Спасибо, сестрёнка
— Первый — парень по имени Франклин. Кажется, он что-то смыслит в электричестве. Лет тридцать назад меня так ранили, что я уже думал, помер. А он взял две железки, ткнул в меня, и я ожил. Сказал потом, что сердце моё сорок три секунды не билось. После этого я зауважал электричество. Второй — доктор по имени Джон Ватсон. Он мне себя в молодости напоминает. И во многие ночи именно его выпивка давала мне смысл жить дальше. Звучит жалко, но я не раз думал о самоубийстве. Знаешь, в моём возрасте смерть — штука соблазнительная. Так что то, что я сейчас стою перед тобой, — это всё благодаря тем ночным попойкам.
Слушая эти имена, Мориарти смотрел на старого нищего со всё возрастающим подозрением, которое в конце концов переросло в неприкрытое недовольство.
Собеседник был с ним неискренен. И даже не пытался этого скрыть.
Франклин. Святой Наследник, разумеется, слышал это имя. На грядущем Обряде Престолонаследия этот представитель боковой ветви королевской семьи, ратующий за повсеместное внедрение электричества, должен был бросить вызов самому императору Августину.
И в такой момент положить его имя на чашу весов в этой сделке — это явно не было случайностью.
Что до Джона Ватсона, то в досье на Шерлока, разумеется, была и информация о нём. Отставной военный врач, с досье, чистым донельзя. Но именно эта безупречная чистота, вкупе с его странным увольнением с передовой и почти десятилетним пробелом в биографии до поступления на службу, отдавала какой-то жутью.
Особенно оценка, которую дал ему старик.
«Он мне себя в молодости напоминает».
Неужели он намекал, что мир вот-вот увидит нового, ужасающего до дрожи бога войны?
Так или иначе, этот старый нищий, хоть и назвал два имени как бы невзначай, явно преследовал далеко идущие цели. Он знал, что произошло в соборе, знал, что он сейчас стоит на берегу Темзы, и сумел одной сигаретой втянуть его в этот разговор.
Кто бы он ни был, считать эту сделку простой было бы верхом наивности.
Поэтому Святой Наследник спросил со всей серьёзностью:
— А что получу я?
Старик усмехнулся.
— Хех, да что тут думать? Я же сказал, я ничего не умею, кроме как убивать. Так что… я обещаю убить для тебя одного человека. Как тебе такое?
В этот миг Мориарти вдруг ощутил леденящий холод. Его всегда идеально прямая спина на мгновение согнулась, словно мышцы инстинктивно отказали.
Убить одного человека.
Не сказано, кого, а значит, можно убить любого. Не сказано, когда, а значит, можно убить в любое время.
Эти двусмысленные, почти абсурдные слова, произнесённые стариком, обладали убийственной силой. Казалось, попроси его убить нынешнего императора, и он лишь с улыбкой кивнёт.
Мориарти замолчал. Он курил, делая маленькие, осторожные затяжки. Прошло много времени. Он докурил сигарету до самого фильтра, пока огонёк не погас, и лишь тогда сунул крошечный окурок в карман.
— Хорошо. Звучит справедливо. Я согласен.
— Ха-ха-ха, вот и славно, вот и славно, — сказал старик. Он, казалось, хотел, как заправский делец, пожать руку в знак заключения сделки, но, увидев, какие у него грязные руки, смущённо вытер их о штаны.
При этом он как бы случайно повернулся и увидел стоявшую поодаль молчаливую служанку.
Мориарти тоже обернулся и понял, что Моран смотрит на него. Взгляд этой юной служанки, казалось, всегда был устремлён на её господина.
— Она хорошая девочка. Будь у меня в молодости твоя смелость, я бы тоже сбежал с той свадьбы, — с улыбкой сказал старик.
Эти слова разожгли любопытство Мориарти. Он хотел было расспросить его подробнее.
Но, повернув голову, он увидел лишь речной песок и водоросли.
Он замер, затем инстинктивно посмотрел на Моран. Юная служанка, казалось, тоже только что пришла в себя. Она растерянно огляделась по сторонам. Старик исчез без следа.
...
Фейерверки, разогревавшиеся больше получаса, наконец достигли своего апогея, подобно первому трепету юной любви. Огромные огненные шары взмывали в небо. О фарсе, разыгравшемся на церемонии, знали лишь немногие присутствовавшие, и те, кто дорожил своей жизнью, не смели об этом распространяться. Поэтому граждане Империи по-прежнему пребывали в сладостном тумане любви и красоты.
Законы Империи и Святого Престола гласили, что в День Святой Любви всем гражданам предоставляется выходной на целый день.
Даже заключённым в тюрьмах разрешалось ночью выйти из камер и полюбоваться фейерверками на тюремном дворе.
И всё же… были те, кому выходной не полагался никогда.
Например, здесь, в пункте неотложной помощи Лондонской медицинской ассоциации. Стоны боли разносились на несколько кварталов вокруг.
«Пункт неотложной помощи» — это, по сути, была площадь под открытым небом. Сотни коек стояли вплотную друг к другу. Никакой дезинфекции, никакой защиты. Лишь яркий свет газовых ламп и нескончаемый поток тележек с медикаментами.
В этот день юнцы, ещё не познавшие любви, но жаждущие неизведанного, проявляли чудеса изобретательности.
К тому же, фейерверки в ту эпоху были не слишком безопасны. Порох, сера и уголь с цветным порошком просто запихивались в картонную гильзу, на которой для приличия писали «Опасно, используйте на свой страх и риск». Аристократы любили сваливать фейерверки в одну кучу и поджигать. Сами они, конечно, стояли в стороне, но взрывы нередко задевали ничего не подозревающих простолюдинов.
В общем, в эту хаотичную ночь здесь были все: с ожогами, с выжженными глазами, с судорогами дыхательных путей от перевозбуждения, с отёками ниже пояса, с застрявшими предметами, с проникающими ранениями от диких растений…
Запах дезинфекции не мог перебить запах крови. Грохот карет и фейерверков не мог заглушить душераздирающие стоны. Обезболивающие действовали всё хуже. Это место было не столько больницей, сколько жестоким полем пыток.
В желтоватом свете газовых ламп врачи были одеты не в белые халаты, а в плотные чёрные кожаные плащи, полностью скрывавшие тело. На головах у них были маски с острыми птичьими клювами, и лишь за двумя толстыми стёклами виднелись измученные глаза.
Такое облачение стало стандартом для военных и полевых врачей после открытия Врат Ада.
Потому что трупы несли болезни, а гниение было рассадником бесчисленных вирусов. В ту эпоху сам воздух, которым дышали врачи, был ядовит.
Бурное развитие паровых технологий привело к тому, что другие отрасли, в том числе и медицина, остались без ресурсов и пошло в упадок. И хотя Академия Наук о Жизни время от времени создавала эффективные лекарства, их высокая стоимость делала их доступными лишь для Святого Престола и высших слоёв общества. Медицинские познания простого народа, по сути, остались на уровне полувековой давности. Это приводило к ужасающе высокой смертности от тяжёлых травм и болезней. Из тех, кто лежал сейчас в этом пункте неотложной помощи, выживут, по грубым прикидкам, лишь два-три человека из десяти.
А врачи по-прежнему носили эти воздухонепроницаемые кожаные плащи и маски с фильтрами, чтобы не заразиться самим.
Ведь смерть врача была страшнее смерти пациента.
— Доктор, девочка умирает, она уже не плачет! — пожилая женщина лет пятидесяти умоляла врача. — Помогите ей, умоляю, помогите!
На койке рядом с ней лежала девочка лет одиннадцати-двенадцати. Одна её нога представляла собой кровавое месиво, кожа вокруг была обожжена дочерна.
Однако врач лишь оттолкнул женщину.
— Помощь нужна всем! Не только ваш ребёнок на грани смерти!
Он даже не остановился и побежал к другой койке, где кровь уже пропитала матрас. Нападение демона…
Угроза из преисподней, нехватка лекарств, технологический застой, неравное распределение ресурсов — все эти проблемы рано или поздно вылезали наружу.
Поэтому блеск этой эпохи был всегда сосредоточен в одном определённом месте или в одно определённое время. А лейтмотивом оставалось то, чего так опасался Мориарти…
Женщина в отчаянии рухнула на колени у койки, закрыв лицо руками. Она не смела смотреть на девочку, на её искажённое от боли, бледное лицо. Слабый плач становился всё тише. Старуха дрожала всем телом, не в силах смириться с мыслью о потере ребёнка, но жестокая реальность не позволяла ей обманывать себя.
И в этот миг…
— Спасибо, сестрёнка.
Раздался звонкий детский голосок.
Старуха узнала голос своей внучки. Она вздрогнула, решив, что ей послышалось, и растерянно подняла голову. Девочка на койке открыла глаза.
Лицо её было всё ещё бледным, но в глазах светилась жизнь.
Инстинктивно старуха опустила взгляд ниже… и с изумлением увидела, что страшная рана на ноге…
…полностью зажила!