда не видели ее за пределами официальных объявлений. Но они слышали.

Они слышали о велмирском банкете, о той ночи, когда леди Селиру официально приветствовали в Эшфорде, и о том, как маленькая девочка в багровом прервала торжество с выдержкой герцогини, объявив о состоянии войны еще до того, как дворяне, вчетверо старше ее, успели поднять свои кубки. Они слышали, как она стояла рядом со своей матерью, герцогиней Лилианой, и объявила, что Эшфорд выстоит один, если придется.

Она полностью затмила своего старшего брата, Ронана.

Не криками, не силой, а просто тем, что ее видели. Тем, что говорила так, словно всегда принадлежала к центру зала. И с того самого момента многие начали задаваться вопросом, кто же на самом деле является настоящим наследником Эшфорда.

Они слышали о последнем заседании суда, ее первом. О том, как она сидела в кресле матери, принимала клятвы свидетелей и выносила решения без колебаний. О том, что именно она объявила об этой дуэли.

Они также слышали об ассасинах и о ее блестящих способностях к магии: ходили слухи, что она как минимум на втором круге. Они также слышали, что мать передала ей управление поместьем. Так что на данный момент Грейс была одной из самых важных и неизвестных фигур в Эшфорде.

Шепот превратился в истории. Истории набрали силу. Теперь они смотрели, как она выходит во двор не как ребенок с титулом, а как центр притяжения.

И никто из них не отводил взгляд. И увиденное их не разочаровало.

--::--

Грейс не замедляла шаг, но ее мысли были какими угодно, только не спокойными.

«Как это произошло?» — думала она, пока стук камня под ее каблуками эхом отдавался в выжидающей тишине. — «Как “дружеский спарринг” между двумя уязвленными рыцарями превратился в это?»

Публичное мероприятие. Собрание дворян. Спектакль.

Она мысленно вздохнула. Элин объяснила ей это ранее тем ровным голосом, который она использовала, когда Грейс нужно было понять что-то до того, как оно взорвется. Оказывается, когда она вынесла решение об этой дуэли, когда она сплела пальцы и сказала: «Пусть двор и ваше оружие определят, кто из вас действительно более пригоден», — она сделала больше, чем просто разрешила мелкий конфликт.

Она, сама того не ведая, отменила приказ матери.

Лилиана давно запретила официальные дуэли среди своих рыцарей, особенно те, что оставляли после себя официальные записи. В условиях вторжения Зверолюдей, теснящих их границы, она не могла позволить себе травмы, обиды или расколы в субординации.

Грейс не объявляла о поединке до первой крови или до смерти, но она использовала слова вроде «спарринг под наблюдением» и «пусть это будет занесено в протокол».

И этого было достаточно. Достаточно, чтобы закрепить результат чернилами и превратить тренировочный бой в прецедент.

Что означало, что исход будет занесен в судебную книгу.

Навсегда.

Для дворян это было не пустяком. Это означало, что проигравший не просто терял лицо. Он получал клеймо: официальное, публичное. Любой мог указать на запись и сказать: «Видишь? Твоя неудача признана юридически. Признана. Она реальна».

Грейс снова вздохнула, тихо, пряча это за своим невозмутимым выражением лица.

Элин также сказала ей, что слово «под наблюдением» означает больше, чем кажется. Это означает: под надзором правящего суда, в данном случае — ее самой.

Они будут сражаться не только за гордость; они будут сражаться за признание.

И все это потому, что она — какая-то супер-заучка с любовью к четким формулировкам — сказала: «Пусть это будет занесено в протокол».

Какой бардак, — сухо подумала Грейс.

Она не была неправа, но боги, как же это утомительно — то, как этот мир прогибается под слова. Одно-единственное предложение, и вот она здесь.

Что ж, — подумала она, медленно моргнув, когда перед ней открылся двор, — теперь уже поздно плакать.

Она уже была в игре.

Так же хорошо можно просто принять это как должное.

Грейс ступила на приподнятую платформу так, словно ей там было самое место — потому что, ну, так оно и было.

Она позволила своему взгляду скользнуть по двору. Толпа притихла. Все эти наблюдающие глаза казались теплыми на ее коже, как солнечный свет, отфильтрованный через ожидания. Она позволила им смотреть. Позволила им удивляться.

Затем ее глаза нашли Селиру.

Дочь герцога Велмира стояла чуть в стороне от секции для знати, в окружении своей модной маленькой свиты, словно позировала для портрета. Грейс ухмыльнулась, слегка склонила голову и помахала. Не жестким, благородным жестом, а небрежным, почти дерзким взмахом пальцев.

Посмотрим, как она это разыграет.

Внешне она слегка наклонилась в ее сторону и окликнула с игривым подмигиванием.

— Эй, старшая сестренка. Иди посиди с нами!

Селира просияла, грациозная как всегда, и склонила голову в идеальном знак признательности. Она не колебалась, ни на одно биение сердца.

— Сочту за честь, — произнесла она вслух: ее голос разнесся гладко и легко, как шелк.

Грейс наблюдала, как она отделилась от своей свиты и поднялась на платформу. Ну конечно, сочтешь. Она заняла свое место без лишних церемоний, усевшись по правую руку от Грейс с заученной грацией.

Клара, уже сидевшая слева от Грейс, слегка выпрямилась при приближении Селиры. Девушка постарше не стала ее игнорировать. Она одарила Клару вежливой улыбкой и официальным кивком.

Очки за манеры, — подумала Грейс. — Но не расслабляйся слишком сильно, будущая невестка.

Они втроем сидели, обрамленные солнечным светом и тишиной, пока рыцари внизу занимали свои места.

И в голове Грейс сарказм буквально сочился.

Должно быть, это выглядит так идеально, — размышляла она. — Блестящая юная «истинная» наследница. Верная лучшая подруга. Красивая политическая партия. Все выстроились в ряд, словно мы устраиваем презентацию какого-то королевского продукта.

Но это был не просто театр, это была стратегия. Приглашение Селиры сесть рядом с ней было не только ради очарования или картинки. Это было послание. Тихое, размеренное признание. Селиры и Ронана. Чтобы все могли видеть, что линия Эшфордов все еще держится вместе, по крайней мере, на публике. Здесь не было никакого раскола. Никакой вражды. Только единство.

Она откинулась назад, ее губы слегка изогнулись.

Боги, у меня случайно получается делать это слишком хорошо.

--::--

Как только толпа затихла, а напряжение перешло в молчание, сир Алис Тривелл шагнула вперед, направляясь прямо к платформе, где сидела Грейс.

Она низко поклонилась, официально сжав кулаки по бокам, а затем потянулась к своему плащу. Она достала из него небольшой бархатный мешочек: из тех, что слабо позвякивают звуком монет. Ее взгляд поднялся, но не на Грейс, а на Клару.

— Я не забыла о решении суда, — четко произнесла она. — Дом Беллгрейв приютил мою дочь, когда я не могла этого сделать. Сегодня я возвращаю этот долг.

По Кларе пробежала волна дискомфорта. Ее осанка стала жесткой, а лицо побледнело. Она быстро взглянула на Грейс, губы ее приоткрылись, она была в нерешительности.

Но Грейс лишь кивнула. Слегка. Уверенно.

Клара поднялась, медленно и осторожно, и спустилась на несколько ступенек, чтобы встретиться с сиром Тривелл. Она поклонилась, неглубоко, но вежливо, затем протянула руки и приняла мешочек обеими руками.

— Благодарю вас, — пробормотала она, почти слишком тихо, чтобы это можно было услышать. — Ваша честь... оценена по достоинству.

Сир Тривелл ответила одним коротким кивком и повернулась к толпе.

— Да будет известно, что между Домом Беллгрейв и моим родом больше нет никаких долгов. Дело закрыто.

Клара снова поклонилась и отступила, бледная как привидение. Она села обратно рядом с Грейс, сложив руки на коленях, но ее глаза метнулись к Элен — всего на миг, всего один раз.

Но Элен не посмотрела на нее.

Она держала голову опущенной и смотрела в пол, избегая Клару так, словно от этого зависела ее жизнь.

Грейс наблюдала за всем этим обменом репликами с осторожной отстраненностью.

Затем она возвысила голос: гладкий и ровный.

— Если с этим покончено, то пусть начнется поединок.

Придворный глашатай шагнул вперед в ответ, с посохом в руке: череп оленя ловил свет, пока он двигался к центру двора.

Он один раз ударил им о землю.

— Засвидетельствовано Эшфордом, — нараспев произнес он, его голос звонко разнесся по камню. — По решению Ее Светлости, леди Грейс из Эшфорда, стюарда в отсутствие герцогини. Этот поединок должен проводиться публично, под наблюдением суда, ради ясности и разрешения спора.

Он повернулся, выставив посох вперед.

— Условия таковы, как было записано: спарринг под наблюдением, проводится на боевом оружии, до капитуляции или обезоруживания. Никаких ударов за гранью сдержанности. Все присутствующие обязаны хранить молчание до тех пор, пока исход не будет известен.

Глашатай отступил.

И дуэль началась.

--::--

Оба рыцаря заняли свои позиции, их шлемы были закреплены с заученной точностью. Тишина, опустившаяся на двор, была почти благоговейной.

Затем, не говоря ни слова, они начали двигаться.

Их мана вспыхнула: не дико, а под жестким, отточенным контролем. Грейс почувствовала это еще до того, как увидела: изменение в воздухе, гул, проходящий сквозь камень у нее под ногами. Оба рыцаря открыли свои ядра маны, и на мгновение мир, казалось, накренился.

Родство с Природой. Она узнала его сразу. Не такое чистое, как у избранных Лириен, но присутствующее: укоренившееся, ровное, живое. Мана текла по их телам, как зеленый огонь: укрепляя конечности, обостряя рефлексы, усиливая восприятие.

Не заклинатели, только не здесь. Не такие, как она. Рыцари не тратили время на руны или песнопения в подобных дуэлях. Даже мать Элен, которую часто называли боевым магом, была в первую очередь Рыцарем.

Они оба исчезли.

Секунду спустя: столкновение.

Сталь врезалась в сталь со звуком раскалывающейся ветви, столкновение послало порыв ветра, расходящийся рябью во всех направлениях. Поднялась пыль, плащи затрепетали, а из собравшейся толпы вырвалось несколько вздохов.

Глаза Грейс расширились.

Даже с платформы она едва могла уследить за ними. Их движения сливались в размытое пятно: меч, шаг, разворот, удар — быстрее, чем любой тренировочный манекен или спарринг, который она когда-либо видела. А она была на Третьем Круге. Она знала, что это значит.

Они оба находятся на грани. Прямо под Четвертым Кругом, где мастерство начинает изменять правила движения и восприятия.

Она чувствовала это в том, как пульсировала их мана: не просто плотная, а дисциплинированная. Сжатая. Словно готовая взорваться.

И все же, даже на этом уровне была разница. Иметь Ядро Маны Третьего Круга — это одно. Уметь по-настоящему сражаться с его помощью... это совсем другое.

Дуэль набирала обороты. Летели искры. Клинки сталкивались в ритмичном, сотрясающем кости темпе.

А Грейс слегка подалась вперед: безмолвная, с прикованным к ним взглядом.

«Вот почему», — подумала она, — «рыцари все еще имеют значение».

Поединок превратился во взрыв движения.

Сталь размывалась. Мана хлестала через край. Каждый удар посылал ударные волны по двору, пыль поднималась при каждом шаге и контратаке. Рыцари двигались, как живые штормы: сталкиваясь, разворачиваясь, отскакивая; для большинства зрителей они были немногим больше, чем полосы цвета и инерции.

Но не для Грейс.

Она слегка подалась вперед, наблюдая за происходящим с немигающим вниманием. Вокруг нее толпа погрузилась в молчание: дворяне и торговцы были слишком ошеломлены, чтобы говорить. Даже Клара, сидевшая рядом с ней, забыла, как дышать.

А затем взгляд Грейс скользнул в сторону. Селира.

Девушка постарше стояла: не из уважения, а чтобы лучше видеть. Ее поза была уверенной, руки свободно скрещены, глаза острые и спокойные. Она не просто смотрела дуэль. Она отслеживала ее.

Она может уследить за ними, — поняла Грейс. — За каждым движением.

Селира, возможно, была только на Втором Круге, но она не была просто украшением. Грейс видела, как она колдовала раньше — эффективно, сосредоточенно, плавно. За ее грацией скрывался вес. А Грейс нравились люди, которые не тратили усилий впустую. Которые не притворялись.

Компетентность, — подумала она, — гораздо лучше обаяния.

Она снова перевела взгляд на бой.

Темп изменился. Удары теперь обрели вес, а не только скорость. Удары мечей заставляли камень стонать под их сапогами. Искры разлетались, как светлячки. И все же ни один из рыцарей не уступил ни дюйма.

Ритм дуэли был нарушен в тот момент, когда сир Алис Тривелл изменила стойку: едва заметно, но с безошибочной целью.

Грейс почувствовала это еще до того, как увидела. Импульс, прошедший по земле, вспышка в воздухе. Мана вокруг рыжеволосого рыцаря стала гуще, плотнее, а затем сжалась внутрь, как биение сердца.

Ее меч вспыхнул.

Не заклинаниями, не глифами или рунами, а огнем: первобытным и живым, лижущим сталь, словно он всегда ей принадлежал. Языки пламени закручивались наружу, танцуя вдоль клинка, словно обладали собственной волей.

Грейс резко втянула воздух. Направленная магия.

Элин объясняла ей это: чем направленное чтение заклинаний отличается от ритуальных. Его не произносили на древнем руническом языке и не чертили светящимися символами. Это была воля, выравнивание и широко открытое ядро. Только те, у кого было ядро маны, могли это делать. Только те, кто был настроен на него.

Магам без второго сердца приходилось использовать заменители: жемчужины маны, проводники, подготовленные инструменты для фокусировки. Но те, у кого была стихийная предрасположенность, могли свободно направлять сырые нити своего родства... если они были достаточно сильны, чтобы справиться с этим.

Маги, связанные с Природой, как оба эти рыцаря, могли подключаться к диким элементам: огню, воде, ветру, молнии. Но не к земле. Она принадлежала Тирону, а в его владениях были свои правила.

Сир Алис, с ее вспыльчивым темпераментом и красной косой, развевающейся за шлемом, всегда тяготела к огню. И теперь он струился из ее меча, как ярость.

Напротив нее сир Морлан не колебался.

Его клинок внезапно затрещал, заплясав сырым электричеством: ярким и зазубренным, как свет грозы. Никаких слов. Никаких песнопений. Только резкий щелчок высвобожденной силы, направленной через концентрацию.

Два рыцаря. Два клинка. Один окутан пламенем. Другой трещит от молний.

И воздух между ними закипел. Дуэль обострилась. И это почувствовали все.

Это был интересный бой, не только из-за его мощи, но и из-за того, что он открывал. Грейс никогда по-настоящему не видела, чтобы кто-то так сражался в Нирасе.

Конечно, был ассасин. Элин убила женщину пространственной магией, прорезая расстояние и плоть с леденящей душу точностью. Но это был другой вид насилия: быстрый, хирургический и далекий от всего, что Грейс могла осмыслить в то время. Она не смотрела этот бой. Она была слишком занята попытками не умереть. Слишком занята, бросаясь перед Кларой, пытаясь спасти эту маленькую пустоголовую девочку.

Эта дуэль была первым разом, когда она могла по-настоящему изучить, как двигаются настоящие воины. И она не могла отвести взгляд.

Возможно, — размышляла она, — мне стоит самой начать учиться владению мечом.

Эта мысль лениво проплыла в ее голове, пока напряжение снова не достигло пика. Оба рыцаря вспыхнули: клинок к клинку, магия к магии, и на секунду, затаив дыхание, она почувствовала, как толпа подалась вперед как один человек.

Затем ее глаза метнулись к придворному глашатаю, и она нахмурилась.

— Это было объявлено как дружеский спарринг, — пробормотала она, спокойно, но резко. — Напомни им.

Мужчина, до этого момента остававшийся неподвижным и безмолвным, один раз кивнул.

И затем Грейс снова почувствовала это: его ману. Медленную. Неизбежную. Тяжелую, как старый камень, погружающийся в более глубокую истину.

Это было то же самое ощущение, которое она испытала на суде несколько дней назад, когда он стоял рядом с ней, как памятник, высеченный из мифа. Она до сих пор не знала, какого он Круга, не могла даже догадываться. Но он был не обычным глашатаем. Его присутствие было больше, чем церемониальным.

Почему я не удосужилась узнать о нем больше? — подумала она. — И кто вообще поставил его здесь с его жутким посохом?

Ее взгляд опустился на посох, который он держал: тот самый, что был увенчан черепом оленя, чьи пустые глазницы теперь слабо светились, пульсируя маной. Дерево под ним вибрировало, текстура поглощала энергию, как укоренившийся сигил.

Глашатай поднял посох и один раз ударил им по камню двора.

Время дернулось. Огонь исчез. Молния угасла.

Оба меча потускнели прямо в середине замаха; чистая стихийная сила была начисто выкачана с их краев. Рыцари застыли на месте: клинки все еще в движении, тела застыли в прерванной инерции.

Затем заговорил глашатай, его голос был глубоким, раскатистым:

— Условиями был спарринг. А не бойня. Двор наблюдает. Двор записывает. Сражайтесь силой, а не гордостью. Уступайте клинку, а не крови.

Он отступил назад, снова погрузившись в молчание.

Оба рыцаря склонили головы: безмолвное извинение, обоюдное и точное, а затем продолжили.

На этот раз — без стихийной ярости, только сила и мастерство.

Их ядра маны оставались открытыми, повышая их скорость, рефлексы и контроль, но клинки больше не горели и не искрили. Теперь это была дуэль чистой техники: выдержка и дисциплина, лишенные зрелищности.

Десять долгих минут они танцевали по двору, лязг стали эхом отражался от каменных стен, их дыхание было тяжелым и резким между ударами. Толпа снова затихла, наблюдая не с благоговением, а с уважением.

А потом это случилось.

Хватка сира Морлана дрогнула — всего на секунду — но этого оказалось достаточно. Его клинок вырвался из руки, проскользил по камням и остановился в нескольких дюймах от кольца стражников.

Он выпрямился, перевел дух и четко, с уважением поклонился сиру Тривелл.

— Я сдаюсь.

Никакой драмы. Никакого стыда. Только правда.

Сир Алис Тривелл повернулась и зашагала к платформе, где сидела Грейс, ее доспехи были слегка подпалены по краям, но спина оставалась прямой. Она опустилась на одно колено и низко поклонилась.

Грейс встретилась с ней взглядом, затем один раз кивнула в знак признания и одобрения.

А затем, повинуясь внезапному порыву, Грейс сняла со своего пальца маленькое кольцо. Простое золотое кольцо с небольшим камнем. Детского размера. Элегантное, но не показное. Оно на мгновение блеснуло на свету, прежде чем она целенаправленно бросила его, так что оно приземлилось перед сиром Алис.

Рыцарь моргнула, застигнутая врасплох, но лишь на мгновение. Она подняла его с молчаливой осторожностью.

Этот жест был громким, даже если за ним не последовало никаких слов.

Кольцо стоило по меньшей мере десять золотых крон — целое состояние для женщины долга, а не роскоши. Но более того, это было сделано публично.

Жест, который говорил: «Если вы когда-нибудь окажетесь без места или должности... приходите ко мне. Работа найдется».

И по легкому проблеску в выражении лица сира Тривелл Грейс поняла, что послание достигло цели.

Сир Тривелл снова поклонилась, на этот раз глуже, зажав кольцо в руке в перчатке. Затем она встала, повернулась и ушла. За молчанием в толпе послышалось шевеление. Никаких радостных криков. Только задумчивые взгляды. Уважение передавалось между дворянами кивками, на языке двора.

Грейс слегка откинулась на спинку своего сиденья, позволяя тишине повисеть. Она медленно выдохнула, в последний раз обведя толпу взглядом. И поднялась со своего места, не дожидаясь церемоний.

Клара инстинктивно последовала за ней. Селира — через долю секунды, и начала говорить о дуэли. Рыцари Грейс заняли свои позиции.