Идзанаги

«Вера — это то, что, по скромному мнению Команды „R.E.I.“, отделяет людей и сущностей друг от друга.»

Момент, когда следующая ночь покажет лунные лучи под мирным небом.

21 февраля 2009 года.

Моё тело невольно напряглось, когда сквозь густую пелену тумана проступили очертания знакомых ворот. Харуто, шагавший рядом, тоже замедлил ход, внимательно разглядывая нашу цель.

— Думаешь, правда скоро будет конец? — Харуто не поднимал глаз, его взгляд был устремлён на мокрый асфальт под ногами. — Всё как-то слишком удачно складывается. Ты неожиданно просыпаешься, Рэй возвращается, да ещё и с готовым решением. Верится в такое с трудом, честно, Макото.

— Понимаю тебя. У меня на душе тоже… неспокойно.

— Без понятия, что тебе там снилось в той коме, но вернулся ты… другим. Если не расскажешь всё, как только всё уляжется, — я жестоко обижусь! — он толкнул меня в плечо, и его смех ненадолго разорвал давящую тишину улицы.

— Обязательно расскажу, — я постарался, чтобы улыбка прозвучала в голосе, и мы снова зашагали вперёд.

У зелёных ворот уже стояли Кента и Саюри. Судя по тому, как они ежились от холда и потирали замёрзшие руки, их ожидание затянулось.

— Чего не заходим? — раздался из тумана голос Харуто. — Неужели Рэй снова где-то затерялась?

— Н-нет, — дрожа от холода, ответила Саюри. — Она сказала, что сейчас там кое-что решает, и… её слова: «Стрелки на одиннадцати вечера — гурьбой закатываемся, даже если я сама не вышла!» — Саюри неожиданно улыбнулась, и её глаза блеснули. — Она… сказала это так по-старому, так весело, что я, стоя здесь, снова расплакалась. Вспомнила, как она раньше любила всякие нелепые сравнения.

— Это да… Конечно, она уже не та, что была, но, видимо, встреча с матерью пошла ей на пользу! — Кента широко улыбнулся. — И знаете… Я чувствую этот вкус — вкус близкой победы. Но, если честно… я бы вернулся в наш первый год. Когда всё только начиналось. Это было… чертовски приятно.

— Что, полу обрезанные плавки было весело выбирать? — я прислонился к холодному металлу забора рядом с качком.

— Д-да это были не полуобрезанные! Слипы! Сли-пы! Уяснил раз и навсегда? — Кента покраснел, что было отлично видно даже в тумане.

— Хорошо, что меня тогда ещё с вами не было, а то я бы помер со смеху! — весело подхватил Харуто. — Тогда же с вами ещё Рэн был? Вот бы посмотреть на его реакцию…

— Как всегда — кривая улыбка и пара аналитических замечаний, — выдохнул я, глядя в пустоту. — А я бы снова с ним в го сыграл. Может, наконец-то выиграл бы?

— А я… скучаю по тому, как Рэй меня переодевала и везде таскала с собой, — тихо призналась Саюри. — Я тогда даже не задумывалась… всегда ждала, когда ты её остановишь, Макото. Но сейчас… мне этого действительно не хватает.

— Ох… Если мы все начнём вспоминать про Рэй, то, мне кажется, у каждого найдётся своя история, — начал Харуто. — Считайте меня мазохистом, но было весело от неё по коридорам бегать!

— А я до сих пор помню, как она замерла и молча смотрела на ту форму, что я сшил, — Кента поднял взгляд к небу, и на его лице появилась редкая, мягкая улыбка. — Самая тихая, но самая искренняя реакция из всех, что я видел.

— Саюри, а помнишь шахматы? Как же ты её боялась! — я с ухмылкой посмотрел на подругу.

— Как не бояться-то?.. Когда мы все до тебя проиграли, я думала, она нас сейчас прикончит! — Саюри смущённо хихикнула.

— Уж прости, Саюри… Но как же я тогда шлёпнулся на тебя во время баскетбольной игры! — рассмеялся Кента. — Честно, до сих пор не пойму, как вы тогда нас обыграли…

— Рэн нахимичил, и все наши мячи меняли траекторию. Не забыл, что он вообще-то не человеком был? — напомнил я.

— Да помню, как забыть, когда он оказался не просто духом, а самой Ложью! — Кента развёл руками. — Ну и жулики вы все равно! — он дружески ткнул меня кулаком в плечо.

— Удивляюсь, как ты так долго хранил его секрет, Макото! Ты, часом, в спецслужбах не числишься? — с хитрой ухмылкой добавил Харуто.

— А что, похоже? — Мы с ним переглянулись и снова рассмеялись.

На несколько секунд воцарилась тишина, которую Харуто снова нарушил.

— А я скучаю по тем булочкам, что Каэде всегда с собой носила, — тихо произнёс он, улыбаясь чему-то невидимому в тумане. — Не бойтесь, вы можете вспоминать о ней при мне. Я понимаю, мы все по ней скучаем.

— Ты в порядке, Харуто? — с беспокойством в голосе спросил Кента.

— Правда, всё хорошо! Вы чего? — рыжий обернулся к нам и тихо рассмеялся. — Нельзя же оставлять её без внимания только из-за того, что мне больно!

— Харуто прав, — кивнул я ему. — Как бы ни было тяжело, мы должны помнить. Когда Рэй пропадала в своих мыслях и приготовлениях, именно Каэде находила меня в школе и тащила в столовую перекусить.

— Ну давай признаем, что «перекусить» — это не про неё! — фыркнул Харуто, и в его голосе снова появились знакомые нотки задора. — Аппетит у неё был, как у Кенты, а самая мелкая такая!

— А помнишь Танабату? — Саюри наклонилась ко мне, и на её лице появилась хитрая улыбка. — После того как Рэй ушла, мы больше не ходили на фестиваль. А в тот раз вы с ней вдвоём умудрились заблудиться у самых ворот школы. — Она тихо рассмеялась, но в смехе слышалась грусть.

— А я-то всегда героем был, — задумчиво покачал головой Харуто, подмигнув Кенте. — Кто твою же задницу от того слизняка тогда спас, а?

— Ну, спас-то спас, — Кента смущённо почесал затылок. — Но когда эта тварь за нами погналась, ты орал так, будто тебя режут, а не я!

— Ещё бы! — фыркнул Харуто. — Не каждый же день на тебя огромная разумная плесень с щупальцами несётся.

— Уже пора… — Саюри посмотрела на экран телефона, и её голос стал серьёзным.

— Как она там сказала? «Гурьбой»? — я оттолкнулся от забора, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

В тот же миг калитка с тихим скрипом отворилась, и в проёме возникла Рэй. Но меня поразило не её внезапное появление, а её одежда. Почему дома, при маме, на ней был уже надет тот самый чёрно-зелёный тактический костюм — униформа нашей команды?

— Я сказала «заходите, если не выйду». А я вышла. Заходим спокойно, — произнесла она с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, но в её глазах читалась сталь.

— А ты… в чём? А… мама? — я непременно перешёл на шёпот, чувствуя холодный комок тревоги в груди.

Рэй не ответила словами, лишь коротким кивком указала на дверь дома. Мы переглянулись, в воздухе повисло немое согласие. Если она так решила — значит, знает, что делает.

Переступив порог тёплой, пахнущей чаем и печеньем прихожей, я прикрыл дверь. И почти сразу же из гостиной донёсся звук торопливых шагов и сдавленное, женское всхлипывание.

— Ребята… — это был голос Сэйки, матери Рэй. Мы разом обернулись. Она стояла в дверном проёме, её лицо было бледным, а глаза — красными от слёз. — Почему вы… — она не смогла договорить, её голос сорвался.

— Я всё ей рассказала, — тихо, но чётко произнесла Рэй, проходя вперед и вставая между нами и матерью, словно принимая на себя весь удар.

И тут мой взгляд упал на диван в гостиной. Вся наша тщательно собранная экипировка была аккуратно разложена на его спинке и сиденьях. Кунаи, пистолеты, катана, булова, шпага, мачете, даже двухстволка с луком, и остальная униформа — всё лежало в идеальном порядке, будто ожидая своего часа. Это зрелище — это молчаливое, подготовленное к бою снаряжение в уютной домашней обстановке — было одновременно обнадёживающим и леденящим душу.

— Почему вы… должны в этом участвовать? — Сэйка вытирала ладонью слёзы, но они снова наворачивались на глаза. — Э-это же самоубийство, ребята…

— Мам, я же сказала — смерть всё равно придёт. Но если мы попытаемся, у нас есть шанс всё исправить, — голос Рэй звучал непривычно мягко, она положила руки на плечи матери, словно пытаясь передать ей часть своей уверенности.

— Чёт мне тоже плакать захотелось… — глядя на них, пробормотал Кента, отводя взгляд.

— Да тут дело не в том, что мы идём на верную смерть, — тяжело вздохнул Харуто. — А в том, что выбора-то у нас и нет. Останемся — всё равно все помрём, медленно и бессмысленно. А так… так хоть попытка есть. Мало ли, получится.

Сэйка медленно обошла дочь и остановилась перед нами, словно вынося нам приговор или прося благословения. Её глаза, тусклые от бессонных ночей и слёз, блестели в свете прихожей лампы.

— Простите… ребята, — её голос дрогнул. — Прости, Макото… Простите, что я молчала, все эти годы, когда она была в Хиде… Она просила… — женщина не смогла продолжать, опустив голову.

— Всё в порядке, мы не злимся, — я сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы улыбка выглядела хоть немного убедительной. — Главное, что она вернулась к нам. Верно, команда R.E.I.?

— Ей просто нужен был отдых! Не каждый день увидишь главного врага в своём же… — Кента резко замолк, сглотнув. — Она… она ведь рассказала вам все детали?..

Рэй, стоявшая за спиной матери, молча кивнула, её лицо было серьёзным.

— Ну тогда… Не каждый день увидишь врага в своём облике! Я бы тоже с ума сошёл! — Кента попытался шуткой сгладить напряжение, но его голос выдавал волнение.

— Зато Рэй смогла раздобыть хоть какую-то тактику, — улыбнулся Харуто, одобрительно кивая ей. — Будем хоть понимать, что делать.

— Мы всегда верили, что у Рэй были на то причины, — тихо сказала Саюри, склонив голову набок. — Мы ждали. Просто… ждали.

Сэйка с изумлением смотрела то на одного, то на другого, а затем медленно обернулась к дочери. На её лице, помимо боли, читалось странное, горькое прозрение.

— Значит… твои призраки… твои духи… — она покачала головой, и в её глазах блеснула новая слеза, но на сей раз — от удивления и какой-то смиренной гордости. — Они всё-таки привели к тебе… настоящих друзей.

Рэй опустила голову, пряча лицо в тени, но даже в полумраке прихожей было видно, как дрогнули уголки её губ, складываясь в ту самую, редкую и потому бесценную, улыбку обретения. Не иллюзорных духов, а живых людей, готовых пойти за ней в кромешную тьму.

— Я… я понимаю, что должна вас отговаривать, — голос Сэйки дрожал, но в нём появилась твёрдая нота. — Но Рэй мне только и твердила, чтобы я не мешала вам. И… как бы страшно ни было… Вы, ребята, и правда похожи на настоящих героев. — Наконец-то она улыблась — улыбкой, полной грубой материнской надежды и непоколебимой веры. — Вернитесь, пожалуйста. Все. Живыми.

— Слушайте, — Рэй подошла к нам, её подбородок был высоко поднят, а в позе читалась привычная командирская собранность, но в глазах, обращённых к нам, горела благодарность. — Нам пора готовиться.

— Хорошо, — я кивнул, чувствуя, как тяжесть предстоящего оседает на плечи не грузом, а скорее доспехами. — Мы все вернёмся. И в нашем городе снова будет светить солнце. Мы обещаем.

— Спасибо, Макото… — Сэйка выдохнула, и это звучало как благословение. — Я… я вас всех накормлю! Чтобы силы были!

Она быстро, почти убежала в сторону кухни, оставив нас наедине с тишиной и тем, что лежало на диване.

Мы молча подошли к разложенному снаряжению. Воздух в гостиной застыл, наполненный лишь ровным гудением холодильника и приглушёнными звуками с кухни. Никто не произносил ни слова. Мы просто стояли и смотрели. На чёрные тактические курток, на знакомые до боли рукояти кунаев, на блестящие металлические застёжки ремней. Это был не просто набор вещей. Это была наша история, наша боль, наши потери и та хрупкая надежда, что мы пронесли через всё это. И теперь всё это лежало здесь, в уютной гостиной с кружевными салфетками на спинке дивана, готовое к последнему акту.

Первым двинулся Кента. Он без слов протянул руку и взял свой жилет, привычным движением встряхнув его. Плечи его расправились, а в глазах исчезла последняя тень сомнения.

Харуто потянулся к паре доработанных кунаев, покрутил один в руке, проверяя баланс, и кивнул самому себе.

Саюри осторожно, почти благоговейно, провела пальцами по сложенному комплекту своей формы, а затем решительно сжала его в руках.

Я встретился взглядом с Рэй. Она уже держала в руках свой пистолет. Она сжала его в ладони, и её пальцы были белыми от напряжения. В её взгляде не было страха. Была лишь холодная, отточенная решимость. И в этой тишине, в этом ритуале облачения в доспехи, не было места пустым словам. Мы все и так всё понимали. Обещание, данное Сэйке, висело в воздухе между нами — нерушимое, как сталь в наших руках.

Когда ароматный суп и чай уже стояли на столе, я не спешил присоединяться к другим. Отойдя в коридор, ведущий в комнату Рэй, я остановился, не сводя глаз с катаны в своих руках. Мысленно я пытался оценить силу существ, с которыми нам предстояло столкнуться. Гнев… потом Человек… Первого я бы никогда не одолел в одиночку, без помощи духов. Со вторым справился, только получив в руки магический клинок. И теперь вся надежда была снова на него. Я сжал рукоять, и взгляд мой скользнул на лежащие рядом саи.

Пожалуйста… В этот раз тоже дай мне сил.

Мои мысли прервало тихое присутствие. В проёме коридора стояла Сэйка. Она смотрела на меня необычайно серьёзно, словно пыталась разглядеть что-то в самой глубине моей души. Тяжело выдохнув, она всё же подошла ближе. Молча положив руку мне на плечо, женщина устремила взгляд на оружие в моих руках.

— Я в детстве тоже мечтала о катане, — тихо произнесла она. — Нравилось, как с ними сражаются, как движутся… Это было так… грациозно.

— А я просто рублю, как получается, — сдавленно усмехнулся я, чувствуя вес клинка. — Никогда не учился этому искусству. Главное — попасть.

— Макото… — Сэйка не поднимала глаз, её пальцы слегка сжали ткань моего рукава. — Послушай меня, пожалуйста. Рэй сейчас… ведёт себя странно. Она рассказала мне всё. Как страдала в детстве, как боролась с этим Небытием… И я понимаю, мне должно быть… легче? Мой ребёнок открыл мне душу. Но… — её голос дрогнул. — Даже когда она сражалась с вами, до своего отъезда, в её глазах горел тот самый огонёк. Я заходила в её комнату — она думала о клубе, о том, как его улучшить. За ужином она говорила только о вас. А сейчас… Её глаза словно потухли. Может, это просто материнское сердце преувеличивает, но… — она наконец подняла на меня взгляд, полный безмолвной мольбы. — Позаботься о ней, Макото. У меня очень плохое предчувствие.

Значит, не только я это заметил. До последнего я хотел верить, что её состояние — лишь следствие пережитого, но… Где-то в глубине души я чувствовал ледяную тяжесть, подсказывавшую, что всё гораздо сложнее.

— Хорошо, — я твёрдо встретил её взгляд. — Я верну вашу дочь. В целости и сохранности.

— Спасибо, Макото. — Её губы дрогнули в слабой, благодарной улыбке. — Я так рада, что именно ты стал её первым настоящим другом.

Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи. В мирной, уютной атмосфере дома, где пахло супом и чаем, теперь стояли не пятеро обычных школьников. Собравшиеся здесь были теми самыми «героями», как назвала нас мать Рэй, — облачённые в чёрно-зелёную боевую форму, с оружием за спинами, готовые шагнуть в ночь, навстречу своей судьбе.

Резкий, оглушительный хруст часовых шестерёнок возвестил полуночь. И, как по какому-то неумолимому закону, дверь появилась вновь. Вместо привычной деревянной створки, ведущей в прихожую, теперь зиял голубоватый, полупрозрачный портал, словно сотканный из самой воды и лунного света. В такие моменты я по-настоящему верил, что Небытие наблюдает за нами. И, возможно, делает оно это через глаза Рэй.

— Хе… Давно она вот так не материализовалась, — пробормотал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Что-то появилось? — Сэйка напряжённо вглядывалась в пустое, с её точки зрения, пространство.

— Вы не видите голубую дверь? — удивилась Саюри, на что женщина лишь молча покачала головой, и в её глазах мелькнула растерянность и горечь.

— Ну хоть в чём-то я оказалась права… — тихо, почти апатично, произнесла Рэй, не поднимаясь со стула. Её плечи были ссутулены. — А ты не верил, что мы избранные, Макото.

Я перевёл на неё взгляд, стараясь поймать её глаза.

— Избранные мы, — твёрдо согласился я, и на моём лице появилась ободряющая улыбка, в которую я сам старался поверить. — Ты была права. Все готовы?

— А как же? — Харуто ловко прокрутил кунай на указательном пальце, подходя ближе. Его бравада была немного наигранной, но необходимой. — Пора уже всё решить. Надоело жить с мыслью, что в любой момент можешь сыграть в ящик!

— Я буду сражаться за то, чтобы наша фотография была в выпускном альбоме! — Саюри решительно вскочила, поправляя на поясе рукоять мачете.

— А я… — Кента неуверенно переступил с ноги на ногу. — А что я… я просто с вами, братаны! — Он покраснел и торопливо добавил, глядя на Саюри и Рэй: — Н-ну и с вами, конечно, девочки.

Мы выстроились перед сияющим водным вихрем. Глядя на него сейчас, я чувствовал, как в груди всё сжимается. Не верилось, что сегодня всё может закончиться. Окончатся наши мучения, наши страхи. Мы получим то, ради чего всегда сражались, — шанс на нормальную жизнь. Последний месяц учёбы можно будет провести как обычные школьники. Может, даже заняться клубом… Может, предложить это Рэй?

— Вы уже уходите? — голос Сэйки прозвучал сзади, полный незащищённости и материнской тревоги. — Пожалуйста… вернитесь. Все. Я… я буду ждать вас здесь.

Мы разом обернулись и кивнули — не как дети, дающие пустые обещания, а как воины, принимающие последний наказ. Я уже дал ей слово. Мы получили веру этого мира — обычного, не ведающего о дверях в иную реальность. Именно за него, за его право на спокойное незнание, мы и сражались.

Рэй медленно поднялась и первой шагнула вперёд. Её пальцы коснулись поверхности портала, и он отозвался мягким свечением. Она распахнула проход. Вместо привычной тьмы нас встретила комната с пульсирующими, словно живыми, зелёными стенами. Каждый из нас на мгновение застыл на пороге, и в наших глазах, сквозь страх и неуверенность, горела та самая, выстраданная решимость. Первой, не оглядываясь, вошла Рэй. За ней — остальные. Когда я пересёк порог последним, дверь с глухим, водным хлопком захлопнулась за моей спиной, отсекая нас от прошлого. Воздух дрогнул, и всё вокруг озарилось вспышкой ядовито-зелёного света. Мириады светящихся частиц заплясали в воздухе. Я почувствовал знакомое тепло в ладони и взглянул вниз. Моя катана снова преобразилась, её клинок сиял тем самым бело-золотым светом, а по лезвию пробегали крошечные молнии.

— Макото, это что у тебя такое? — Харуто смотрел на мою руку с неподдельным изумлением, наблюдая, как искры перекидываются на эфес.

— Это… — я развёл руки, чувствуя прилив странной, почти интуитивной уверенности. — Магический меч! Настоящий!

— М-магический? — голос Саюри прозвучал с одновременным страхом и надеждой.

Но мой взгляд был прикован к Рэй. Она смотрела на меня — не на меч, а прямо в глаза. Её собственные глаза были широко раскрыты, а на лице застыло сложное выражение, в котором читалось не просто изумление, а какое-то стремительное, шокирующее озарение. Она что-то поняла. Что-то очень важное. Но что именно — я не мог даже предположить.

Перед нами зиял высокий коридор, уходящий в непроглядную даль. Иного выбора не оставалось, как шагнуть за молчаливой Рэй в его пугающую глубину. Стены переливались призрачным светом, словно сложены из слежавшегося тумана и теней. Это место… оно настойчиво сверлило память. В груди сидело назойливое, тёплое и одновременно леденящее ощущение дежавю. Я точно уже бывал здесь, но когда?

— Ну, если у нас есть теперь и магический меч, то шансы на победу поднялись, — улыбнулся Харуто, поправляя лук на плече. — Я же тебе ещё, когда мы шли, сказал — не расскажешь нам всё, мы обидимся.

— А я не удивлён почему-то, — развёл сильные руки Кента. — Макото, думаю, и не на такое способен.

— Вот всегда ты так, — цокнул Харуто. — Как в продаже оказывается диск старой японской поп-группы, ты сияешь, у тебя на лице буря эмоций. А тут — какой-то магический меч, а ты даже не отреагировал.

— Да что ты прикопался? Я просто верю в Макото. Поэтому не удивляюсь!

Мы шли достаточно долго, пока, наконец, коридор не распахнулся, ввергнув нас в колоссальный, дух захватывающий объём. Мы замерли на широкой платформе из светлого, потускневшего от времени камня, усеянной осколками разбитой плитки. Изначальный масштаб пространства было невозможно охватить взглядом, ибо его границы тонули в клубящейся бело-зелёной пелене. Туман был всем — он струился по невидимым стенам, колоннами вздымался к невидимому потолку и клубился под ногами, холодный и влажный на ощупь.

Но доминировал во всём зияющий провал в самом центре. Чёрная, бездонная дыра, из недр которой и выплёскивался тот самый фосфоресцирующий туман. Она была чудовищно огромна. Глядя в её мрачную утробу, я с леденящей душу ясностью подумал, что в этой пропасти мог бы целиком поместиться один из небольших, уютных районов Такаямы. Оттуда доносился низкий, едва уловимый гул, словно само пространство стонало под тяжестью собственного масштаба.

— Офигеть… — выпустил воздух Харуто, и его голос едва не потонул в гнетущей тишине. — Вот это масштаб…

Эту комнату нельзя было сравнить ни с чем, где нам удалось побывать. У «Падения» была простая платформа над самим городом, у Рэна… То есть «Лжи» — свой, пусть и большой, но всё же постижимый дворец. Но это место… оно было колоссальным. Оно не просто подавляло размерами — оно растворяло в себе саму идею пространства, заставляя усомниться в реальности всего, что было до этого.

Меня это заставило сглотнуть, ведь я уже успел позабыть, насколько чудовищным был «Эгоизм» в действительности. Вид этой бездны, этого сердца Небытия, заставил меня вспомнить и напрячься по-настоящему. Каждый мускул, каждая нервная клетка кричала об опасности, исходящей от этого места. Это был не просто враг. Это была пустота, жаждущая поглотить всё, что мы знали и любили. И мы стояли на краю, готовые бросить ей вызов.

— Стойте здесь, — сказала Рэй, обводя нас тяжёлым взглядом. В её голосе звучала непривычная мягкость, почти нежность, и от этого по спине пробежал холодок. — Эгоизм… Он спит там. Если мы пойдём все вместе, возможно, разбудим его раньше времени. Мне нужно проверить… то ли это место. И вовремя ли мы пришли.

— Я доверяю тебе, Рэй, — ответил я, но внутри всё сжалось в тугой узел.

Почти сразу девушка медленно, словно сквозь воду, пошла вперёд, к зияющей чёрной дыре. Мы с остальными, не сговариваясь, взяли оружие наготове. Последняя битва. От неё можно было ожидать чего угодно.

Рэй шла мучительно медленно. Потребовалось вечность, чтобы она достигла края и заглянула в бездну. Я заметил, как её плечи дёрнулись в мелкой дрожи, но она почти сразу взяла себя в руки. Обернувшись, Рэй посмотрела прямо на нас.

— Ну и? — крикнул Харуто достаточно громко, чтобы его услышали, но не орал на весь зал. — Всё там нормально?

— Да, всё нормально, — ответила она с той же неестественной громкостью.

Если она шумит, значит, и нам можно?

Мы позволили себе немного расслабиться, опустив оружие. Но Рэй не двигалась. Она просто стояла и смотрела на нас. Не в нашу сторону, а прямо в нас. Её глаза, полные невысказанной боли, бегали от Саюри ко мне, от меня к Кенте и Харуто. Девушка с дрожью выдохнула и расстегнула куртку. В тот же миг у меня всё внутри сжалось в ледяной ком. Её рука скользнула внутрь и извлекла то, что заставило каждого из нас невольно сделать шаг вперёд.

— Р-Рэй? А это разве не тот самый револьвер? — голос Саюри дрогнул от ужаса.

— Я хочу… поговорить с вами, — начала Рэй, сжимая в руке оружие. Её костяшки побелели. — С-стойте просто на месте, пожалуйста. У меня есть что сказать.

Мы замерли, не в силах вымолвить ни слова, всем существом показывая, что готовы слушать. Готовы принять всё, что угодно, только бы это не было тем, о чём уже кричало нам инстинкты.

— Вы… стали для меня той семьёй, что я искала… Очень долго, — Рэй покачала головой, уставившись себе под ноги, как будто слова было легче говорить, не встречаясь с нашими взглядами. — Моё спонтанное решение прислушаться к Макото и создать наш клуб оккультизма… стало тем шагом, что привёл меня ко всем вам. Я благодарна за это ему. Какой бы наглой и резкой я ни казалась с самого начала… я… я действительно ценю, что ты, не веря ни во что, всё же подумал и пришёл к какому-то своему выводу. Дал мне идею, место… тех самых «особенных»…

Рэй посмотрела на револьвер в своей руке. На её лице появилась улыбка — сломленная, прощальная, — и она подняла на нас взгляд.

— Но… каждая история подходит к своему концу. Неважно, хорошая она или плохая. У всего есть свой финал, — Рэй развела руки, и по её щекам, наконец, потекли слёзы, которые она, видимо, сдерживала всё это время. — Пусть этот день станет концом моего клуба оккультизма… старого… и… началом пути вашего нового клуба. Осталось совсем немного, и вы выпуститесь…, но я уверена… память об этих днях никогда не исчезнет.

— Погоди… «Вы», «ваш», конец «моего», начало «вашего»… — задумчиво, медленно проговорил Кента, его мозг явно с трудом перемалывал услышанное. — Р-Рэй, почему ты говоришь только о нас?

— Кента… — выдохнула девушка с той же горькой улыбкой, глядя себе под ноги. — Ты всегда был тем, кто в любой ситуации, не понимая многого… мог сказать то, что заставляло нас улыбаться. Возможно, ты и глупый, но… именно это сделало тебя таким ярким, добрым и отважным другом. Я ни разу не пожалела, что тогда встала против тебя в баскетболе… — Резким движением она вытерла слезы рукавом. — Харуто… Прости, что именно ты зачастую у меня отхватывал. Я-я просто старалась относиться ко всему серьёзно, а твои слова… иногда задевали меня, поэтому я так и реагировала… Но твои шуточки, сарказм, лёгкомысленность… они были незаменимы. Они заставляли весь клуб в какой-то момент улыбнуться. А шутки про Кенту… действительно были смешными. Прости меня… за Каэде. Я понимаю, что если бы я тогда не согласилась на своё «чудо»… она была бы жива. Ты можешь продолжать ценить меня, как и делаешь… но… не отрицай моей вины…

Её голос окончательно сорвался. Она стояла там, на краю пропасти, с револьвером в дрожащей руке, и вся её фигура кричала об отчаянии и какой-то страшной, окончательной решимости. И в этот миг до меня, наконец, начало доходить. Её странное спокойствие. Её потухший взгляд.

— Р-Рэй, просто давай мы тебя обнимем, не плачь… — голос Саюри дрожал, она сделал робкий шаг вперёд, протягивая руку, словно к испуганному животному.

— Саюрочка, ты… — девушка подняла на неё заплаканные глаза. — Спасибо тебе… За всю ту заботу, что ты проявляла. Когда после битв ты осматривала всех, вызывала скорую, готовила нам чай… Он правда был… самым вкусным. В Хиде… я скучала просто за твоим тихим присутствием рядом. В те ночи, когда плакала, я ждала, что ты тихо войдёшь и что-то скажешь. Прости, что именно ты часто становилась первой, на ком я проверяла свои новые… безумства. Я просто… Я всегда считала тебя своей лучшей подругой…

— Рэй… — Саюри прикрыла рот ладонью, по её лицу текли слёзы.

До меня начало доходить. Этот пистолет. Эти слова, обращённые к каждому. Это прощание. Прощание, которого я не мог допустить.

— Рэй, — я сделал шаг к ней, голос сорвался. — Что на самом деле сказало тебе Небытие? Ты действительно была в том сне? К чему всё это?

Я сделал ещё шаг, но Рэй заставила меня остановиться. Она резко вскинула руку и прижала дуло к своему виску. Её взгляд, полный слёз и невыносимой боли, впился в меня.

— НЕТ! НЕ ПОДХОДИ! — её крик пронзил тишину, отозвавшись эхом в пустоте. — Я просила… не подходить…

Я замер на месте, отступив на шаг, сердце бешено колотилось в груди.

— Макото… — её голос стал тише, но твёрже. Она не убирала револьвер. — Перестань верить, что всё может закончиться хорошо. Мы не герои сказки, аниме или игры. Мы — обычные люди. То, что происходит — это реальность. А я поняла… жизнь — жестокая штука… Без жертв в ней — никак. — Она смотрела на меня, и в её глазах читалась не детская покорность судьбе, а страшная, взрослая решимость. — Спасибо, что не бросил и принял меня. Принял и ту девчонку, что сияла своей эксцентричностью при первой же возможности, и ту, что говорила о смерти, и ту, что плакала на твоём плече. Я никогда не думала… что в этом чёртовом мире есть такие люди, как ты, Макото… — Рэй отвела взгляд, снова сглотнув, а потом подняла на меня глаза, полные бездонной нежности и горя. — Я… люблю тебя, Макото. Я люблю… Я всегда хотела тебе это сказать. Ещё с того раза, когда ты во сне, на Окинаве, похвалил меня… сказал, какая причёска мне подойдёт. Я прислушалась… и не пожалела. Я снова стёрла себя и родилась заново…, но уже в твоём присутствии.

Она стояла там, на краю, с оружием у виска и любовью на устах, и это зрелище было невыносимым. Это была не сцена из романтической драмы. Это была казнь. Медленная, осознанная казнь самой себя на наших глазах, и мы были бессильны её остановить.

— Просто… Небытие — это часть меня, которую я до сих пор не могу признать. Если вы убьёте меня в форме «Есмь Эгоизма» — вы спасёте мир от Небытия в целом. Убив меня — вы убьёте и Идзанами. Сделайте это, пожалуйста.

— Нет-нет, — Харуто шагнул ко мне, его лицо исказилось от ужаса. — Это мы уж точно не обсуждаем. Макото, надо её остановить!

— Рэй, убери пистолет, пожалуйста, — я медленно поднял руку в успокаивающем жесте, каждый мускул в теле был напряжён до предела. Голос звучал тише, чем я хотел. — Мы все прекрасно понимаем, насколько мы значимы для тебя. Но пойми — ты для нас всех так же важна.

— Братан прав, — Кента подбежал к нам, его мощное тело вдруг казалось таким беспомощным. — Мы бы не ныли, не ждали, не скучали, если бы считали тебя пустым местом!

— Р-Рэй, пожалуйста, — Саюри сделала ещё один робкий шаг вперёд, её руки дрожали. — Я тоже всегда считала тебя своей лучшей подругой. Ты была моей первой и единственной настоящей подругой. Мы все тебя любим… Макото особенно, я уверена. Просто… подойди к нам, пожалуйста.

Рэй опустила руку, её взгляд, полный слёз, блуждал по нашим лицам. Она тяжело дышала, грудь вздымалась прерывисто. На мгновение в её глазах мелькнула надежда — хрупкая, как первый лёд. Мы все замерли, боясь спугнуть этот миг. Я уже готов был сделать шаг…

— Простите… меня…

Мы не успели. Не успели ничего.

Её движение было молниеносным, отточенным, лишённым всяких сомнений. Рука с револьвером снова взметнулась. Ледяное дуло с глухим стуком прижалось к виску. Моё сердце сжалось в ледяной ком, и этот внутренний спазм совпал с оглушительным хлопком выстрела. Звук был сухим, коротким, безжалостным. Он слился с навязчивым, призрачным звоном разбиваемого хрусталя — тем самым, что преследовал её с детства.

Но пуля не нашла своей цели. Вместо крови из виска Рэй хлынули вихревые, ядовито-зеленые потоки энергии. Они закрутились вокруг нее воронкой, с ревом вырываясь из самого воздуха. Ее голову пронзил сноп ослепительного зеленого света, будто изнутри вспыхнула звезда. Глаза, еще секунду назад полные отчаяния, мгновенно затянулись плотной, мерцающей изумрудной пеленой. Девушка запрокинула голову с беззвучным стоном, пальцы разжались, и револьвер с оглушительным лязгом покатился по камню.

Все ее хрупкое тело поглотил черный, бездонный шар, не поглощающий свет, а пожирающий его. Он повис в воздухе, пульсируя, как чудовищное сердце, и понес ее к центру залы, над зияющей пропастью.

В тот миг земля содрогнулась не просто сильно — она завизжала. Каменные плиты не трескались, а вздымались и рвались, как бумага, обнажая зияющую тьму под собой. Из черной сферы, с хрустом ломающей саму реальность, вырвалась пара костлявых рук, огромных, чудовищных. Они не просто ударили рядом — они впились в каменную плоть залы, оставляя после себя дымящиеся кратеры. Кости были мраморно-белыми, прошитыми алыми, будто воспаленными прожилками, и от них исходил фосфоресцирующий, ядовито-зеленый свет, от которого слезились глаза и сжималось горло.

Шар вытянулся, исказился, приняв форму дуги — это был гигантский, загнутый шипами наружу позвоночник, тот же мертвенно-белый цвет с кровавыми разводами. Существо выпрямилось с кошмарным, медлительным величием, и на вершине этого хребта сформировалась голова.

Это был длинный, вытянутый череп, словно сплюснутый невыразимым давлением. Кое-где к нему прилипли лоскуты чего-то, что когда-то, возможно, было кожей — желтой, высохшей, как пергамент. Нижняя челюсть отвисла немыслимо низко, настолько, что в ее зев, как в ангар, могли бы въехать одна на другую две машины. С почти голого черепа, из темных впадин и щелей, свисали редкие, спутанные пряди волос чернее самой тьмы, покрытые бурыми, запекшимися пятнами, похожими на старую кровь.

Все его тело не просто состояло из костей — оно было сплетено, сварено из миллионов мелких, неестественно изогнутых косточек, шевелящихся и перетирающихся друг о друга с тихим, сухим шелестом, похожим на скрип песка на стекле. В глазницах, глубоких как колодцы, вспыхнули два зеленых солнца — слепящие, полные холодной, древней ненависти. Существо склонилось, и из клубов испаряющегося тумана, рожденного самой разорванной реальностью, оно вытащило свою морду, готовое обрушить на мир свою немую ярость.

Послышался Его голос. Челюсть не двигалась. Голос был словно повсюду.

— Имя мне — «Есмь Эгоизм», — его голос пророкотал, словно тысячи сломанных душ заговорили в унисон. Звук был тяжёлым, грубым, лишённым всего человеческого. — Вера. Смешной термин. Хрупкий щит, что вы придумали, чтобы не видеть Истину. Вы верите в дружбу, в любовь, в долг. Вера — это то, что, по вашему скромному мнению, отделяет вас друг от друга. Что создаёт иллюзию связи. Но это — самый грандиозный самообман.

Вдруг его костлявая рука — бледная, неестественно вытянутая — взмыла в воздух. Огромная костлявая ладонь, способная раздавить целое здание, начала стремительно опускаться на нас. Бежать было некуда. Мы стояли на островке камня посреди бесконечной пустоты, и эта рука закрывала всё небо.

Я не думал. Тело среагировало само. Я рванул Амэ-но Охабари из ножен, и лезвие, вспыхнув ослепительным бело-золотым светом, встретило падающую тень. Я вцепился в рукоять обеими руками, уперев клинок в невидимый барьер, который он же и создал.

Удар был чудовищным. Казалось, на нас обрушилась гора. Плитки под ногами вздыбились и рассыпались в пыль, от платформы во все стороны побежали трещины. Воздух затрещал от напряжения. Но рука зависла, остановленная сияющим лезвием. Вокруг катаны заискрились, зашипели и заплясали молнии, обжигающие и яростные. Они били по костлявым пальцам, и Эгоизм с низким, нечеловеческим рычанием отдернул конечность.

И только тогда я заметил. От гарды вверх по сияющему клинку побежала тонкая, но отчётливая трещина. Она светилась тем же зловещим зелёным светом, что и стены вокруг.

— М-Макото, ты… — за спиной дрожал голос Саюри, полный одновременно ужаса и надежды.

— Не знаю, где ты научился колдовать, братан, — Харуто попытался ухмыльнуться, но получилось скорее гримаса, искажающая его бледное лицо. — Но… Моя жопа теперь официально в твоих руках! Держись там.

Я не отвечал. Вся моя воля, всё моё существо было сосредоточено на треснувшем лезвии в моих руках и на титанической фигуре перед нами. Мы сдерживали бурю. Но трещина на клинке говорила о том, что буря эта только начинается.

— Вы не понимаете. Всякая вера — это акт величайшего эгоизма. Вы верите в того, кто вам приятен. В того, кто отвечает на ваши молитвы. Вы верите в идею, которая сулит вам спасение, покой, бессмертие. Вы верите в «друзей», потому что они утешают ваше одиночество. Вы верите в «любовь», потому что она ублажает вашу плоть и услаждает ваш дух. — начал вновь Эгоизм. — Каждая мысль, каждое действие, каждый вздох — это акт служения себе. Единственному и настоящему божеству — собственному «Я». Эта девочка… Рэй Тоно. Она думала, что жертвует собой ради вас. Но разве не эгоистично — желать стать героем своей истории? Разве не эгоистично — выбрать свой собственный финал, украшенный слезами и аплодисментами? Она хотела избавить вас от боли, но разве её боль — не единственная, что имела для неё значение в тот последний миг? Её последние слова, её признание… всё это было для неё самой. Чтобы её «Я» ушло, завершённым, понятым, любимым.

Тело колосса выпрямилось во весь свой исполинский рост, затмив собой уродливый свет пустоты. Вторая рука чудовища медленно, с неумолимой тяжестью поднялась, нависнув прямо над нашими головами. Пальцы, похожие на обломки башен, извергли черную, маслянистую жижу. Она сочилась с них не жидкостью, а густой, тягучей смолой, обрываясь тяжелыми и крупными каплями, которые с глухим шлепком разбивались о металл платформы, разбрызгиваясь во все стороны липкими брызгами.

Я стоял, сжимая рукоять оружия до хруста в костяшках пальцев, не отрывая взгляда от тела Эгоизма. Мой взгляд притянуло то место, где должна была быть Рэй. Теперь ее скрывала голая, алая плоть, налитая кровью и пульсирующая мерцающим светом. Она располагалась прямо в центре грудины, образуя нечто вроде гигантского, обнаженного сердца. Из его глубины сочилась алая кровь, медленно стекая по ребристым костям монстра, оставляя зловещие, дымящиеся полосы.

— Неужели лезут слизни? — пробормотал Кента, с силой выдергивая свою увесистую булаву, и металл зловеще скрежетал о ножны.

Он оказался прав. Из тех черных луж, что накапали с руки массивной сущности, начали выползать одна за другой студенистые формы. Но это были не те мелкие, почти безобидные слизни, что кишат в Мире Небытия повсюду. Это были те самые паладины, бронированные и неуклюжие, с ненавистным зеленым шаром, пылающим на их лбах словно проклятый глаз.

— Р-Рэй… Умерла? — голос Саюри дрожал, превращаясь почти в шепот, и в нем слышались слезы.

— Нет, я в этом уверен, — твердо заявил я, наконец отрывая взгляд от кровавого сердца Эгоизма. — Вспомни Мацуо и Падение. Он был жив, когда мы победили то существо. Только вот… — я вновь окинул взглядом монстра, — я не вижу на нем такого же слабого места. Но… Я верю, что мы сможем его победить.

Харуто тяжело вздохнул, устало разминая плечи, и сделал шаг вперед.
— Ну что, нам опять с божеством сражаться? — в его голосе слышалась привычная усталость, но и решимость. Он уже выхватил лук и натянул тетиву, целясь в ближайшего из слизней. — Я в общем-то готов!

— Саюри, верь в себя и в нас, — сказал я, и мой голос прозвучал куда увереннее, чем я чувствовал на самом деле. Я взмахнул катаной, описывая в воздухе сверкающую дугу, и принял боевую стойку. — Мы вытащим Рэй. Даже если она просила нас убить ее.

Мне отчаянно хотелось верить в то, что я только что сказал.

Я уже осмотрел все, что только можно. Ни зеленых точек, ни зеленых глаз — я не видел никаких слабых мест. Если мы не найдем их, то… Возможно, мы все погибнем, или… Желание Рэй исполнится…

Нет! Я не позволю этому случиться!

— Кента! — скомандовал я, перекрывая гул монстра и шипение слизней. — Сможешь им ноги подбить? Бей и сразу отходи, а мы втроем добьем и разобьем шарики!

— Погнали! — проревел он в ответ и, подобно урагану, ринулся вперед. И мы, как тень, помчались следом, навстречу темноте.

— Вы строите мосты из веры, думая, что соединяете острова своих душ. Но вы не видите, что под этими мостами — бездна. Моя бездна. И все эти мосты — лишь тонкие нити над пропастью, которые вы натянули, чтобы не смотреть вниз. Но я — это то, что внизу. Я — фундамент. Я — Истина, которую вы так боитесь признать. Вы сражаетесь за свой «мир». За право верить в свои иллюзии. Но ваш мир построен на мне. На эгоизме каждого из вас. На желании жить, быть счастливым, быть значимым. Вы называете это «борьбой за свет». Я же вижу лишь борьбу одного эгоизма против другого. Вашего — против моего. — гласил Эгоизм, когда Кента набросился на первого слизняка.

Эти оказались значительно проворнее тех слизней, с которыми нам доводилось сталкиваться раньше. Едва Кента занес свою булаву, как слизистая масса у ног чудовища загустела и вытянулась, сформировав острый, как бритва, черный клинок. Монстр резко, почти грациозно, отпрыгнул назад, избегая удара.

Паладин издал оглушительный, клокочущий вопль и, размахивая своей лезвиеобразной рукой, ринулся прямо на нас.

— Харуто! — крикнул я.

Стрела уже свистела в воздухе. Она пронзила полужидкую, студенистую ногу слизня с глухим чмокающим звуком.

— Раз… Два… — с холодной концентрацией отсчитывал парень, не опуская лука.

Вдруг наконечник стрелы, застрявший в теле твари, мелко и ярко вспыхнул ослепительно-белым светом. Энергия, заключенная в снаряде, мгновенно высвободилась, расплавив конечность слизня в клубке искр и шипящей слизи. Чудовище с грохотом повалилось вперед, потеряв опору.

Я же не стал терять ни секунды. Сорвавшись с места, я коротким, мощным выпадом вонзил клинок прямо в его лоб, в тот самый ненавистный зеленый шар. Сфера лопнула с характерным хрустом, обдав мое лицо и одежду струей теплой и липкой алой жижи.

Я не стал тратить время на вопросы о том, как ему удалось поджечь стрелу. Пожалуй, они с Кентой и впрямь погрузились в улучшение снаряжения с фанатичной одержимостью, и теперь это приносило свои плоды.

Тело слизня испарилось с тихим шипящим звуком, но под ним, словно масляное пятно, остался густой черный след, въевшийся в металл платформы.

— Макото, Саюри! — проревел Кента, уже уворачиваясь от атаки другого паладина лежавшего на земле. А тело парня все было покрыто в черной жиже.

— Я! Я сделаю это! — отозвался звонкий, полный решимости голос.

Саюри, не сбавляя хода, с подкупающей ловкостью выхватила пистолет. Раздались два точных, хлопающих выстрела — пули пробили прочную оболочку чудовища, заставив его дёрнуться. Не давая ему опомниться, она, с размаху вскинув мачете, рубанула по его голове. Затем, плавно перехватив рукоять, с коротким мощным криком вонзила клинок прямо в лобную кость. Ещё один зелёный шар лопнул с хрустающим щелчком, оросив всё вокруг алым соком и оставив новое пятно на платформе. Девушка ловко отпрыгнула от алой струи и, сделав изящное вращение лезвием в руке, с точным движением вложила его в ножны на поясе.

В этот момент я, даже сквозь сковывающий душу ужас происходящего, не смог сдержать удивления.

Кента замер, уставившись на третьего слизня с натянутой, как струна, готовностью. Тот, на удивление, не двигался, застыв в зловещем, неестественном покое. Внезапно Эгоизм с силой сжал свою исполинскую длань — и слизень на платформе мгновенно расплылся, превратившись в еще одно черное, пульсирующее пятно. Все предыдущие пятна, будто получив команду, вдруг пришли в движение. Они растягивались, как живая паутина, сливаясь краями и пожирая чистый металл, пока почти вся поверхность пола под нами не превратилась в зыбкую, движущуюся черную гладь.

— Ч-что за?! — внезапно вскрикнул Кента, судорожно схватившись за предплечье.

Черная жижа, покрывавшая его одежду и кожу, перестала быть просто грязью. Она начала впитываться, втягиваться в плоть с ужасающим шипением, оставляя на коже темные, будто выжженные кислотой, узоры. Кента попытался сделать шаг, но замер, смотря вниз с ужасом. Из черного зеркала пола выросли липкие, угольные щупальца. Они с хлюпающим звуком обвили его ноги и руки, сковывая стальными обручами. Его стянули с такой чудовищной силой, что мускулы на его шее и руках налились кровью, но он не мог сдвинуться ни на сантиметр.

— КЕНТА! — отчаянно крикнул Харуто.

Мы рванулись к нему, но застыли на месте, пораженные новым ужасом. С оглушительным, противным хрустом ломающихся костей и рвущихся сухожилий, тело Эгоизма стало изгибаться. Его ровный, монолитный хребет выгнулся дугой, а голова на негнущейся шее склонилась, пока его лицо не повисло прямо над платформой, нависая над Кентой. Оно взглянуло на него, брызнув ледяным светом своих ярких, бездонных зеленых глаз.

— Ты, Кента Ямамото. — голос Эгоизма был похож на скрежет камней под землей, и он звучал не снаружи, а прямо в голове, в самой душе. — Ты всегда прятался за маской храбрости, за напускным мужеством, хотя ребенок в тебе — слабый, испуганный — отчаянно желал просто жить. Ты боялся самого себя, своих тихих увлечений. Ты получал насмешки. Недопонимание. Ты скрылся ото всех. Помнишь это?

Парень, который до последнего мгновения отчаянно боролся и пытался вырваться, вдруг замер. Черные, будто трупные, пятна на его лице стали расползаться с пугающей скоростью, поглощая здоровую кожу, закрывая пол-лица зловещей маской.

— Ты помнишь это. Ты помнишь, как после смерти своей любимой бабушки, ты старался показать себя так, как она тебя научила. Ты старался сшить, создавать красоту, но оттого что с рождения был суров и груб на вид — получал лишь смех и презрение в ответ на твои старания. Ты помнишь это, Кента Ямамото.

Слова падали, как удары молота, и с каждым произнесенным слогом черная маска поглощала его все больше, заставляя дышать реже, а глаза — смотреть в пустоту, в прошлое.

Мы замерли, не в силах оторвать взгляд от того, как Кента медленно поднял голову и уставился на череп Эгоизма. Черные пятна уже поглотили почти все его тело, превращая плоть и доспехи в единую темную массу. Я не знал, что делать, разум был парализован, смотря на эту бездушную маску, в которую превращалось лицо друга. Наш силач вдруг бессильно опустил голову, не проронив ни звука. В последний миг его взгляд, полный немого ужаса и покорности, встретился с моим.

Затем тьма поглотила его полностью.

Щупальца задвигались с мерзким, чавкающим звуком, с неумолимой силой затягивая черную статую, в которую превратился парень, вглубь пятна, в невидимую для нас пустоту под платформой.

— НЕ ТРОНЬ ЕГО! — завопил Харуто, и в его голосе был не просто крик, а вопль разрывающейся души.

Рыжий парень с яростью, не помня себя, выхватил кунаи и с диким рванулся вперед, чтобы выручить друга. Но Эгоизм лишь повернул свою исполинскую голову. В воздухе, словно сконденсировавшись из самого ветра, появился зеленый, светящийся осколок — сгусток чистой, ядовитой истины. Он не полетел, а просто возник, вонзившись Харуто прямо в грудь.

Взрывов крови не последовало — плоть осталась нетронутой. Удар пришелся по чему-то глубже, по самой душе. Харуто замер на полном ходу, его тело сковала невидимая сила. По его коже, начиная от точки удара, мгновенно поползли те же черные, будто некротические, пятна, что поглотили Кенту. С противным, влажным шлепком одно щупальце обхватило его ногу, затем, как из чрева земли, вырвалось еще с десяток таких же, и в мгновение ока они полностью опутали его, сдавив в тугой кокон.

— Харуто Аоки. — Голос Эгоизма звучал теперь как приговор, холодный и неумолимый. — Ты являешься самым главным подтверждением истинности моей природы в этой группе. Ты никогда не умел прощать. Будь то друзья, родственники — ты не умел. Сделали они тебе нейтрально, плохо, очень плохо или вообще ужасно — ты никого не прощал. Ты никого не мог простить.

Под этот раздавливающий душу монолог Харуто отчаянно, но безнадежно дергался в смирительной рубашке из щупалец, его лицо искажала гримаса ярости и боли.

— Ты прятался за маской клоуна, души компании. Раздражал всех своими шутками, пытаясь заглушить голос, который шептал тебе правду. Но самое главное… Ты всегда пропускал мимо ушей того, кто дал тебе шанс. Того, кто стал жертвой из-за твоей слабости.

Пятна на лице Харуто расползались быстрее, и в его глазах, полных огня, впервые появился животный, не скрытый маской ужас.

— Каэде Даймон… Из-за веры в тебя, стремления защитить и сделать жизнь лучше, она взяла на себя нечестную ношу для своего возраста. Ты приучил ее к этому. Ты не дал ей увидеть свою слабость, свою неуверенность. Каэде Даймон умерла из-за твоей ошибки, Харуто Аоки.

С последними словами борьба из Харуто ушла окончательно. Его тело обмякло, а взгляд, полный осознания всей тяжести вины и безысходного отчаяния, уставился в пустоту перед собой, будто он видел там то самое роковое мгновение из прошлого. Тьма, живая и безжалостная, сомкнулась над ним, поглотив последние контуры его фигуры.

— Я всегда… это знал… — прошептал он так тихо, что это было похоже на последний выдох, полный горького признания, которого он так долго избегал.

И всего за несколько мгновений двое наших друзей, двое опор, превратились в две безмолвные черные статуи. Их очертания были еще видны, но в них не осталось ничего человеческого, лишь глянцевая, неподвижная тьма. Щупальца, с мерзким, влажным шуршанием, продолжали свою работу, медленно, но неотвратимо утаскивая их вглубь зыбкой черной поверхности под ногами, в неизвестную пустоту.

Мы с Саюри замерли, парализованные ужасом, наблюдая за этим актом уничтожения. Над нами Эгоизм, с оглушительным хрустом ломающихся костей и рвущихся сухожилий, начал снова выпрямляться, его исполинская тень накрыла нас, отнимая последние крупицы воздуха.

— Х-Харуто… К-Кента… — Саюри сжала виски ладонями, ее пальцы впились в кожу, а глаза были полы слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. Голос сорвался на шепот, полный неверия и боли. — Они… Они не могли просто… погибнуть…

Я же стоял, потеряв дар речи. Разум, обычно быстрый и расчетливый, был пуст. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который пробивался лишь стук собственного сердца, отчаянно бившегося в груди, словно птица, попавшая в ловушку. Я видел, как исчезают мои друзья, видел ужас в глазах Саюри, видел это чудовище, но не мог найти ни решения, ни слов, ни даже мысли. Лишь леденящая пустота, пожирающая все изнутри.

Нет. Они не могли просто умереть. Но почему же мое тело не слушается, словно влитое в свинец? Оно… поглотило их. Эгоизм сломал не их тела, а их дух. Именно это и позволило очернить, поглотить самые их души. Звучит как безумный бред, но, черт… в этом мире уже возможно все. Я просто буду цепляться за эту веру.

— Саюри, они живы, — выдохнул я, наконец заставив себя двинуться с места. — Оно их поглотило, но не убило. Если мы победим, мы сможем спасти всех троих.

— Н-но… Макото… — Саюри сделала глубокий, прерывистый вздох, отпустила свое лицо, на котором остались красные следы от пальцев. — Я… Я пообещала тебе, что буду доверять тебе, что пойду за тобой… Куда угодно, за то, что ты помог мне найти себя. Найти свое место. Я… Я поверю тебе.

В этот момент из той самой тьмы, что покрыла платформу, вырос, словно из черной смолы, очередной слизень. Его рука уже была сформирована в острый клинок, и, не теряя ни секунды, он ринулся на нас. Я резко толкнул Саюри в сторону, а сам встретил удар паладина, скрестив клинок с его оружием с оглушительным лязгом.

— Саюри! Действуй! — прохрипел я, изо всех сил напирая на меч, чувствуя, как дрожат мои мышцы от нечеловеческого напряжения.

Я снова убедился — с каждым разом наши враги становились все сильнее и сильнее. Пока Саюри, обнажив мачете, заходила сбоку, чтобы подрубить ему ноги, слизень резким, неожиданно мощным движением отвел мой клинок вниз. И прежде чем я успел среагировать, паладин сделал новый взмах, и его черное лезвие прочертило огненную полосу прямо по моей груди. От удара я отлетел в сторону, а монстр, отпрыгнув, приготовился к новой атаке.

Я вскрикнул, инстинктивно прижимая ладонь к груди. Кровь, смешиваясь с черной жижей, сочилась сквозь пальцы, а руки предательски дрожали. Я попытался подняться, но по всему телу разлилось жгучее онемение, будто меня изнутри заполняла раскаленная смола. Каждая капля черной жижи на коже начинала прижигаться плоть, а мою ногу по колено уже сковывало липкое, неумолимое щупальце.

Нет. Нет! НЕТ! Я… не могу позволить этому случиться.

Послышался множественный, оглушающий хруст, будто ломались кости самого мира. Резко, как удар молнии, мимо пронесся ветер, рожденный движением чего-то массивного. С трудом оторвав взгляд от ноги, я поднял голову и прямо перед собой увидел этот череп… Эгоизм склонился надо мной, его бездушная гримаса была в сантиметрах от моего лица. Зеленые глаза пылали, словно проклятые звезды, и их свет прожигал меня насквозь, выжигая душу.

— Макото Инудзука. — Голос Эгоизма был не звуком, а ядом, капающим прямо в разум. — Ты всегда был тем самым «лишним человеком» в этой группе. Ты отличаешься от них. В тебе горит уже давно не человеческое, но ты продолжаешь идти по пути человека. Когда была Рэй, ты все равно остался их лидером. Именно ты. Ты вел их. Каждая смерть, каждое страдание — на твоих руках. Ты — причина, по которой Рэй призвала меня, а твои друзья поглощены тьмой.

Щупальце на ноге сжалось сильнее, затягивая меня в черную гладь. Холодная жижа поднималась выше по бедру, и с каждым сантиметром я чувствовал, как она выжигает не плоть, а саму волю.

— Ты лжец, ложный спаситель. Ты врал не только самому себе, но и всем вокруг. Ты дал обещание матери Рэй. Ты солгал ей. Ты привел ее дочь на смерть. Твое рыцарство — это лишь поза, чтобы скрыть свое тщеславие.

В глазах Эгоизма плясали зеленые огни, и в их свете вспыхивали образы: несдержанное обещание, испуганные глаза матери Рэй, холодное лезвие Амэ-но Охабари, давшее трещину в решающий момент.

— К тому же, ты не любил Рэй. Ты любил идею спасения. Ты видел в ней проект, загадку, которую нужно решить. Твое желание быть ее героем — самая отвратительная форма эгоизма. Твой Амэ-но Охабари, твоя вера — треснули, как этот клинок. Ты верил, что он спасет всех, но он не спас даже тебя. Твоя надежда была самообманом с самого начала.

Слова впивались глубже любого лезвия, потому что в каждом был осколок горькой правды. Я чувствовал, как тьма подбирается к сердцу, готовая поглотить и его. Но…

— НЕТ! — мой голос сорвался в хриплый, надрывный крик, в котором было отчаяние и ярость. — Я… я всегда шел ради других! Ради Рэй, ради Момо! Я не думал, как защитить себя! Я думал о том, как сделать так, чтобы мои друзья остались живы! Я ВСЕГДА так думал и делал!

Я из последних сил уперся руками в липкую поверхность, пытаясь вырваться, чувствуя, как жижа пузырится на моей ране.

— Я мог спокойно проживать идеальный цикл в коме и быть там счастлив, ведь не замечал бы, что все циклично! Но я ВЫБРАЛ этот мир! Потому что я ЛЮБЛЮ! Я люблю каждого здесь! Я люблю Рэй, как бы ты ни считал! Объект спасения? Я познакомился с ней еще не зная, какой вес лежит на ее душе, и ОСТАЛСЯ с ней!

Это была не просто правда. Это было мое кредо, мой единственный несокрушимый щит. Да, я ошибался. Да, я ломался. Да, моя вера давала трещины. Но мое желание защитить их, моя любовь к ним — это было единственное, что не подлежало сомнению. Даже перед лицом собственного Эгоизма.

— А-А-А-А-А!

Женский крик, пронзительный и полный отчаянной ярости, разрезал тягучий ужас происходящего. Это была Саюри. Она, словно вихрь, возникла в поле моего зрения, замахнулась своим мачете и, собрав всю силу отчаяния, вонзила его Эгоизму прямо в пылающий зеленый глаз.

Раздался оглушительный, шипящий звук, будто раскаленное железо опустили в воду. Из раны брызнул не кровь, а ослепительный, ядовитый свет. Он обжег Саюри, попав ей на лицо и руку, и там, куда падали лучи, плоть мгновенно покрывалась черными, как сажа, пятнами. Глаз чудовища погас, исторгнув последнюю вспышку, а само оно, с оглушительным хрустом костей, откинулось назад, поднимаясь выше и заливая все вокруг гневным гулом.

Щупальце, сковывавшее мою ногу, мгновенно ослабело и отступило, словно обожженное. Но… у меня не было ни секунды на облегчение. Черная лужа у моих ног не исчезла — она перетекла, живая и быстрая, прямо под Саюри. Липкие тени вырвались из нее и с силой схватили девушку, обвивая ее тело с шелестящим звуком.

— Победи, Макото…

Это были ее последние слова. Тихие, но абсолютно ясные. Прежде чем тьма сомкнулась над ее головой, наш взгляды встретились. В ее глазах не было страха. Была только вера. Вера в меня.

С противным, хлюпающим звуком щупальца с силой утянули ее чернеющую фигуру вглубь зыбкой поверхности, в неизвестность. И она исчезла.

Я остался один. Совершенно один. Перед лицом исполинского Эгоизма и нависшей над миром тишины, которая оказалась громче любого грома. Ее слова — «Победи» — отдавались в этой тишине оглушительным приказом, единственным, что у меня осталось.

— Даже сейчас ты не изменился. Ты заставил их верить в пустоту, в того, кто не способен ни на что. Ради чего она принесла жертву? Чтобы ты всех спас? Нет. Чтобы ты наконец почувствовал себя тем самым героем. Чтобы утешить свое эго, приняв на себя главную роль в этом жалком спектакле.

Я медленно поднялся на ноги, левая рука прижимала рану на груди, из которой сочилась кровь, смешанная с черной жижей. Правая до белизны сжимала эфес клинка. Передо мной, прямо под бездушной маской Эгоизма, замерли в воздухе десятки тех самых зеленых, светящихся осколков — сгустков ядовитой истины.

— Они принесли себя в жертву душами, оставаясь живыми в глубине моей тьмы. Но тебе, Макото Инудзука, нет места даже здесь. Умри.

Неведомый вихревой поток подхватил мое тело и швырнул в воздух. Осколки, один за другим, с сухим хрустом начали пробивать меня насквозь. Это была не физическая боль — они били по самой моей сути, по воле, по памяти, по тому, что делает меня мной. С каждым ударом сознание затуманивалось, тело слабело. Я рухнул на колени, едва удерживаясь, с силой воткнув клинок в землю, и с нечеловеческим усилием снова поднялся.

Исполинская тень накрыла меня с головой. Я поднял глаза. Огромная рука Эгоизма, собрав всю свою мощь, обрушилась на меня. На последних остатках воли я поднял клинок, вновь призвав сияющий барьер. Удар встретился с защитой с оглушительным грохотом. Но напор был слишком силен. С каждой секундой костлявая длань, продавливая мою оборону, приближалась все ближе. Я почти уже лежал на земле, подкошенный невыносимой тяжестью, когда мой клинок… мой Амэ-но Охабари… изданиел пронзительный звон и рассыпался на сверкающие осколки.

***

Рука Эгоизма с оглушительным грохотом обрушилась на землю. Взметнулось облако пыли и обломков, ударная волна пронеслась по платформе, разрезая туман и пространство вокруг. Никакой опоры, никакого барьера — больше ничто не мешало Эгоизму нанести свой сокрушительный удар.

— Вера — это единственное, что отличает человека от сущности вроде меня. Но вы, Команда R.E.I., так и не смогли по-настоящему поверить, — проронил гулкий голос Эгоизм, медленно убирая свою костлявую ладонь.

Святой меч, дарованный небесами, в последний миг помог своему хозяину ценой собственного разрушения. Макото лежал ничком среди обломков камня и плитки, взирая на туманное, безнадежное небо этого проклятого мира. Его грудь, исполосованная порезами и покрытая черной смолой, судорожно вздымалась в попытке поймать воздух. В один миг он потерял все, что с таким трудом обрел. В этом кратком провале между жизнью и забвением перед ним пронеслись все воспоминания. И были ли они плохими или хорошими? Правильно ли он поступил, встретив Рэй? Верным ли было решение сблизиться с ними? Ведь тогда… он никогда не стал бы лидером группы, что сражается за саму веру в человека…

«Неужели… я действительно умру?» — промелькнула последняя мысль, прежде чем его глаза медленно закрылись.

***

Вокруг была лишь тьма. Абсолютная, всепоглощающая, та самая чернота, что пожирает любой возможный свет. Олицетворение душевной пустоты, смерти, человеческого истощения. Именно так принято представлять Небытие, но для Команды R.E.I. оно стало чем-то большим.

И среди всей этой беспросветной пустоты теплился один-единственный лучик света — Макото Инудзука. Обычный старшеклассник, скептик, рационалист, отличный ученик… Но так ли это на самом деле?

— Привет! — раздался детский, насмешливый, полный беззаботной яркости голос. — А что ты здесь сидишь?

Макото даже не поднял головы. Он продолжал наблюдать за той бездной, что простиралась под ним, чувствуя, как его собственная сущность растворяется в ней.

— Я? А где мне еще быть? — монотонно ответил Макото, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь, но боли он не чувствовал.

— Где? Но… А как же стать всемирным художником? Ты же так любил рисовать! Неужели ты бросил?

Макото замер. Эти слова пробили его так же болезненно, как те самые зеленые осколки Эгоизма. Он, дрожа всем телом, медленно поднял голову. Перед ним стоял улыбчивый мальчик с коротко стриженными темно-каштановыми волосами и большими, живыми темно-карими глазами. Он спрятал руки за спиной и чуть склонился к Макото, словно разглядывая что-то удивительное. Голос его зазвучал тише, ведь перед собой он видел — самого себя. Из далекого прошлого, которое он давно похоронил в глубинах памяти. Того самого светлого мальчика, который в младшей школе никогда не унывал и видел мир как бесконечный холст.

— Ты же помнишь? Помнишь свои рисунки?

Макото и вправду успел позабыть то, как любил рисовать в младшей школе. Как этим чувствовал, что способен создать что-то уникальное, что-то свое, что не подчинялось законам логики и оценкам.

— Ты променял краски на учебники. Мечты — на планы. Ты закопал меня самого глубоко, потому что боялся, что твои рисунки недостаточно «серьезны» и «правильны». Ты стал тем, кого от тебя ждали, а не тем, кем ты был на самом деле. — Мальчик отошел на несколько шагов назад, и его улыбка померкла. — Ты перестал создавать. А значит, ты предал самого себя.

Макото лишь успел вытянуть руку, пытаясь остановить маленького себя, но тот уже растворился в жуткой, глубокой тьме, оставив после лишь щемящую пустоту.

— Но правильно ли он судит? — вновь послышался голос, на этот раз слева.

Макото резко обернулся, едва не потеряв равновесие. Перед ним стоял высокий шатен с длинной челкой, почти скрывавшей один глаз. Он с недовольным, усталым видом поправлял свой бежевый школьный блейзер, словно ему в нем было невыносимо тесно. Это был он сам, но старше, из тех лет, когда мир начал терять краски. Из средней школы, когда он начал погружаться в мир знаний, вместо красоты.

— Тот восторженный ребенок не видел дальше своего альбома для рисования, — продолжил подросток, и в его голосе звучала знакомая Макото язвительная нота. — Он не понимал, что мир не ценит «красивое». Мир ценит «полезное». Ты сделал правильный выбор, отказавшись от глупых фантазий. Ты стал рациональным, сильным. Ты выжил. Разве не в этом главная цель? Или ты хочешь снова стать тем плаксивым мечтателем, над которым все смеялись?

Макото-подросток лишь фыркнул, смотря на настоящего Макото с холодным презрением. Убрав руки в карманы, он начал медленно шагать в сторону тьмы, растворяясь в ней.

— Хотя что осталось и от этого тебя?

Макото опустил голову. А что, в самом деле, осталось от тех «я», которыми он был? Он создавал? Нет, не так, как в детстве. Он учился с тем же рвением, что и в средней школе? Тоже нет. Он помнил, как дал себе клятву накопить на колледж и поступить? Уже давно нет. Макото не просто потерялся в себе — он застрял на одном месте, словно в болоте, где прошлое и настоящее смешались в бесплодной трясине.

Но действительно ли это так?

Мысль, тихая, но настойчивая, пробилась сквозь толщу отчаяния.

Он действительно перестал создавать?

Возможно, он перестал создавать что-то с абсолютного нуля, что-то сугубо свое, как те детские рисунки. Но за это время, в этом странном и жестоком мире, он создал нечто по-настоящему ценное. Нечто, что нельзя нарисовать на бумаге или измерить оценками.

Он стал со-создателем Клуба Оккультизма, подав ту самую, казалось бы, безумную идею для неуемной, пламенной Рэй. Он не рисовал картины — он помог создать место, которое стало их убежищем.

Он выстроил связи. Не абстрактные «отношения», а живые, прочные мосты к каждому из своих друзей. Он стал для них не просто товарищем, не просто лидером. Он стал тем, кому они могли сказать, не таясь: «Мне грустно». «Мне больно». «Мне одиноко». «Я не могу понять себя». Он стал тем, кому они доверили все самое сокровенное, все те раны и страхи, что никогда и никому не показывали.

И тогда тьма заговорила. Но не голосом Эгоизма, а голосами, которые были ему дороже всего.

— Макото! — послышался словно из самых глубин его сердца нежный, знакомый голосок Саюри. — Я всегда находилась в тени. Я всегда боялась показать себя, но ты… Действительно помог мне признать саму себя! Я смогла найти силы бороться за свое «Я», стать смелой, не потеряв в себе самое дорогое! Я верю в тебя, Макото!

Слова Саюри, словно струйки теплого света, проникли в ледяную пустоту вокруг него.

— Братан! — Грубый, сдобренный особой теплотой тембр — это был Кента. — Ты был первым, кто посмотрел на меня с восхищением. И не потому что я классно кого-то ударил или забил мяч в кольцо. Ты посмотрел так на меня настоящего, когда увидел мои платья. Ты дал мне поверить, что я должен верить и любить свое увлечение, несмотря на то, как я выгляжу. Дал понять, что есть люди, которые примут меня. Спасибо тебе огромное, братан. Я верю, что ты сможешь, Макото!

Голос Кенты наполнил тьму силой, не физической, а той, что ломает внутренние оковы.

— Макото-Макото… — Насмешливый, но сейчас до боли искренний голос Харуто. — А я никогда не думал, что есть люди, способные изменить чужое мнение. Проститься с главной травмой из детства. Принимать слова прощения близко к сердцу, а не пропускать мимо ушей. Ты еще обязан многое рассказать, а также — кто вместе со мной на смену будет выходить? Не сдавайся! Я верю в тебя, Макото!

— Макото-о-о-о! — протянул дерзкий и игривый голос, который сам Макото уже и не надеялся услышать. Голос настоящей Каэде, той, что осталась за гранью лет и ответственности. — Я всегда стремилась двигаться лишь по одной мысли. Смотреть на то, что думают окружающие. Я люблю свою мечту, хоть я и жалела, что быстро выросла, начав так рано думать о счастье другого человека. Но ты, ты смог понять, что у каждой цели есть и носитель. Мне не надо забывать о себе. Ты дал мне на миг почувствовать, что меня кто-то защищает, кто-то оберегает и переживает. Почувствовать себя тем самым ребенком. Спасибо тебе большое! Я верю в тебя, Макото!

Макото невольно улыбнулся, слушая их голоса. Голоса его связей. Тех, кто стал больше, чем просто друзья. Но Макото мог создавать то, что до его вмешательства считалось почти невозможным. Он мог дать почувствовать себя человеком того, кто человеком вовсе не являлся. Он мог создавать — человечность.

— Здравствуй, Макото, — послышался неторопливый, спокойный голос. Это был он сам — Рэн. — Я ворвался в твою жизнь так же внезапно, как лидер Рэй утащила тебя в оккультизм. Ты никогда не верил в нас, но я тебя не спугнул. Целью было убрать тебя из команды, но… Общаясь с тобой, играя с тобой в го, проводя тихие беседы вне какой-либо клубной деятельности… Это было то, на что я могу сказать — «Я жил». Мне было приятно, что мой секрет ты держал долго и надежно, что старался мне всё объяснить. Я тогда понял, что не хочу вас трогать. Я понял, что есть что-то ценнее пустоты, ценнее моего собственного мира. Вы смогли создать семью, в которую приняли и меня. Спасибо, Макото. Я буду верить в тебя всегда.

И самое главное — он не думал теперь только о друзьях или духах. Он не забыл, что вокруг есть нечто по-настоящему такое же родное и ценное.

— Братик! — послышался голос, полный бури энергии, энтузиазма и радости. Это была его сестренка, Момо. — Братик, спасибо тебе за то, что оставался тем, кто всегда мог меня поддержать. Неважно, что случалось: обидели ребята, у меня что-то не получалось, я ругалась с мамой и папой. Ты всегда был на моей стороне! Ты всегда обнимал меня, гладил по голове! Покупал вкусняшки! Познакомил меня с такими прекрасными друзьями, как твои! Спасибо, что я рядом с тобой, я всегда счастлива, братик! Спасибо, что ты борешься за меня! Твоя сестренка всегда будет верить в тебя!

Их голоса, один за другим, сплетались в сияющую нить, пронзающую беспросветную тьму. Это не были просто воспоминания. Это были живые свидетельства его пути. Каждое слово — кирпичик в мосту, который он построил. Каждая благодарность — подтверждение того, что его существование не было пустым.

Под ногами Макото расступилась тьма, открыв сияющую белую поверхность. Он больше не стоял в пустоте — он стоял на свету. Подняв голову, он увидел свое иное творение. Пусть оно и вышло только что из зеленой двери, но оно несло облик той, чья связь с ним преодолела все мыслимые границы. Связь, ставшая нуждой, пониманием, любовью. Перед ним стояла Рэй, а точнее — та, что надела ее облик. Та, что являлась ее непризнанной частью. Само Небытие.

— Проиграл, значит? — спросила она своим безжизненным, механическим голосом, сверкнув яркими зелеными глазами. — Или не проиграл? Вот в чем вопрос.

— Почему ты здесь? — спросил Макото, не двигаясь с места.

Он подошел к ней, и между ними возникла незримая граница. Он — стоящий на свету, и она, Идзанами, Небытие — стоящая во тьме.

— Навестить тебя пришла. Запрещаешь?

— Я к тому… почему ты начала нам помогать? Почему отправила в тот мир, обманула Рэй, но все же привела ее ко мне, как обещала? Дала ей… дала нам возможность победить саму себя.

— А я когда-либо говорила, что я — истинное зло? — Небытие, начав медленно обходить Макото по кругу, заговорило вновь. — Я — сущность, рожденная из отчаяния. Я — сущность, олицетворяющая желание. Я — сущность, что породила чудо. И все это я говорю о человеке. Я родилась из отчаяния Рэй. Я — лицо желания Рэй. Я — та, что подарила Рэй чудо.

Оно завершило круг и остановилось прямо перед ним, его маска-лицо не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия.

— Так решила судьба, что в какой-то момент я смогла отделиться, получить копию Рэй как свое тело. Мои идеалы, моя мораль — это прямое следствие желания той, из кого я родилась. Однако, я желала не дать одному человеку видеть что-то, а превратить весь мир в это «что-то». — Его голос на мгновение обрел оттенок чего-то древнего и безмерного. — Я не зло. Я — желание человека, потерявшее контроль.

В этих словах не было оправдания. Был лишь холодный, неумолимый факт. И в этом факте заключалась новая, пугающая истина, переворачивающая все с ног на голову.

— Я, как и вы, — продолжало Небытие, его механический голос обрел странную, почти задумчивую интонацию. — Духи тоже боролись за свои идеалы и свой мир, как и вы. А я боролась за свои и за свой желанный мир. Одна монета, но стороны разные. Выбрал бы ты мою сторону, ты также боролся бы за то же самое, что и на стороне людей. Разве не так, «Дурак»?

— Если бы это была война правильности идеалов, то почему ты сейчас здесь? — парировал Макото. — Люди проиграли тебе. Твоя пустота, отчаяние оказались сильнее.

Небытие вместо ответа подняло руку, раскрыв ладонь. Секунда — и в ней замерз, словно пойманная бабочка, карточный объект. Он переливался разными цветами: зеленый, синий, красный, желтый, фиолетовый, и снова зеленый, как быстрый пульс живой радуги.

— Ты дал мне кое-что понять, Макото. Я наблюдала за вами. И ты открыл мне истину. Единодушие… единство — это по истине дар людей. То, что никогда не пойму ни я, ни какой иной дух. Мне… Понравилось наблюдать. Я уже проиграла вам. Поэтому…

Небытие сжало карту в руке, и та замерла, остановившись на глубоком, изумрудном зеленом цвете. Она обрела четкую форму и рисунок. На стороне, повернутой к Макото, был изображен юноша с кузнечным молотом на плече, а рядом с ним, как верный путник, шла маленькая, но решительная собака. Сама карта была выполнена в зеленых и золотых тонах, ее края сияли мягким светом.

— Может, я и проиграла, но мы обязаны встретиться вновь, Макото. — Сущность протянула ему карту. — Победи же. Ради своих идеалов. Ради своих связей. Я уже знаю твой выбор. Не беги — ты и так сделал достаточно. Спаси свою Идзанами, что застряла в очаге отчаяния.

Макото молча принял карту. В его ладони она была теплой, словно живой. Небытие подошло ближе и положило ему руку на лоб. Прикосновение было холодным, но не враждебным — скорее, пробуждающим.

— Макото, пора понять свой путь. Путь Созидания и Творца. Путь, где ты и твой спутник — Идзанаги.

И, слегка толкнув его в лоб, Небытие отпустило его. Глаза Макото закрылись, но на этот раз не от потери сил, а от перехода. Оно вытолкнуло его из пучин его же сознания, из тьмы Небытия — назад, к битве, которую он должен был закончить. К реальности, где его ждали сломанный клинок, исполинский Эгоизм и последний шанс все изменить.

***

Макото резко раскрыл глаза, грудь его судорожно вздымалась, ловя воздух, который секунду назад казался навсегда потерянным. В его зрачках отразился знакомый потолок из бело-зеленого тумана, тот самый, что он покинул, готовясь принять смерть. Реальность обрушилась на него всеми своими оглушительными звуками: треск ломающихся костей исполинского тела Эгоизма и гулкий грохот, словно сама земля стонала под его тяжестью.

Но что-то было иначе.

Боль от ран, жжение черной жижи — все отступило, сменившись странной, звенящей ясностью. Он по-прежнему лежал среди обломков, но его тело слушалось его. В кулаке, сжимавшем осколки священного клинка, не было безнадежности — была твердость. А в груди, на месте, где должно было быть пустотой, пылала незнакомая, но невероятно устойчивая сила. Не грубая мощь, а спокойная, незыблемая уверенность, как у скалы, о которую разбиваются волны.

Макото силой воли заставил свое израненное тело подняться. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало от напряжения, словно на его плечи давила тяжесть всех тех душ, что верили в него. Но под этим шквалом он не согнулся — он выпрямился.

— Ты… — хрипел он, шатаясь, но неуклонно поднимая взгляд на исполина. — Ты не прав абсолютно во всем.

Сломанная рукоять меча с глухим стуком откатилась в сторону. Его кулаки с хрустом сжались, и в этом звуке был не только хруст костяшек, но и треск старой, отжившей себя оболочки. Парень, нащупав ту самую точку опоры внутри себя, резко поднял голову и указал пальцем прямо в сердцевину Эгоизма.

— ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! — его крик был подобен раскату грома, и он сделал шаг навстречу колоссу. — Мы, Команда R.E.I., понимаем веру лучше кого бы то ни было! Мы — обычные подростки, которые столкнулись с ужасом на первом же году старшей школы! Но… Но мы шли дальше, несмотря ни на что! Мы были ранены, мы теряли друзей, Я ПЕРЕЖИЛ СОБСТВЕННУЮ СМЕРТЬ СОТНИ РАЗ! Но мы все пришли сюда. Здесь стоял каждый, кто сумел дойти до конца! Мы боялись, но мы не останавливались! И все потому, что… МЫ ВЕРИЛИ!

Его грудь тяжело вздымалась, но голос не дрожал, он набирал мощь, подпитываемый яростью и обретенной истиной.

— Мы верили, что когда-нибудь отпразднуем нашу победу, будем сидеть на уроках, не думая, что завтра наступит конец света! Верили, что сможем закончить школу! Я ВЕРИЛ, ЧТО СМОГУ БЫТЬ С РЭЙ ВНЕ ЭТОГО КОШМАРА! Верил… что наконец-то снова обниму свою сестренку, которую ВЫ у меня ОТНЯЛИ!

Он стоял, глядя в бездушную маску врага, и в его взгляде не осталось и капли страха. Была лишь холодная, выкованная в страданиях решимость.

— Я убью тебя. Нет. Вы именно этого и хотите, не так ли? Но… несмотря на то, что Рэй все это начала, я знаю… знаю, как это случилось. Я не буду винить ее. Она уже искупила свою вину, решившись на этот последний шаг. Поэтому… Я сотру тебя с чертовых страниц этого и моего мира, Эгоизм грёбаный.

Макото поднял руку к небу. В его ладони, собранная из мириад зеленых частиц, явилась она — зелено-золотая карта Аркана Дурака, сияющая неземным светом. Он на мгновение опустил взгляд на нее, ощущая исходящую от нее бездонную мощь и свою судьбу. Это была ставка ва-банк.

— ИДЗАНАГИ!

Карта разбилась, взорвавшись сокрушительной, но беззвучной волной чистой энергии. Мириады зеленых частиц устремились к Макото, с бешеной скоростью обвивая его силуэт, впитываясь в плоть, перестраивая саму его суть.

Кожа на его теле лопнула, как пергамент, и из разрывов хлынула зеленая Пустота — не та, что разрушает, а та, что является первоматерией, глиной творения. Он вцепился руками в голову с оглушительным криком, в котором смешалась нечеловеческая боль и торжество преодоления. Это была цена за силу Эхо.

Его тело начало стремительно меняться, вытягиваясь, становясь выше, мощнее. Человеческая оболочка растворялась, уступая место чему-то новому, монументальному. Его кожа затвердела, став серой, как скала, и покрылась мелкими, острыми осколками, напоминающими фарфоровые черепки. Лицо скрыла большая, продолговатая железная маска, и лишь в двух узких прорезях пылали две бездушные зеленые точки — новые глаза.

Форма команды преобразилась в длинное, развевающееся бело-черное пальто, на которое были накинуты бело-золотые, словно ниспосланные с самих небес, железные цепи. Они обвивали его торс, звеня при малейшем движении, символ связи и долга. А в его руке, рожденная из того же света, что и цепи, засияло Яри — длинное, идеальное копье, чей наконечник был острием самой судьбы.

Трехметровый исполин в развевающемся пальто и небесных цепях, с копьем в руке, стоял там, где секунду назад шатался израненный юноша. Макото Инудзука исчез. Родился Идзанаги.

Творец ударил древком копья о камни, и высекшиеся искры были не просто огнем, а сгустками его воли. Сквозь прорези железной маски на Эгоизм смотрели два бездонных зеленых пламени, и в них не было ни ненависти, ни гнева — лишь холодное, неотвратимое решение. Смерть.

Идзанаги оттолкнулся от земли, оставив после себя глубокую вмятину, и взмыл в воздух, подобно падающей звезде наоборот. Эгоизм, чувствуя приближающийся конец, не смирился. Его костлявая длань, способная дробить горы, рванулась навстречу, чтобы сжать и раздавить эту последнюю надежду.

Ответом был стремительный рывок и сокрушительный взмах копья. Древко прочертило в воздухе сияющую дугу, и костлявые пальцы исполина, отсеченные у самого основания, отлетели в сторону. Они не упали, а рассыпались в золотистую пыль, унесенную вихрем, рожденным движением Творца.

Удар был точен и неотвратим. Острие копья вонзилось не в кость, а в самую суть — прямо в пульсирующее, кровавое сердце чудовища. Идзанаги не проткнул его насквозь; он лишь погрузил наконечник, и тот начал светиться изнутри, наполняя сердцевину Эгоизма чуждым ему светом.

Это был тот самый момент. Момент, к которому так долго шла команда R.E.I. Миг, где люди доказали через свою неидеальность — свою настоящую силу. Силу, что коренится не в мощи, а в вере, в единстве, в нерушимых связях между сердцами. Момент, когда обычные подростки победили божество отчаяния.

Копьё вспыхнуло ослепительным желтым светом, солнцем, рожденным в самом сердце тьмы. И сквозь железную маску Идзанаги, из самых глубин этого нового существа, прорвался отчаянный, человеческий крик Макото.

— РЭЭЭЙ!

С этим криком копьё вошло глубже. Тело Эгоизма затрещало, покрывшись миллиардами ярких трещин, словно оно было не плотью, а фарфоровой вазой. Оно не просто умирало — оно растворялось, исчезая под натиском силы, которую не могло постичь. Силы Творца, Созидателя — истинного лика Макото Инудзуки.

Вспышка, длившаяся одно мгновение, выжгла весь туман вокруг. Тело Эгоизма рассыпалось на мириады теплых, золотистых частиц, словно пепел сожженного кошмара. От исполина не осталось ничего. Кроме одного-единственного существа — девочки, прошедшей через личный ад и нашедшей в его пламени свою настоящую семью.

Спящего тело Рэй устремилось вниз, в пустоту. Но копье, уже освобожденное от руки Идзанаги, помчалось быстрее. Оно мягко подхватило ее, как рука, и бережно донесло до платформы. Гигантская фигура Творца опустилась на колени рядом с хрупким телом той, что хотела умереть. Зеленые частицы, словно целебная роса, медленно опадали на ее лицо. С каждым мгновением тело Идзанаги распадалось, возвращая миру того, кем он был всегда — Макото.

Под аккомпанемент рушащегося мира, трескающегося, как стекло, Макото притянул к себе Рэй и обнял ее так крепко, как не обнимал никогда — словно боялся, что ее снова у него отнимут. По его грязному, исцарапанному лицу потекли слезы. Они не были слезами боли или радости. Это были слезы абсолютного, оголенного чувства, смывающие с души всю накопившуюся копоть отчаяния.

— Рэй… — его голос был хриплым шепотом, едва слышным над грохотом апокалипсиса. — Мы… победили.

Хватка его ослабла, как и сознание. Тело, до предела истощенное нечеловеческим напряжением, наконец-то сдалось. Веки сомкнулись. Но теперь это был не провал в небытие, а долгожданный, заслуженный покой. Ему можно было отдохнуть. Они были вместе. А значит, все было не зря.

***

Путь, что нес в себе всю боль и все надежды человеческих сердец, под градом золотистых частиц подошел к своему завершению. Это были не искры хаоса и разрушения — это были звезды нового мира, зажженные силой, что сама его и создала. Силой, что родилась не в сверхъестественной мощи, а в хрупких, но несгибаемых сердцах.

Путь людей, что отыскали в самой непроглядной тьме не просто искру, а целое пламя — пламя веры друг в друга. Это история об отчаянии, что пыталось поглотить все. О человеке, который даже на краю пропасти не отпускал руку товарища. И самое главное — о их клубе, о той самой комнате с паранормальными картами и смелыми гипотезами, что подарила им не просто дружбу, а семью, выкованную в испытаниях.

***

Яркий свет не сразу позволил мне открыть глаза. Поборов его через силу, я все же смог их полностью открыть. Щурясь, мой взгляд упал на ослепительное пятно — солнце. Вокруг я слышал шелест травы, журчание речки, но где я нахожусь — понять не мог.

— О! Он очнулся! — над моим лицом возникло другое, загородив собой солнце.

В этих светлых прядях, больших карих глазах и доброй улыбке я узнал Каэде.

— Привет, — послышалось рядом, и я увидел того, кого думал больше не увидеть.

— Х-Харуто… Каэде… — я не мог сдержать улыбку.

— На всякий случай скажу: то, что я тут стою, не значит, что вы мертвы! — подняв указательный палец, тут же возразила Каэде, но ее взгляд сразу смягчился. — Дело в другом… Посмотри.

Они отошли в сторону. Я приподнялся на локтях и сел. Вокруг простиралась удивительно яркая поляна. Играли солнечные лучи, чуть поодаль серебрилась речка, поднимались к небу сосны, а между деревьями виднелись… множественные полупрозрачные зеленые силуэты.

— Это мир духов. Наш мир, во всей своей красе, — улыбнулась Каэде, садясь рядом со мной на траву. — Мы… просили тебя спасти один мир. Но ты… спас оба, Макото. Ты создал его заново. Спасибо тебе.

— Смотри, — подошел сзади Харуто, указывая на берег речки. — Счастливые сидят, будто ничего и не было.

Вдалеке я увидел Саюри и Кенту. Качок, засучив рукава, зачерпнул воды и начал брызгаться на девушку. Та с визгом увертывалась, и ее смех звонко разносился по поляне.

— А Рэй? — повернул я к ним голову.

Они ничего не ответили, лишь кивнули на место рядом со мной. Развернувшись, я увидел свернувшееся калачиком спящее тело. В темно-коричневых волах торчало несколько полевых цветочков. Это, наверное, Саюри постаралась…

Я нежно коснулся ее щеки, и та слегка поморщилась во сне.

— Слушай, Макото, поговори с ним, — вздохнула Каэде, кивая на Харуто. — А то ныть не перестанет. Я пыталась его убедить, что нечего ему винить себя, но он не слушает.

— К-Каэде, но ведь я правда… — Харуто вздохнул и плюхнулся на траву рядом с ней. — Ладно, обещаю, я перестану. Только не заставляй его со мной сейчас говорить, а то он мне так и не расскажет, откуда у него такой меч взялся!

— Расскажешь ему, понял? — строго ткнула меня в плечо Каэде.

— Да-да, обязательно расскажу, — тихо рассмеялся я.

— Слушайте, вам уже… пора уходить, — голос Каэде стал серьезнее. — Эта форма еще осталась со мной от Небытия, но мне скоро придется с ней расстаться и вернуться к прежнему состоянию.

Ее слова прервал знакомый спокойный голос, а чьи-то ладони мягко закрыли мне глаза.

— Угадай, кто?

— Рэн? — с надеждой спросил я, и меня тут же отпустили.

— Не думал, что это будет настолько очевидно, — он улыбнулся своей неизменной, чуть загадочной улыбкой и присел на корточки позади меня.

— Можно сказать, я тебя ждал… — я улыбнулся, поворачиваясь к нему. — Все же не просто так ко мне подходил друг, уехавший с отцом два года назад.

— Все-таки догадался, что это был я. Извини, я боялся, что своим присутствием могу тебе навредить.

— Боже… Это правда ты… — замер Харуто.

— Здравствуй, Харуто, — улыбнулся ему Рэн.

Рыжий вскочил на ноги и заорал что есть мочи:

—КЕНТА! САЮРИ! ТУТ РЭН ОБЪЯВИЛСЯ!

Пока Кента, сверкая пятками, мчался к нам, оставив далеко позади удивленную Саюри, Харуто просто стоял и смотрел на когда-то погибшего друга, отчаянно пытаясь сдержать слезы.

— Черт… Я и так уже наплакался. Ну вот зачем ты пришел… — с дрожью в голосе произнес он, потирая глаза.

Но Рэн не успел ответить — в него с разбегу влетел Кента, сбив с ног.

— Братан! — проревел он, пытаясь обхватить его в медвежьих объятиях. — Твою мать! Или не братан… Да срать я хотел на то, что было тогда! Иди обниму!

— Да мне никуда уже не надо идти, ты сам явился… — с трудом выдохнул Рэн, зажатый под грузом качка.

— Ты же его сейчас удушишь! Встань с него! — запыхавшись, крикнула подбежавшая Саюри.

Кента мгновенно ее послушался и встал по стойке смирно, позволяя Рэну подняться. Девушка тут же подошла и крепко, молча обняла его.

Поверить не могу… Спустя столько времени весь состав нашей команды снова вместе. Хотя, по словам Каэде, это ненадолго.

— Рэн, ты же знаешь, что им уже пора! — оттаскивая Саюри, сказала Каэде.

— Знаю. Но я ведь тоже по всем вам скучал.

Каэде отошла в сторону и щелчком пальцев призвала в воздухе сияющую голубую дверь.

— Вот почему вам надо торопиться. Если я потеряю это тело, то не смогу больше открывать для вас проход. Так что, — она указала на меня, — Рэй на плечи — и бегом-бегом!

Сделав, как она велела, мы вчетвером стояли у двери, а пятая, Рэй, безмятежно спала у меня на руках.

— Рад был вас видеть, ребята, — сказал Рэн. — Передайте Рэй, что ее тот самый желанный дух тоже здесь был.

— Мы потеряем эти облики и, наверное… больше не сможем с вами встретиться, — голос Каэде дрогнул, но улыбка ее оставалась ослепительной. — Ну… вы же уже поняли, что в этом мире нет ничего невозможного! Пока!

— До свидания, команда R.E.I., — медленно помахал нам Рэн.

Сдерживая слезы, мы попрощались и шагнули в дверь, ведущую в наш мир. Последним вышел Кента, и дверь с тихим щелчком захлопнулась — возможно, навсегда.

Мы оказались не в доме Рэй, а в самом центре нашего городского парка. Мы замерли на аллее, глядя на долгожданный рассвет, который больше не скрывался за пеленой вечного тумана.

— Красиво… — выдохнул Кента.

— Мы смогли… — улыбнулся я, оглядывая своих друзей. — Мы сделали это, ребята…

И впервые за долгое время в этих словах не было ни капли сомнения. Только тихая, безоговорочная правда. Мы были дома. Мы были живы. И это было главное…