Двор

Время текло в тихой, отточенной рутине.

Дни сливались воедино от повторений. Утренние уроки в зале с высокими окнами под восточным крылом: по шесть часов каждый день с мастером Арданом, чей старческий голос вещал о дворянской истории, структуре двора и дипломатической сдержанности, словно метроном вежливости. Грейс сидела с Кларой с одной стороны и Элен с другой, и обе они справлялись по-своему трудно. Клара слишком много шепталась. Элен шепталась слишком мало.

Затем следовали уроки с Элин: магия, теория, контроль и болевые точки.

Каждый вечер Элин садилась напротив нее в кабинете — волосы наполовину распущены, плечи напряжены от управления поместьем — и докладывала о новостях. Сколько фургонов прибыло. Кто не прошел проверку. Кто из знаменосцев задерживает отчеты. Грейс слушала, делала записи и задавала вопросы.

Прошла неделя, а за ней и месяц.

Наступил Первый свет Лирианы: с морозом на окнах и тишиной в коридорах. Элирич закончился тихо, его последний день растаял в тумане свечей и судебных отчетов. Теперь настала Лириана, первый по-настоящему весенний месяц. Время роста и пробуждения, когда благородные семьи возобновляли выходы в свет, а титулы взвешивались так же тщательно, как и урожай.

За время пребывания в Нирасе Грейс поняла, что местный календарь был достаточно знаком, чтобы выбивать из колеи. Двенадцать месяцев, как на Земле, но в каждом по сорок дней, а не по тридцать. Четыре недели по десять дней в каждой. Год растягивался на четыреста восемьдесят дней, и здесь не было понятий високосных годов или перехода на летнее время. Любопытная деталь? Воскресенье по-прежнему оставалось воскресеньем. Почему — она не знала. Возможно, у переводчиков — божественных или иных — было чувство юмора. Или, может быть, некоторые вещи укоренились слишком глубоко, чтобы их можно было вычеркнуть. Какова бы ни была причина, из-за этого у нее всегда возникало чувство, будто кто-то играет с ней в очень долгую, очень тихую шутку.

Время в Нирасе текло с тихой размеренностью. Не было светящихся цифр, жужжащих будильников, мерцающих в темноте экранов. Но были часы: элегантные, с гирями, некоторые сделаны настолько искусно, что могли отслеживать лунные приливы. Латунные механизмы тикали за камнем и деревом, звоня в колокола через определенные промежутки времени. Расписания все еще печатались, диктовались, соблюдались. Солнце непрерывно двигалось по небу, и каждый день по-прежнему содержал двадцать четыре часа, почти с точностью до минуты. Но без электричества или городов, которые никогда не спят, темп жизни казался более медленным.

Божественный календарь был священным. Каждым месяцем правил один из Шести Богов — каждому божеству принадлежало по два месяца: один в фазе восхождения, другой в фазе убывания.

- Иразель и Иралуна принадлежали Ирас, Богине Света.

- Каэлот и Каэлит — Каэлиру, Повелителю Теней.

- Элирич и Элимер — Элире, Леди Пространства.

- Лириана и Лирфолл — Лириен, Дикой Матери.

- Веларис и Велхоллоу — Велариону Приливов.

- Тирос и Тигрейв — Тирону от Земли.

Жрецы называли это балансом. Грейс называла это фрагментированной религией.

По меркам Нираса Грейс было пять лет. Но календарь здесь был длинным: сорокадневные месяцы, десятидневные недели, четыреста восемьдесят дней в году. Это быстро накапливалось. По земному времени ей было ближе к семи. Кларе и Элен тоже — официально шесть и восемь, но на самом деле обеим уже перевалило за восемь и девять по земным меркам.

Здесь этого, конечно, никто не замечал. С чего бы им? Они родились в этом мире. Нирас был всем, что они знали. Для них Грейс была просто очередным благородным ребенком, который быстро растет.

Сегодня был Первый свет: первый день недели и первый день нового месяца. День для начинаний. Для управления. Для того, чтобы стоять с гордо поднятой головой и притворяться, что ты ровно настолько же силен, насколько это подразумевает твой титул.

А в Эшфорде традиция делала этот день более чем символическим. В каждый Первый свет месяца двери большого зала открывались для двора. Собирались дворяне, стюарды, землевладельцы и военные капитаны. Это был судебный день. И сегодня Грейс из Эшфорда предстояло посетить свое первое полноценное судебное заседание.

--::--

Грейс вошла в большой зал в полдень.

Двери открылись без фанфар. Первыми вошли два рыцаря, оба в цветах Эшфорда — серебряном и черном, затем последовала Грейс, ее шаги были уверенными. За ней, в шаге позади, шла Элин. Она ничего не говорила, но одно ее присутствие было заявлением.

Все в зале встали и поклонились.

Таковы были правила. В поместье Эшфорд этикет не был чем-то необязательным. Каждый человек здесь был благородных кровей — даже слуги. Оплошность в манерах бросала тень на собственный дом, и одного этого было достаточно, чтобы поддерживать высокие стандарты.

Грейс пересекла зал без колебаний. На ней было багровое платье с чистыми линиями и серебряной вышивкой. На ее шее с каждым шагом сверкало бриллиантовое колье — подарок матери. Волосы были тщательно уложены: не слишком вычурно, но и не по-детски. Это была та самая точность, которая говорила всем, что это было сделано специально.

В центре возвыш ения ждало высокое кресло. Это было место ее матери, и Грейс подошла к нему и села, не поправляя платье. Она держала спину прямо и не оглядывалась, чтобы проверить, кто на нее смотрит — она и так это знала.

Справа от нее стояли два пустых кресла. Слева — еще два. Зарезервированные для старших дворян поместья. Они сядут, когда двор официально начнет работу.

Элин заняла свое место позади кресла. Она стояла неподвижно; руки сложены. Она не проронила ни слова. Это тоже было посланием. Грейс была здесь главной, а не марионеткой. И уж точно не номинальной фигурой.

Грейс легко сложила руки на коленях.

Затем вошли четверо старейшин. Каждый из них по очереди подходил, кланялся и брал протянутую руку Грейс. Они целовали ее — формально, сухо, почтительно — а затем молча направлялись к своим местам. Им не нужно было переглядываться; они и так все знали. Все четверо были из старых эшфордских домов, тех самых, чьи родословные уходили вглубь веков. Большинство из них, вероятно, отделились от самого дома Эшфордов несколько поколений назад: кузены стали знаменосцами, союзники — стюардами. Они выглядели в точности так, как и ожидала Грейс: серьезными, гордыми и полностью осознающими, что их присутствие делает заявление.

Как только старейшины заняли свои места, в зал разрешили войти гостям.

Первой вошла Селира: ее шаг был спокойным и точным. На ней было темно-синее пальто с серебряной отделкой, осанка была безупречной. Ее свита следовала в нескольких шагах позади — благородные дочери из Велмира, каждая была одета так, чтобы представлять свой дом, не хватало только Мелиссы.

Они направились к верхним скамьям на левой стороне зала. Грейс отметила их расположение: высоко, на виду, но не в центре. Ровно настолько далеко, чтобы проявить вежливость, не переходя границ. Это было именно то место, где и должен был находиться политический гость с неопределенным весом. Селира была хороша.

За ними последовали другие дворяне, в основном вассалы Эшфорда или из союзных домов. Зал заполнялся медленно, но без беспорядка. Все было под контролем.

После того как все гости расселись, в зале снова воцарилась тишина.

Затем вошел глашатай.

Он был стар, облачен в длинную пепельно-серую мантию, его сапоги были стоптаны десятилетиями церемоний. Но именно посох, который он нес, приковывал к себе всеобщее внимание. Почти шести футов в высоту, вырезанный из темного ясеня и оплетенный потускневшей серебряной проволокой, а на самом верху, закрепленный штырями и железными шипами, покоился череп оленя.

Не отполированный. Не церемониальный. Голая кость, пожелтевшая от времени. Это было жуткое зрелище, и оно было таковым намеренно. Грейс сохраняла невозмутимое выражение лица, но ее мысли неслись быстро.

Забавная штука эти традиции. Немного смерти в декоре, просто чтобы напомнить всем, что это за дом на самом деле.

Глашатай молча прошел через весь зал и остановился перед возвышением. Он поклонился — сначала Грейс, затем каждому из четырех старейшин — затем поднял посох и опустил его на каменный пол с громким стуком. Звук эхом разнесся по залу. Когда он заговорил, его голос был хриплым от возраста, но ясным.

— По обрядам дома Эшфорд и законам поместья, этот суд объявляется открытым.

Он слегка повернулся, обращаясь к собравшимся дворянам.

— Сегодня, в отсутствие Ее Светлости Лилианы из Эшфорда, кресло будет занимать ее дочь — Ее Светлость леди Грейс из Эшфорда — законная кровь черного оленя.

Он снова повернулся к Грейс, затем к Элин, которая возвышалась за ее спиной.

— Ее опекун и официально назначенный стюард Эшфорда, леди Элин Маррен, одобрила эту преемственность и передала все полномочия председателю суда на время заседания.

Он отступил назад с еще одним поклоном. Пальцы Грейс один раз сжались на коленях, затем расслабились.

Так вот как это будет. Официально. Тяжело. Обремененно словами, чтобы потом никто не мог сказать, что не слышал их.

Хорошо. Пусть услышат каждое.

Грейс изучала обряды. Элин подробно объяснила ей, как начинается судебный день, структуру, формальности, вес, стоящий за каждым титулом и приказом. Грейс слушала, кивала, запоминала. Но, как обычно, она предполагала, что кое-что из этого было преувеличено.

Она знала, что правосудие здесь не бывает чистым. Эта часть ее не удивила. Ее чувства относительно справедливости и последствий были... искажены с тех пор, как она переродилась в этом месте. Она пыталась думать о себе как о разумной, холодной, когда это необходимо, требовательной, когда это полезно, но иногда, когда она по-настоящему оставалась наедине со своими мыслями, она понимала, что больше не видит разницы между правосудием и наказанием.

Она не возражала, но то, что произошло дальше, все равно застало ее врасплох. Двери в дальнем конце снова открылись, и вошли два стражника, волоча кого-то между собой: главную горничную, ту самую, которую Грейс покалечила чуть больше недели назад. Закованная в кандалы на запястьях и лодыжках, с широко раскрытыми глазами и дрожащими плечами, она совершенно не походила на ту собранную женщину, которую помнила Грейс.

Глашатай снова поднял свой посох.

— По действующему приговору Ее Светлости Лилианы из Эшфорда, служанка, известная как леди Нелла из дома Морнелл, должна быть казнена в первый судебный день после ее проступка.

На мгновение это показалось нереальным, словно история, которую она написала в своей голове просто для того, чтобы посмотреть, как далеко это может зайти. Мелкий проступок. Отрезанный палец. Комната, полная тишины. А теперь... это.

Она не ожидала, что ее мать действительно сделает это. И все же, конечно же, она это сделала. Потому что в Эшфорде все имело смысл. Даже кровь на камнях. В особенности она. Грейс не чувствовала вины. Жалости она тоже не чувствовала. То, что она чувствовала, было сложнее назвать. Что-то среднее между подтверждением правоты и весельем.

И мысли Грейс закружились вокруг этого: Мама и правда меня понимает. Или, может быть, я понимаю ее. А может, мы просто одинаковые. Это послание? Предупреждение? Награда? Боже. У меня и так с головой проблемы — обязательно ли миру подыгрывать? Все искажается, подстраиваясь под форму моих мыслей. Или, может быть, так было всегда. Может быть, я только сейчас начала видеть это ясно. Какой бардак. Какой прекрасный, идеальный бардак. Да, именно так! О... мне стоит сосредоточиться на настоящем.

Горничная заскулила, когда ее вытащили в центр зала. У нее почти подкосились ноги. Она попыталась заговорить — возможно, с мольбой, — но никто не ответил.

Глашатай повернулся к Грейс, затем повернулся к залу.

— Смерть от Оленя, — объявил он, сжимая посох обеими руками. Грейс думала, что это просто символ: церемониальный, театральный. Но это было не так.

Мана наполнила тело старика — древняя и натренированная. Череп на вершине посоха загорелся болезненным оранжевым светом, отбрасывая длинные тени на камень.

Первый удар пришелся служанке по плечу. Она закричала. Второй сломал что-то поглубже. Посох не отскакивал, он погружался. Глаза черепа горели ярче с каждым ее криком. Удар за ударом: точные и безжалостные. Никаких слов. Никаких колебаний. Это заняло около пяти минут. Затем все было кончено.

Когда все закончилось, не было ни последнего вздоха. Только тишина и кровь, остывающая на камне.

Никто не произнес ни слова. Грейс сидела совершенно неподвижно, все мысли в ее голове сплелись в тугие узлы: смятение, небольшой шок, возможно. Но она не дрогнула. Она не улыбнулась. Что-то в ее животе перевернулось: не от ужаса, а от тихого, странного удовлетворения. А еще кое-что. Что-то более близкое к... развлечению.

Хорошее шоу... неожиданное, но хорошее.

Затем Грейс посмотрела через весь зал. Селира не шелохнулась. Ее осанка была идеальной. Взгляд спокойным. Но знатные дочери позади нее побледнели. Грейс медленно склонила голову и перевела взгляд обратно на глашатая.

Глашатай снова шагнул вперед. Он поднял посох и еще раз ударил им о землю. Звук эхом разнесся по залу, резкий и пустой.

Двое слуг вошли через боковую дверь. Они не разговаривали и не кланялись. Они просто подошли к телу, без церемоний подняли его и вынесли вон. Кровь осталась, размазанная по камню темным блестящим пятном.

Никто этого не комментировал. Грейс не отводила взгляд, а глашатай снова повернулся к возвышению, его голос был ровным:

— После приведения приговора в исполнение суд официально объявляется открытым.

Он поправил стойку, а затем с отработанным ритмом перешел к следующей части.

— На повестке дня сегодня: отчеты о безопасности поместья и снабжении, приветствия гостей, местные прошения и запланированные жалобы дворян. Заключительное заявление может быть сделано председательствующим.

Он сделал паузу.

— Всем сторонам надлежит сохранять молчание до тех пор, пока к ним не обратятся.

--::--

Суд наконец-то начался по-настоящему.

Первая часть суда прошла без происшествий. Отчеты докладывались, зачитывались вслух в ровном ритме: журналы снабжения, ротация войск, мелкие инспекции. Никто не выдвигал возражений. Несколько баронов представили тихие подтверждения своей службы. Селира все это время молчала, ее взгляд был прохладным, но внимательным. Двое мелких дворян попросили внести коррективы в торговлю; Грейс одобрила обе просьбы без комментариев.

Суд тек как хорошо отрепетированный спектакль; каждая роль игралась в точности так, как требовали традиции. Грейс не произносила речей. Она не рисосовалась. Она просто отвечала, кивала, продвигала день вперед. И это работало.

Но теперь наступила часть, о которой предупреждала Элин: жалобы дворян.

Грейс слегка поерзала в кресле, концентрируясь. На этом спектакль заканчивался. Жалобы были делом грязным, политическим, личным. И как бы хорошо ни был организован зал, всегда приходил кто-то в надежде заработать очки.

Глашатай прочистил горло и объявил следующий пункт.

— Официальная жалоба, поданная сиром Ренаром Морланом, рыцарем-командиром Западного двора. В отношении сира Алис Тривелл, касательно поведения на территории поместья.

Грейс села чуть прямее.

Мать Элен...

Со скамей внизу вышел сир Ренар. Его доспехи были начищены, но без излишеств, цвета дома Морлан — темно-красный с прерывистой серебряной линией — отчетливо выделялись на его плаще. Он глубоко поклонился у подножия возвышения.

— Миледи, — сказал он, голос его был сильным, но размеренным. — Три дня назад, во время стандартных тренировок, я столкнулся с сиром Алис Тривелл в присутствии моих людей и курсантов. Она прервала активную ротацию тренировок без разрешения, отстранила кадета от моего командования и публично обвинила меня в халатности и политическом фаворитизме.

Грейс промолчала. Ее глаза оставались спокойными, но мысли уже закружились.

Элен мне об этом не рассказывала.

Неудивительно. Она была не из болтливых. И все же, что-то подобное? Публичная сцена с участием ее матери? Об этом следовало бы упомянуть. Если только Элен не думала, что это не имеет значения. Или, что еще хуже, что это будет иметь значение.

Грейс не была уверена, раздражает ли ее это молчание... или ей любопытна его причина.

Она снова переключила внимание на сира Ренара, который продолжал говорить.

— Когда я оспорил ее нарушение протокола, она ответила не извинениями, а оскорблением. Она назвала меня «пережитком прошлого без дисциплины» и «второсортным офицером, выезжающим на чужом имени». Были свидетели. Всего двенадцать.

Он сделал паузу.

— При нормальных обстоятельствах я бы потребовал сатисфакции сталью. Но поскольку дуэли в настоящее время запрещены приказом герцогини, я вместо этого добиваюсь публичного выговора, признания факта нарушения и официальной записи, внесенной в протокол суда относительно поведения сира Алис.

В зале воцарилась тишина.

Грейс подождала ровно три секунды, не спеша, но и без колебаний, затем слегка повернула голову влево.

Элин рассказывала ей, как с этим справляться. Один из старейшин слева от нее коротко кивнул и поднялся на ноги.

— В соответствии с законами поместья и правами на справедливую жалобу, сир Алис Тривелл будет вызвана, чтобы предоставить суду свою версию событий.

Сир Ренар с жестким поклоном отступил в сторону. Больше он не проронил ни слова, но напряжение в его позе не исчезло.

Двери открылись. Сапоги мерно стучали по камню: в зал вошла сир Алис Тривелл. На ней была полевая кожаная броня, а не парадная одежда, ее меч был привязан к ножнам в знак мирных намерений, ее осанка была прямой, а присутствие — непоколебимым. По переносице проходил шрам. Волосы были туго стянуты на макушке. Каждое движение было выверенным.

Взгляд Грейс обострился.

Более взрослая версия Элен.

Это было странно, но она увидела это сразу. Не только в строении костей или осанке, но и в глазах. Холодные, когда это необходимо. Точные. Не знающие извинений.

Сир Алис поклонилась перед возвышением с четкой формальностью.

— Ваша Светлость, — ровно произнесла она. Это было незначительное нарушение, не настолько серьезное, чтобы вызвать ахи, но очевидное. Всегда нужно дождаться признания, прежде чем обращаться к суду. Таково было правило. Грейс ничего не сказала. Она не стала ее поправлять. Она просто наблюдала.

Принято к сведению.

Затем, не дожидаясь разрешения, она начала свою версию истории.

— Я вернулась в поместье три дня назад, — начала сир Алис спокойным голосом, — после того, как мне сообщили, что моя дочь, Элен Тривелл, проживает за пределами моего дома, без уведомления и без разрешения, под опекой другой дворянской семьи.

Ее глаза не дрогнули. Она говорила не так, словно защищалась, а скорее констатировала факты, которые никто не имел права подвергать сомнению.

— Я намеревалась лично изъять ее из этого соглашения. Как и имею право, по крови и долгу. Я подошла к западному тренировочному двору, где она занималась. По прибытии я обнаружила, что сир Ренар Морлан проводит тренировки с кадетами, включая мою дочь.

Она позволила этим словам повиснуть в воздухе на секунду.

— Я сообщила ему, что забираю своего ребенка и впредь буду нести ответственность за ее расписание. Он возразил. Громко. На глазах у своих людей.

Слабая пауза.

— Его тон был неуместным. Его формулировки были прямым вызовом моим суждениям и моей чести.

Никто не шелохнулся.

— Я ответила тем же, — сухо сказала она. — И ничем больше. Я не обнажала сталь. Я не угрожала насилием. Я действовала как мать, как ветеран и как рыцарь этого дома.

Еще одна пауза. Контролируемая. Просчитанная.

— Если суд считает неподобающим для женщины говорить прямо мужчине, который ставит под сомнение ее право защищать свою дочь, тогда я приму любой выговор, который будет сочтен необходимым.

Она снова поклонилась. Но только один раз. И не так глубоко.

Грейс не ответила, не кивнула и не моргнула, она только слушала.

Так вот ее история. Как... скучно.

Она не была неверной, но и не была до конца правдивой. Она прекрасно помнила, когда Элен начала жить в особняке Клары: после нападения, в тот день, когда они вернулись в поместье. Грейс все еще была без сознания. К тому времени, как она очнулась, Элен жила там уже неделю.

Никто не оформлял это официально. Не было никаких документов, никаких заявлений. Клара была всего лишь дочерью барона, и в поместье не было никого из ее взрослых родственников. Она не то чтобы заявила права на Элен. Это просто... случилось.

И от этого все становилось только хуже.

Мелочно, — снова подумала Грейс. — Все это мелочно. И ради этого мы устраиваем официальный суд? Может, нам и правда стоит начать наказывать людей за мелочность. Всех до единого... жалкое зрелище.

Вслух она этого не сказала.

Потому что речь шла не о правде или протоколе. Речь шла даже не об Элен. Речь шла о ней самой. Грейс. Двор наблюдал за ней. Каждый дворянин, сидящий на скамьях, каждый гость рядом с Селирой, каждый стражник и стюард в заднем ряду — они не судили Тривелл или Морлана. Они судили ее.

«Как поступит маленькая дочь герцогини?»

«Окажет ли она услугу своей подруге?»

«Накажет ли она рыцаря? Мать? Женщину, которая переступила черту?»

Грейс позволила тишине затянуться ровно настолько, насколько было нужно. Затем она сделала легкий кивок.

— Мнения? — Слово было произнесено негромко, но в этом и не было нужды.

Старейшина справа от нее заговорил первым: старый, непоколебимый, с резким акцентом речных провинций.

— Сир Тривелл действовала инстинктивно, но при этом нарушила военный протокол. Это нельзя игнорировать.

Второй последовал за ним, его тон был менее суровым.

— Намерения могли быть личными, но слова были сказаны публично. А на публике слова — это действие.

Третий, самый старший, прочистил горло, прежде чем заговорить.

— Я не вижу оснований для выговора. Но не вижу оснований и для отклонения жалобы. Это было столкновение гордости, а не закона.

Последний голос раздался слева от нее.

— Если мы накажем одного, мы возвысим другого. Если отклоним жалобы обоих, мы поддержим дисциплину. Но вопрос в том, что этот суд ценит больше?

Они все снова обратили свои взоры на нее. Теперь настала очередь Грейс, и она сидела неподвижно. Внешне спокойная. Внутренне ее мысли неслись вскачь. Какой путь лучший? Что принесет наибольшую выгоду?

Сир Алис Тривелл говорила как женщина, уверенная в том, что у нее есть щит: дружба Грейс с ее дочерью. Это не сулило ничего хорошего. Не потому, что это было оскорбительно. А потому, что это было наполовину правдой. Фаворитизм был одной из форм власти. А прямо сейчас у Грейс было мало людей, которых она могла бы назвать по-настоящему своими. Элин. Ее шесть рыцарей. Вот и все. Все остальные кланялись ее положению — а не ей самой. Преданный пес в доспехах стоил больше, чем улыбающийся придворный без крови на руках.

Так что да, она могла бы заработать себе услугу здесь. Превратить это в долг. Использовать преданность Элен, ее матери, рыцарского дома со связями.

Но ее мысли склонялись к более темным вариантам. Дело было не в том, кто прав, а кто виноват. Этот суд — сам Эшфорд — никогда не был о справедливости. Он был о власти. О внешнем виде. О том, кто может кусать, а кто должен за это истекать кровью. Вот почему это никогда не казалось странным, когда она переходила границы. Почему она никогда не колебалась. Не потому, что она была жестокой, не совсем так. По крайней мере, Грейс не считала себя жестокой. А потому, что это место научило ее, что жестокость работает. Доказательство тому было явлено сегодня. Когда главную горничную притащили в цепях. Грейс уже наказала ее. Дала ей второй шанс, по-своему. Один палец. Предупреждение. Следующий шаг мог бы остаться за самой женщиной.

Но ее мать отменила это.

Вот так просто.

Грейс никогда раньше не видела, чтобы ее мать так расправлялась с кем-то — не напрямую, не у нее на глазах. Возможно, у Лилианы было два лица. Возможно, они были у нее всегда. Грейс было все равно. Она больше не была той девочкой с Земли. Но она и не была безмозглым существом, жаждущим мести. Она была Грейс. И она была здесь не для того, чтобы менять систему, она была здесь, чтобы владеть ею. Чтобы превратить ее в то, что она могла бы использовать. Если кто-то попытается отколоть кусочек от ее разума — от ее контроля — тогда он сгорит. Тихо. Эффективно. Полностью.

Но она понимала, что действовать слишком рано — плохая идея. Она не могла позволить себе начать ломать фигуры на доске, пока люди все еще их пересчитывали. Поэтому она будет играть в долгую. Пусть они недооценивают ее. Пусть улыбаются, кланяются и считают ее безобидной. А тем временем?

Она сохранит свой рассудок острым. Свою силу — чистой. А свое лицо — спокойным.

«Еще раз спасибо, Коракс», рассеянно подумала она. «За то, что помог мне остаться верной себе».

Ее взгляд снова сфокусировался. Она отвлеклась. Назад в настоящее. К сиру Алис. К Морлану. К этой маленькой сцене, где все хотели знать, как далеко готова зайти дочь герцогини.

Итак, что же мне здесь делать?

Она позволила тишине затянуться еще немного. Затем она посмотрела вниз: сначала на сира Алис, затем на сира Ренара. Ее голос был спокойным. Острым.

— Скажите мне, — произнесла она, — почему я должна отдать предпочтение кому-то из вас?

Это привлекло их внимание. Сир Ренар моргнул. Не от растерянности, а от переоценки ситуации. Челюсть сира Алис слегка сдвинулась, ее самообладание пошатнулось на полвздоха, прежде чем снова вернуться на место.

Грейс продолжила.

— Вы оба говорите о чести. О субординации. О долге. — Ее взгляд не дрогнул. — Но ничто из этого не отвечает на главный вопрос: Почему меня должно волновать, кто из вас прав? Что вы можете предложить мне, этому двору или этому поместью, что сделает вашу версию истории достойной благосклонности?

Никто не произнес ни слова. Грейс не стала заполнять тишину. Она просто ждала. Потому что этот суд был здесь не для того, чтобы разбирать мелкие споры. Он был здесь, чтобы оценивать людей. И прямо сейчас она оценивала их обоих.

Сир Ренар пришел в себя первым. Он шагнул вперед, его доспехи блеснули в свете факелов, когда он обратился к возвышению. Его голос был ясным, твердым, лишенным эмоций.

— Я служу поместью, миледи, — сказал он. — Не только именем, но и делом. Я тренирую людей, которые удерживают ваши стены. Я слежу за соблюдением дисциплины, которая не дает вашим рядам развалиться, когда приходит настоящая война. Если субординация начинает трещать по швам в мирное время, она не переживет конфликта. Моя жалоба — это не просто вопрос гордости. Это вопрос прецедента. Отдав предпочтение мне, вы отдадите предпочтение системе, на которой держится ваш порядок.

Он снова поклонился — резко и четко — прежде чем отступить назад.

Сир Алис заговорила не так быстро. Она не опустила глаза и не смягчила тон. Она встретила взгляд Грейс с тем же тихим вызовом, который продемонстрировала при своем появлении.

— Я не говорю от лица политики, — сказала она. — Я говорю от лица своей дочери. Я вела людей в трех кампаниях, сквозь огонь и разрушения, задолго до того, как большинство офицеров в этом зале научились стоять на ногах. Когда я вижу что-то, что угрожает безопасности моего ребенка, или вашей, я не жду. Я действую. Так меня учили. Так я служу. И я не буду извиняться за то, что делаю то, что считаю правильным.

Она не поклонилась. Она просто стояла на месте, заложив руки за спину; ее поза выдавала солдата, ожидающего приговора, но не боящегося его.

Грейс взяла паузу. Она позволила им подождать. Затем она слегка выпрямилась в кресле и заговорила ясно.

— Вы оба правы. И вы оба ошибались.

Ее голос не повысился. В этом не было необходимости.

— Как родитель Элен, сир Тривелл имела полное право взять на себя контроль над своей дочерью. Но делать это во время активных тренировок, на публике, без согласования — было неуместно. Вам следовало дождаться окончания занятий. Затем поговорить с сиром Морланом лично и прояснить свои намерения.

Она сделала паузу, затем посмотрела на сира Ренара.

— А вы, сир Морлан, правы, защищая порядок. Но вы позволили ситуации обостриться. Вы подали свою жалобу не только как исправление, но и как наказание. Это не в вашей компетенции.

В зале по-прежнему стояла тишина. Грейс продолжала говорить ровным голосом.

— Более того — Элен прожила вне стен родного дома почти три недели. У нее не было слуг. Не было опекуна. Не было персонала. Это неподобающе для дочери рыцаря, находящегося на службе у этого герцогства.

Ее взгляд не сместился.

— То, что именно леди Клара Беллгрейв предложила ей приют, и что она его приняла, говорит о Кларе лучше, чем о вас, сир Тривелл.

Грейс позволила этим словам повиснуть в воздухе ровно на то время, на какое было нужно.

Ей не нужно было повышать голос. Она знала, как работают эти вещи: дворянство не боится громких звуков, они боятся, что их оценят и найдут недостаточно хорошими.

Обидно, не правда ли? Когда тебя отчитывают не за неудачу в бою, а за неудачу в этикете. В воспитании детей.

Ей было все равно, что сир Тривелл находилась в Цитадели. Это был ее выбор. Она оставила Элен: без слуг, без стюарда, без какой-либо структуры. Не имело значения, что Грейс знала причину. Что она знала, как мало денег осталось у Тривелл, как каждый лишний медяк уходил на обучение Элен владению мечом, на ее одежду, на ее будущее. Это была работа. Такова была цена игры.

Никого не волнует, почему пролилась кровь. Всех волнует только то, что ты не вытер ее достаточно быстро.

А Клара... что ж. Клара сыграла свою роль, сама того не осознавая. Одинокая дочь барона в пустых залах, всегда слишком милая для собственного блага. Грейс была не против вознаградить ее, если только это не выглядело бы слишком открыто. Так что она обернет это в политику.

Компенсация за оказанные услуги. Дворянство, признающее дворянство. Она подалась вперед. Грейс позволила этому удару достичь цели. Легкий тычок. Достаточно острый, чтобы ранить. Достаточно выверенный, чтобы его можно было оправдать.

— Поэтому я постановляю следующее: сир Тривелл официально компенсирует дому Беллгрейв заботу и услуги, предоставленные ее дочери за прошедшие недели. Кроме того, вы немедленно наймете прислугу в свою резиденцию. Как от рыцаря Третьего Круга и личного агента Герцогини, от вас ожидается подобный надзор.

Она позволила этим словам улечься, затем слегка повернулась к обоим рыцарям.

— Но этот суд признает, что обиды были обоюдными, и дело не только в пренебрежении обязанностями. Как таковые, обе стороны принесут официальные извинения.

Она сделала паузу, ее глаза сузились ровно настолько, чтобы это было заметно.

— Сейчас же.

Прошло мгновение тишины — напряженной, но не вызывающей — прежде чем сир Алис шагнула вперед. Ее челюсть была сжата, но она протянула руку в перчатке.

— Сир Морлан, — сказала она. — За брошенные обвинения и сказанные мной слова я приношу извинения.

Ренар встретился с ней взглядом. Он был старше, шире в плечах, но напряжение в его позе спало, когда он взял ее за руку и пожал.

— Аналогично, сир Тривелл. Я позволил себе лишнего и сделал предположения, недостойные моего положения. Считайте инцидент исчерпанным.

Грейс одарила их маленькой, вежливой улыбкой, в которой было больше остроты, чем сладости.

— И еще кое-что, — легко добавила она, сплетя пальцы на столе. — Поскольку вы оба столь явно обеспокоены пригодностью друг друга в качестве защитников детей Эшфорда...

Ее улыбка искривилась.

— ...вы проведете спарринг под наблюдением. Через три дня. На общественных площадках. В дружеской форме, разумеется.

Вздохи и удивленный шепот прокатились по залу.

Глаза Грейс блеснули от удовольствия.

— Пусть двор и ваше оружие определят, кто из вас действительно более пригоден.

Затем она коротко взглянула налево, а затем направо — жест завершения.

— Пусть это будет занесено в протокол.

Она не улыбнулась.

Глашатай снова ударил посохом о пол. Звук эхом разнесся по залу, окончательный.

Сир Ренар поклонился и отступил без возражений. Сир Алис напряженно кивнула и повернулась, чтобы уйти. Грейс не смотрела на них, когда они выходили.

В зале еще какое-то время было тихо, затем движение возобновилось — медленная смена атмосферы, поскольку все поняли, что на сегодня суд окончен. Никто ничего не говорил. Не было никаких криков, никаких зрелищ, кроме того, с которого начался день.

Но послание было ясным; Грейс справилась, а остальные разнесут эту историю дальше.

Заметка от North Drake

Это одна из самых важных глав из-за календаря, и мне кажется, что уже почти слишком поздно об этом говорить, но лучше поздно, чем никогда! (:

Я никогда раньше не упоминал систему календаря, но она действительно влияет на то, как вы воспринимаете историю. В конце концов, 5 лет в Нирасе равняются 5 × 480 дням — это 2400 дней, что составляет около 6,5 лет на Земле. Это определенно меняет ваш взгляд на персонажей и их развитие.

Тем не менее, это не значит, что люди здесь считаются взрослыми раньше. Нирас — магический мир, и люди там также живут дольше. Я просто почувствовал, что должен немного это прояснить, так как в предыдущих главах была некоторая путаница.

Прошу прощения, что это объяснение появилось так поздно — но, как я уже говорил, это моя первая история, и я учусь по ходу дела... вместе с вами! (:

Вот полная система календаря, которую я использую в истории, включая названия всех дней:

‎Каждый бог управляет двумя месяцами: один в восхождении, другой в спаде.

‎В году 12 месяцев по 40 дней — всего 480 дней.

Месяцы:

Дни: