Приговор, приведённый в исполнение

— Еще увидимся, Ямио! — помахал мне Син, растворяясь в утренней толпе.

Я остался стоять у входа в торговый центр, вглядываясь в точку, где исчез его силуэт. Внутри бушевала странная, тягучая сумятица. Начал ли я доверять этому парню? С одной стороны, он казался искренним. С другой — всё в этом мире было обманчиво, и его внезапная болтливость, может быть просто прикрытием от чего-то иного…

Здесь всё так сложно. Непонятно.

Я мысленно подвёл черту: пятый день в этом мире, а я не только не приблизился к ответам, но и обрёл целый рой новых загадок. Каждая встреча, каждый разговор лишь запутывали паутину, а не распутывали её.

Сделав глубокий вдох, я наконец тронулся с места. Школа… Зачем я туда иду? Если рассуждать здраво, то я добровольно направляюсь в самое логово врага. Но вот в чём парадокс: само понятие «враг» начало расплываться, терять очертания. Кто здесь мне действительно угрожает?

Каэде? Возможно. Но после той встречи на крыше я почти уверен — если она и захочет напасть, то сделает это открыто, почти что по-рыцарски. Её странный кодекс чести стал своеобразной гарантией.

А остальные? Фуюки — ходячее противоречие. Я всё меньше верил её словам, но факт оставался фактом: она могла убить меня в первый же день, когда наставила пистолет, но не сделала этого. Киёки вела себя образцово-показательно, хотя у неё тоже было уйма возможностей.

Дерьмо… Я окончательно запутался.

Я шёл по улице, и с каждым шагом чувствовал, как почва уходит из-под ног. Не было чётких врагов, не было верных союзников — лишь зыбкая пелена намёков, полуправды и личных мотивов, в которых я безнадёжно тонул. Оставалось только одно — плыть по течению, цепляясь за случайные соломинки, в надежде что-то понять.

Мне, на удивление, повезло: я явился в школу как раз к началу большой перемены. Сидя на скамейке в раздевалке и переобуваясь, я слушал оглушительный гул голосов, топот бегущих по коридору ног, взрывы смеха. Всё вокруг было живым, до боли знакомым, дышало той самой нормальной школьной жизнью… и от этого казалось ещё более инородным. Почему все они могут так просто существовать, а меня каждый звук, каждый взгляд заставляет внутренне сжиматься?

Загнался я уже до жути…

Дверь в мой класс была приоткрыта, и из неё доносился голос. Но это был не просто голос — это было нечто, с натугой напоминающее пение. Очень нелепое и нарочито громкое. Заглянув внутрь, я обнаружил, что к звукам присоединился примитивный бит, состоящий исключительно из одних басов, доносящийся из динамика старого кнопочного телефона. И самое странное — вся эта какофония исходила с последней парты в моём ряду, в унисон с раскатистым, знакомым хохотом Харуто.

Это что… Кайто?

Только подойдя ближе, я смог разглядеть его. Он держал свой телефон, уперев динамик в собственную грудную клетку, словно пытался вживить в себя этот примитивный ритм. Парень нелепо выкидывал вперёд руку, тщетно пытаясь попасть в такт, и выкрикивал что-то, что, видимо, по его замыслу, должно было быть… рэпом?

— Мой рэп чёток, как пакет из аптеки, в нём осадок, но он от кашля и от ветрянки. Мои строки гнутся, будто пробирки, в них логики ноль, зато какие циферки! А ты слушаешь, открыв свой ротик, будто в столовой подали компот без плодиков. Этот бит — мой научный проект, я его защищаю, а ты просто зритель…

Он запнулся, уставился в телефон, бормоча себе под нос:

— Нет, «зритель» не в рифму… «Критик»? Слишком сильно… «Надзиратель»? Чёрт…

Харуто, хохотавший всё это время, наконец выдохнул, вытирая слёзы:

— Кайто, ты в своём уме? Это же чистой воды абсурд!

Кайто поднял на него абсолютно серьёзный, даже оскорблённый взгляд.

— Это не абсурд. Это репчик. В нём зашифрован… — он замолчал, заметив наконец моё присутствие. Его щёки слегка порозовели. Он щёлкнул кнопкой, и бит резко оборвался, оставив в классе звенящую тишину. — …Э-э-э… Забей. Г-где пропал, Макото? — нервно перевёл он тему.

Я стоял в лёгком ступоре, всё ещё пытаясь переварить увиденное. В этой нелепой, почти дурацкой сцене было что-то настолько нормальное, настолько далёкое от всего, что меня окружало в последние дни, что это казалось глотком свежего воздуха.

— Э… Ну, проспал немного, просто, — сдавленно ответил я, чувствуя, как на мгновение тяжёлый камень на душе стал чуть легче.

— Понял, понял! — закивал парень, всё ещё явно смущённый. Его уши горели. — Ну… урок скоро! Пойду я!

Он быстро помахал нам и поспешно ретировался на своё место, оставив меня и ухмыляющегося Харуто одних.

— Я это в шутку ему сказал про рэп, а он прям загорелся! — Харуто повернулся ко мне, его глаза блестели от веселья. — А что ты ему соврал-то? Я видел, как ты с каким-то пацаном утром ушёл. В чём дело, секретишь?

— Знаешь, — я устало опустился на своё место, откидывая сумку под парту, — не каждый день ты приходишь в школу и слышишь рэп про аптечные пакеты. Я просто… запутался. Во всём. В своей голове.

Тот миг лёгкости, что подарил мне нелепый Кайто, мгновенно испарился, когда слева раздался голос, острый и сладкий, как лезвие, смазанное мёдом.

— Запутался? — протянула Киёки, оборачиваясь. Её улыбка была открытой, но глаза, эти тёмные глаза, смотрели на меня с холодным, аналитическим любопытством. — Интересно… Неужели пение Кайто вытеснило все остальные мысли из твоей головы? Или оно просто завязало новый узелок на том клубке, что никак не хочет покидать твоё сознание?

— Э-э-э… — Харуто потупил взгляд, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Такахаси, с людьми так не здороваются. Сначала «привет», а потом… всё остальное.

— А зачем всегда следовать скучным шаблонам? — пожала она плечами, её палец принялся выстукивать какой-то нервный ритм по крышке парты. — Скажу я «привет» сейчас, сказала вчера, скажу завтра… Какая, в сущности, разница? Инудзука и так прекрасно знает, что я всегда рада его видеть.

Ага. Всегда рада. От этих слов по спине пробежал холодок.

— Я про то, что не всегда нужно начинать разговор с какого-то… замудрённого психоанализа, — попытался парировать Харуто, бросая на неё короткий, исподлобья взгляд. — Макото ничего плохого не сделал. А ты ведёшь себя так, будто сама никогда не врёшь.

Киёки медленно повернула к нему голову. Её улыбка не дрогнула, но в воздухе что-то натянулось, как струна.

— Я? Вру? — она рассмеялась, коротко и сухо. — Конечно, вру. Все мы врем. В этом нет ничего постыдного. Враньё — это такая же часть человеческой природы, как дыхание. — Её взгляд снова скользнул ко мне, тяжёлый и пронзительный. — Вопрос лишь в том, ради чего мы это делаем. Чтобы скрыть правду? Чтобы защитить себя? Или… чтобы сыграть в очень сложную игру, правила которой знают лишь несколько?

— Я-я соврал потому что забыл, — попробовал я заткнуть ее. — Нет в этом потаенного смысла, Такахаси…

— Правда? А я-то уже подумала… — почти грустно сказала она.

В тот миг все мои недавние мысли о её хоть какой-то адекватности и подобии дружелюбия испарились без следа. Снова это давящее чувство — будто она копается в моей голове отмычкой. И с каждым её словом становилось всё очевиднее: она даже не пытается скрывать свою истинную природу.

— Кстати, — снова повернулась ко мне девушка, и в её глазах вспыхнул опасный, игривый огонёк. — Хочу тебе кое-что предложить, Инудзука! Не прогуляешься со мной после школы?

— Опачки, — язвительно протянул Харуто, скалясь в ухмылке. — У вас что-то намечается, а меня, старого друга, в известность не ставят?

— А что, завидно? — холодно парировала Киёки, даже не удостоив его взглядом. Её внимание было приковано ко мне, как прицел. — Мне нужно встретиться с ним наедине. Обсудить кое-какие… вопросы. А дальше… посмотрим. — Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. — Ты ведь понимаешь меня, Макото Инудзука?

В этот момент моё сердце пропустило удар, замерло, а затем забилось с удвоенной силой. Неужели это оно? Решительная атака? Если да, то… Чёрт, я могу просто не вернуться домой.

— Пожалуй, я откажусь, — я покачал головой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я уже договорился встретиться с… другим человеком.

— Вот как, — тихо, почти про себя, пробормотала Такахаси. Её губы искривились в подобии улыбки. — Что ж… тогда в другой раз. Или нет. Ты поймёшь, когда я сама это пойму.

Едва её голос смолк, как прозвенел оглушительный звонок на урок. Он прозвучал зловеще, словно щелчок взведённого курка. Можно ли расценивать её слова как прямое предупреждение? Стоит ли мне начинать готовиться? Но когда это случится? Сегодня? Завтра? Через неделю?!

Я инстинктивно посмотрел на Харуто, ища в его глазах хоть каплю поддержки. Тот с наигранно обиженным видом смотрел на спину Такахаси, надув губу.

— И за что она так со мной… — вздохнул парень, но, встретившись со мной взглядом, тут же перешёл на шёпот. — Хотя ты правильно сделал, что послал её. Я бы на твоём месте тоже никуда с ней не пошёл. Вела бы себя как последняя стерва, не иначе.

— Стерва? — переспросил я, удивлённый его резкостью.

— Ага, — он наклонился ко мне, понизив голос до едва слышного шёпота. — Вечно говорит о какой-то «задаче», о «защите» кого-то. Говорит так, будто я по умолчанию должен врубиться, о чём речь. Тебя в последнее время слишком часто в её монологах упоминает. И всё какими-то загадками, просто бесит!

Странно… Даже такой же, как она, сущности — если Харуто и впрямь одна из них — её поведение кажется подозрительным. Или он не такой? Кто его разберёт… Я — уж точно нет.

Из-за моего опоздания до обеда оставалась всего пара уроков. Зачем он мне был так нужен? Нет, есть я не хотел, но мне нужно было найти кое-кого. Мысли о том, что представляет собой этот проклятый мир, медленно, но верно отступали на второй план. Теперь меня интересовало, и, возможно, это было даже важнее, — кто населяет этот мир. Не знаю, насколько это глупо, но мне нужно поговорить с Каэде. Она единственная, кто прямо заявила: «Я не человек», — но при этом не тронула меня. Надеюсь, и на этот раз не тронет…

Едва прозвенел звонок, я стремительно покинул класс, стремясь избежать новых ядовитых монологов Киёки Такахаси. Страх сдавил горло, но решимость была сильнее. В моих глазах школа сузилась до одной-единственной точки — точки, где я должен найти светлые, коротко стриженные волосы Каэде.

Я не мог отрицать, что моему разуму до сих пор невыносимо тяжело видеть её облик. И я с ужасом думал о том, что буду чувствовать после этой встречи. Я понимал разумом, что передо мной — дух, что даже она сама это признала, и мне следует относиться к ней соответственно. Но стоило мне увидеть её черты, как сознание тут же выдавало другие картины: тело на пороге моего дома. Тёмную лужу, растекающуюся по асфальту в том роковом сражении. Слёзы Харуто у свежей могилы.

От этих воспоминаний по телу пробежала судорожная дрожь. Врагу такого не пожелаешь…

Спустившись на первый этаж, я сразу заметил сборище девочек, среди которых выделялась одна знакомая макушка. Я молча подошёл и стал в стороне, не вмешиваясь в их разговор. Каэде бросила на меня короткий, колкий взгляд и почти раздражённо вздохнула.

— Ну, девочки, я пойду! — её голос внезапно зазвенел неестественно сладкой, фальшивой ноткой. — Увидимся в классе!

Её подруги стали расходиться, провожая нас любопытными взглядами. Они перешёптывались… Только бы не придумали каких-нибудь романтичных историй про меня и духа.

— Что тебе надо? — от её недавней радости не осталось и следа. — Я тебе уже всё сказала.

— Мне нужно поговорить, — я попытался собрать всю свою решимость, чтобы голос не дрожал. — Я понимаю, что ты не союзница. Если нужно что-то сделать взамен — говори.

— Ты что, мне сделку предлагаешь? — сморщилась Каэде.

Девушка быстро окинула взглядом коридор и снова тяжело вздохнула, будто смиряясь с неизбежным.

— Идём на задний двор. Если нас тут кто-то услышит — я уже не ручаюсь, что смогу себя контролировать. Понял?

Я судорожно кивнул и последовал за ней вглубь школы.

Распахнув дверь, я вдохнул холодный, свежий воздух, смешанный со странным запахом гари. К обеду выглянуло солнце, и в одном блейзере было не так холодно. Каэде направилась к скамейке и сразу же полезла в сумку, доставая оттуда пакет.

Булочки? Серьёзно?

— Будешь? — исподлобья глянула она на меня.

— Спасибо, но я откажусь… — тихо ответил я, садясь рядом на скамью. — Прямо как она… Тоже всегда носила с собой… — невольно вырвалось у меня шёпотом.

— А ты думал, если я дух, то не должна соответствовать телу и характеру человека? — откусывая хлеб, проговорила Каэде. — Мы не похожи на вас, но, хоть у нас и есть свои личности, находясь рядом с людьми, мы волей-неволей начинаем примерять маску того, в чьём теле находимся. Я хожу на атлетику, читаю ту же мангу, общаюсь с теми же людьми… — она резко замолчала и посмотрела на меня. — И да, я тоже хожу в туалет, в душ и всё прочее. Я живу, как обычный человек. Я живу по подобию Каэде Даймон.

Она снова резко умолкла, уставившись в небо. В её глазах мелькнуло что-то сложное — не злоба и не отстранённость, а скорее… усталое недоумение.

— Много я, наверное, говорю… — произнесла она непривычно тихо, и в её голосе впервые прозвучала не маска раздражения, а что-то похожее на растерянность. — О чем ты хотел поговорить?

Меня слегка озадачило поведение этой девушки, но я не мог снова отклониться от главной темы.

— Слушай, а тут все… такие, как ты?

— Все? — она резко обернулась ко мне. — Нет, конечно! Из тех, кого я сама чувствую, это я, Киёки Такахаси, Харуто Аоки, Кента Ямамото, Саюри Амано и… Фуюки Мори. — Она сделала паузу, и её взгляд стал отстранённым. — Вот про последнюю я узнала совсем недавно. Это… очень странно.

— Вот оно как… — прошептал я, ощущая, как в голове складываются кусочки пазла. — Получается, этот мир — это мир духов, раз вы тут «жили».

— Чёрт, Макото! — она тяжко вздохнула, и в её голосе прозвучало настоящее раздражение. — Я тебе ясно дала понять, что я сама без понятия, что это за место! Весь тот «зелёный город», куда вы попадали, — это тоже не мир духов. Он существовал там, но после появления Небытия где-то… двенадцать лет назад, оно завладело такой силой, что мы ничего не смогли ему сделать. — Она сжала кулаки, и в её глазах на мгновение мелькнула беспомощная ярость. — Так Небытие переделало тот мир и отправило нас сюда, а потом давало задания. Ну, это ты и сам знаешь, как мы «помогали».

— Небытие само вас не перемещало? Значит, ты можешь знать, где выход? — в моём голосе зазвучала отчаянная надежда.

Каэде раздражённо цокнула языком и резко поднялась с лавочки. Отойдя от меня на несколько шагов, она щёлкнула пальцами. Воздух задрожал, и с характерным звуком рвущейся ткани реальности перед ней возникла знакомая голубая дверь. Она казалась такой же, как и в моём мире, но от неё веяло ледяным холодом.

— Вот это был мой выход, — скрестив руки на груди, бросила она и с силой пнула дверь ногой. Та с скрипом отворилась, обнажив абсолютную, всепоглощающую тьму. — Как видишь — там ничего. Небытие должно создать пространство со стороны вашего мира, чтобы я могла перейти из этого.

Я медленно подошёл к голубой двери, ощущая, как сердце бьётся где-то в горле. Последнее время в моём мире я был так занят поисками Рэй, что у меня почти не оставалось времени на такие вылазки. В последний раз я видел дверь… год назад. И сейчас, глядя на неё, я почувствовал, как в груди поднимается буря — острая, режущая боль и горькая, бесполезная ностальгия.

— Можешь выглянуть. Там ничего нет, — кивнула Каэде в сторону проёма.

Я кивнул и, сделав глубокий вдох, высунулся в дверной проём. В тот миг, когда половина моего тела оказалась по ту сторону, я почувствовал, как Каэде, смотря куда-то в сторону, вдруг вцепилась в воротник моей рубашки и блейзера. Её хватка была не просто сильной — она была отчаянной, будто она сама могла сорваться в эту бездну.

Со всех сторон простиралась пустота. Не просто темнота, а полное, окончательное отсутствие всего — света, звука, пространства, времени. Это была та самая изначальная Пустота, что предшествовала всему. От неё захватывало дух и сводило живот леденящим ужасом.

Я поспешно отшатнулся назад, и дверь с глухим стуком захлопнулась, исчезнув, словно её и не было.

Я стоял, переводя дыхание, всё ещё чувствуя на воротнике ледяное прикосновение пустоты и жгучую хватку Каэде. Этот жест, одновременно угрожающий и спасительный, говорил больше, чем любые её слова. Выход был. Но он вёл в Ничто.

— Через эту дверь ты сможешь выбраться, только если в вашем мире появится новое бедствие, или Небытие наконец покажет себя. Но что-то мне подсказывает, что ни то, ни другое случится не скоро, — развела руками Каэде. В её голосе прозвучала не привычная насмешка, а усталый остаток от нее. — Но у меня самой есть кое-какие предположения…

Я повернулся к ней, всем видом показывая, что готов слушать.

— Хоть я и могу открывать эту дверь, но… если даже появится проход, я уже не смогу покинуть этот мир. Потому что… — Каэде замялась, её пальцы нервно теребляли воротник матроски. — …«Ядро» моё там уже умерло. По такой же логике и ты можешь находиться здесь. Поэтому тебе, возможно, придётся… прикончить кого-то. Может, сущность. Может, кого-то из «друзей». Может, самого себя. А может, и вовсе уничтожить какую-то вещь.

— А может ли это быть тот, кто является частью моей прошлой жизни и тоже был перенесён сюда? — выдохнул я. — Тот, кто говорит одно, а делает другое… кто ведёт себя вопреки своей природе?

— А-а-а… — медленно протянула Каэде, и в её глазах мелькнуло что-то острое, аналитическое. Она переваривала мои слова, взвешивала каждое. — Ну, если я правильно поняла… Это выглядит подозрительно. Не то чтобы это была точная причина твоего заточения, но… — Её губы искривились в подобии ухмылки, лишённой веселья. — Я бы на твоём месте уже пристрелила этого подозрительного типа. Не знаю, все ли мы так мыслят, но я бы уже хоть что-то начала делать.

Я лишь утвердился в собственных догадках. Но разве это не лучше, чем полная беспомощность?

Мои вопросы иссякли, и я уже собрался спросить, что ей нужно взамен, как внезапная мысль пронзила сознание острой иглой.

— Погоди, ты сказала, что живёшь по подобию Каэде, но другие… Они хоть и похожи, но занимаются совсем другим, сильно изменились по сравнению с моими друзьями. А ты… вовсе… — я не успел договорить.

— Заткнись, пока не врезала, — её голос прозвучал обжигающе грубо и холодно, стальной прут, обёрнутый в бархат. — Я тебе сказала, как есть. Если ты себе там что-то надумал, то это твои проблемы, а не мои. Понял?

Каэде снова ухватила меня за воротник и с силой, не оставляющей сомнений в её нечеловеческой природе, потащила к выходу.

— А теперь — проваливай. Взамен ничего не надо.

Она буквально вышвырнула меня из холодного двора обратно в тёплый школьный коридор и с грохотом захлопнула дверь. Я стоял в лёгком ступоре, но главное — она снова не убила меня.

Погружённый в тяжёлые размышления, я краем глаза заметил окно, выходящее во двор. Каэде замерла недалеко от лавочки и снова смотрела в небо. Её рука медленно, почти невольно, потянулась вверх, будто пытаясь дотянуться до чего-то безвозвратно утраченного. Но вторая рука резко схватила её за запястье, грубо опустив вниз. Её взгляд упал на землю, а затем — на меня. Наши глаза встретились. Вся прежняя грубость испарилась, и на меня смотрели растерянные, по-человечески уязвимые карие глаза. Всего на мгновение. Потом она резко развернулась, встала так, чтобы я её не видел, и замерла, словно стараясь раствориться в окружающем пространстве.

Что у вас там, в голове, творится вообще… Духи чертовы.

***

С горем пополам я дотянул до конца учебного дня.

Всё это время я блуждал в лабиринтах собственного сознания, пытаясь найти хоть какой-то иной выход. Но его не было. Как того ни не желай, помимо моих собственных подозрений, об этом же, хоть и косвенно, намекнули уже двое. Я не знал, можно ли доверять Каэде — я до сих пор не мог понять логики их существования, а пытаться мыслить как дух — верный путь к безумию. Но… она сказала, что на моём месте уже действовала бы. И я не мог с этим спорить. Кто знает, что случится со мной, если я так и буду сидеть сложа руки, утопая в догадках и страхе.

Поэтому я принял решение.

…Я попробую убить Фуюки. Или убью.

Последний звонок прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета. Я пулей вылетел из класса, не оглядываясь, и помчался в сторону комнаты литературного кружка. Я двигался так быстро, чтобы никакая Киёки, никакой Харуто — никто не успел даже краем глаза зацепить моё внимание и хоть на каплю смыть эту хлипкую, но единственную решимость.

Я отдавал себе отчёт, что это решение может быть бесчеловечным, поспешным и необдуманным. Возможно, чудовищным. Но… что мне ещё оставалось? Если я продолжу лишь думать и бояться, то очень скоро именно я стану тем самым трупом, который никому не нужен. А я хотел жить. Я должен был вернуться. И если цена за возвращение — стать монстром, пусть будет так.

Зайдя в комнату кружка, я на мгновение зажмурился от ослепительного закатного солнца, заливавшего помещение алым светом. Этот зловещий, прощальный свет словно нарочно выхватывал из полумрака одинокую фигуру Фуюки, неподвижную у окна с книгой в руках. Я сглотнул, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Её силуэт казался таким беззащитным, и это делало моё решение ещё более чудовищным.

— Привет, Фуюки, — мой голос прозвучал неуверенно и хрипло. Я сделал шаг вперёд. — Что… сегодня делала?

Она не отрывалась от книги ещё с полминуты, и лишь потом медленно опустила её.

— Я сидела здесь, — её голос был ровным и безразличным, как всегда. — А ты не хочешь…

— Прогуляться? — резко перебил я, не в силах выносить эту паузу. Мне нужно было выманить её, увести подальше от школы, найти уединённое место. — Хорошо… А давай сходим в парк? Не тот, что в центре, а на холме, там, где клёны. Слышала о таком?

— Да, — она поднялась со стула, и её движения были плавными и точными. — Я там была. В какой-то мере этот парк выглядит привлекательнее того, которому люди уделяют больше восторженных взглядов.

Фуюки надела своё белое пальто и замерла с алым шарфом в руках. Этот немой вопрос повис между нами. Сердце упало куда-то в пятки. Этот жест, этот ритуал… он казался таким человеческим, таким доверительным.

— Тебе завязать? — выдавил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения к самому себе.

— Угу, — кивнула она и без тени сомнения подошла ко мне вплотную, повернувшись спиной.

Пальцы дрожали, когда я взял шарф. Ткань была мягкой и тёплой. Я медленно, почти неловко, обернул её вокруг её шеи, завязывая узел. Каждое движение отдавалось ледяным уколом в собственной груди. Я готовился стать убийцей, а сейчас завязывал шарф своей будущей жертве.

Мы вышли на улицу, и холодный вечерний воздух обжёг лёгкие. Мы шли по тихим улочкам, поднимаясь в сторону холма. Я почти не слышал, что она говорила — её голос тонул в оглушительном гуле собственных мыслей. В горле стоял ком, а в кармане я сжимал холодный металл того самого пистолета, что она когда-то оставила на столе.

Мы уже почти вышли к подножию холма, когда её шаги замедлились у одинокого вендингового автомата с напитками, стоявшего на окраине тротуара. Его неоновое свечение казалось неестественно ярким в сгущающихся сумерках.

— Погоди, — её голос вернул меня к реальности. Она остановилась и повернулась к автомату. — Я хочу купить сок.

Она подошла к аппарату, и её отражение в стеклянной панели на мгновение исказилось, расплывшись и смешавшись с рядами разноцветных банок. Я замер позади, чувствуя, как сердце начинает колотиться с новой, животной силой. Рука в кармане судорожно сжала рукоять пистолета.

— Тут нет сока, — констатировала она, и в её ровном голосе прозвучала едва уловимая нота разочарования.

— Вон та, с персиком, вкусная, — невольно вырвалось у меня, будто кто-то другой говорил моим ртом. Я всё ещё стоял сзади, не в силах пошевелиться. — Если тебе нравится персик, конечно же.

— Я заметила. Была уверена, что предложишь его, — она повернула голову, и её взгляд скользнул по моему лицу. — Ты же любишь персики.

Почему все в этом мире знают малейшие детали моей жизни, а я о них не знаю ровным счётом ничего?

Фуюки с щелчком вставила монетки в автомат. Механизм урчащее выдал две баночки. Она взяла их и, повернувшись, протянула одну мне. Её пальцы были тонкими и хрупкими на холодном алюминии. Сердце сжалось до тошнотворной боли, глядя на эту маленькую руку, предлагающую мне напиток в тот миг, когда я вынашивал план её убийства.

— Макото, — её голос вернул меня в реальность. Она не убирала свою руку, пока я механически не взял баночку. Ледок ёкнул о мои пальцы. — Это является добротой?

— А? Баночка? — я не понял, мои мысли были хаосом.

— Угу, — она кивнула, наконец отпуская прохладную банку и оставляя её в моей потной ладони. — Я долго старалась понять, что для человека есть доброта. Удивительным для меня стало осознание, что это понятие распространяется не только на людей. — Она сделала глоток, её глаза были прикованы к моим, серьёзные и невинные. — Кошки. Собаки. Ястребы. К этим же существам, — она сделала крошечную паузу, — можно отнести и духов. Получается, если мне… тепло… когда ты завязываешь мне шарф… это значит, что я испытываю доброту?

Вопрос повис в холодном воздухе, пронзительный и невыносимый. Он обезоружил меня сильнее любой угрозы. Я стоял с леденящей баночкой в одной руке и смертью в кармане — и не знал, что сказать.

— Почему ты так сильно хочешь узнать о человеке? — спросил я, отчаянно пытаясь оттянуть неизбежное.

Фуюки задумалась, её взгляд скользнул куда-то вдаль, за границы сумеречного города.

— Наблюдать со стороны — всё равно что читать описание вкуса соли. Ты узнаешь слова «белый», «кристаллический», «острый», но не познаешь самой соли. — Она медленно повернула банку в руках, и алюминий отразил последний свет умирающего дня. — Разве стремление понять огонь через прикосновение — глупость? Или это единственный способ по-настоящему узнать, что такое жар и что такое пепел.

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах читалась не просто любознательность, а нечто более глубокое и требовательное.

— Падающий лист не выбирает, коснуться ему земли или нет. Но что, если бы он мог? Что, если бы он мог не просто падать, а испытывать само падение? Чувствовать сопротивление ветра, влажность тумана, тяжесть гравитации… — Её голос стал тише, почти шёпотом. — Быть объектом наблюдения — это пассивно. Быть тем, кто испытывает… кто ощущает другого во всей его полноте… это активный акт познания. Возможно, истинная природа вещей открывается не тому, кого изучают, а тому, кто погружается в изучение, даже если это изучение… обжигает. Наблюдателем быть приказано, но вдруг, кто-то хочет ослушаться приказов своей же природы.

— Думаю… Ты можешь считать это добротой, Фуюки… — я попытался улыбнуться, и это было тяжелее, чем поднять грузовик.

— Правда?.. — она посмотрела на меня, и на её лице, озарённом неоном автомата, появилась маленькая, но самая настоящая улыбка. — Я начала кое-что понимать…

— Что же?

Мой вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Фуюки обошла меня и устремилась вверх по склону, ведущему к парку. Её улыбка — крошечная, редчайшая вспышка на её обычно невозмутимом лице — снова и снова вспыхивала у меня в голове. А я… Чёрт.

Опустив голову, я поплелся за ней, медленно, пытаясь успокоить бешеное сердце. На вершине, среди голых, скрюченных ветвей, я наблюдал, как город окончательно погружался в ночь. Последняя алая полоска на горизонте угасла, сдавшись наползающей тьме. Людей почти не оставалось, и те немногие, кто ещё был в парке, кутались в куртки и, пуская большие клубки пара, спешили к выходу.

Скоро мы останемся совсем одни. И тогда мне придётся сделать выбор.

Время тянулось медленно и мучительно, каждая секунда отдавалась звоном в ушах. Я был неспособен поддерживать разговор, и наши диалоги свелись к односложным обрывочным фразам, повисавшим в морозном воздухе. Весь мир словно сжался до границ этого парка — до свиста ветра в голых ветвях, до хруста подмороженной подошвой ветки, до тихого, ровного дыхания девушки рядом.

Фуюки вела себя как самая обычная, слегка задумчивая девушка. Она внимательно разглядывала узоры на обледеневших листьях, наблюдала, как внизу, в чаше города, зажигаются огни, и с неподдельным, почти детским интересом следила за проезжающим в отдалении поездом, пока он не скрылся из виду.

— Макото, тебе нравится идея создать литературный клуб официально? — внезапно повернулась она ко мне. Её голос был спокоен, в нём не было и тени того напряжения, что сковывало меня. — Нас двое, но в классе есть один парень, который увлекается литературой. Думаю, он вступит как третий участник.

Она говорила о будущем. О будущем, которого у неё, возможно, не будет. Из-за меня.

— Может быть, — я выдавил ответ, не отрывая взгляда от тёмного провала между деревьями. Мой голос прозвучал хрипло и отчуждённо.

В кармане пальцы снова сомкнулись на холодном металле. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его отзвуки разносятся по пустынному парку. Она стояла так близко — беззащитная, доверчивая, с той самой маленькой улыбкой, что не сходила с её лица с момента разговора у автомата. Она мечтала о литературном кружке, а я вычислял угол, в котором удар будет точнее.

Это было невыносимо. Но отступать было уже поздно.

Я не знал, сколько прошло времени, но когда я поднялся с лавочки и осмотрелся, то понял — мы были совершенно одни. Пустой парк, погружённый в зимнее оцепенение. Давящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в голых ветвях. И она. Девушка с большими серыми глазами, укутанная в пушистый алый шарф. Цветом… как кровь. Та самая, что сейчас должна была пролиться.

— Мы уходим? — спросила Фуюки, наклонив голову. Её голос был таким же ровным, как поверхность замёрзшего озера.

Я молчал, отступая назад. Каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в тишине громче выстрела.

— Макото? — она поднялась и сделала шаг вперёд, а я — ещё один назад, увеличивая дистанцию. — Я просто хотела предложить зайти ещё куда-нибудь.

Я продолжал отходить, набирая так называемую «безопасную дистанцию». Кто знает, на что способен дух, когда почует угрозу? Моя рука в кармане уже онемела от холода и напряжения.

— Макото? — она снова произнесла моё имя, но на этот раз остановилась сама, в трёх метрах от меня. Её брови слегка сдвинулись — не страх, а лёгкая тень недоумения скользнула по её лицу. — Что-то не так?

Тишину разорвал отчётливый, металлический щелчок снятого предохранителя. Звук был крошечным, но в мёртвой тишине парка он прозвучал как взрыв. Я тяжело выдохнул, и струйка пара вырвалась из моих губ, словно моё дыхание тоже застывало от ужаса перед тем, что я собирался сделать.

Я достал пистолет. Холодная сталь плотно и уверенно легла в мою руку. Я поднял его, и ствол, чёрный и бездушный, направился прямо в центр её силуэта.

— Стой где стоишь, — мой голос прозвучал низко и холодно, без намёка на дрожь, которую я чувствовал внутри. — Я не шучу.

Фуюки неожиданно замерла. Мне почудилось, что её дыхание участилось, но… нет, не может быть. Страх — удел живых.

— Мне кажется… Нет, я уверен, что ты знаешь куда больше, чем говоришь мне, — продолжил я, не опуская пистолет. Холодный металл стал продолжением моей руки, тяжёлым и неумолимым.

— Макото, ты явно не понимаешь меня, — её голос прозвучал тихо, но без тени страха. — Я говорю тебе всё, что сама узнала об этом мире.

— Хватит врать! — мой голос окреп, прорвавшись сквозь ком в горле. — Ты — единственная, кто связан со мной, с настоящим миром, кто помнит Небытие так же, как и я. Ты не раз путалась в своих же словах! Сначала ты уверенно заявляла про «всех обитателей», а в игровом зале твоя уверенность куда-то испарилась. Ты твердила, что все здесь — мои враги, но я встретил Сэйку и Сина, с которыми мог говорить почти открыто! Они знают, что я — Ямио, а не Макото! — Я сделал шаг вперёд, и ствол чуть приподнялся. — А Каэде? Дух, что напрямую связан со мной, но она сама призналась, кто она есть. Поделилась информацией. Я говорил с ней, ничего не скрывая, и, как видишь, всё ещё жив! Если кто и подходит под твои теории об опасности, так это Киёки Такахаси. Но… да, она ведёт себя странно! Однако я до сих пор жив!

Воздух сгустился, став тяжёлым и колючим. Последние слова повисли между нами вызовом. Я ждал — оправдания, злости, нападения. Но Фуюки лишь смотрела на меня своими бездонными серыми глазами, и в них читалось нечто, от чего похолодела кровь: не страх, а… печаль. Глубокая, древняя, как само Небытие.

— Не молчи! — моя рука дёрнулась, и пистолет, наконец, оказался направлен на неё. Всё внутри застыло. — Пойми, мне придётся это сделать! Мне придётся убить тебя, чтобы понять, являешься ли ты выходом из этого мира! Это случится, если ты сейчас же не скажешь, что, чёрт возьми, здесь происходит!

Фуюки, до этого момента смотревшая на меня с печальным пониманием, вдруг изменилась. Её глаза, обычно такие спокойные, сузились до булавочных головок, забегали по сторонам, словно ища спасения. Она отшатнулась и рухнула на колени, будто подкошенная.

— Я-я же не вру тебе, Макото, — её голос впервые задрожал, став хрупким и надтреснутым. — Я говорю… Говорю правду. Я же… просто… хотела почувствовать себя…

Я отступил на шаг, ошеломлённый её реакцией. Рука с пистолетом дрогнула, когда я отчётливо услышал её частое, сбивчивое дыхание. Её пальцы впились в собственные волосы, будто пытаясь вырвать из головы навязчивую мысль.

— Фуюки? — тихо, почти шёпотом, произнёс я, всё ещё не опуская оружия.

Может, я правда поторопился? Мысль пронзила сознание, как молния. Если подумать, её поведение и правда было странным для духа. Но… она единственная, кто прямо угрожала мне, и то потому, что видела «другого» меня. Она пыталась что-то донести, но я был слишком слеп, чтобы видеть, и слишком напуган, чтобы слушать.

Может, вместо угроз мне нужно было… просто поговорить?

— Фуюки… — я выдохнул её имя, и пистолет в моей руке чуть опустился.

Я уже собирался перевести предохранитель и убрать оружие, как вдруг со стороны склона донёсся шелест. Из-за деревьев появилась Сэйка. Она смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса зелёными глазами.

— Макото, сзади! — крикнула она.

Её появление ошеломило меня, и я на секунду застыл. Поворачивая голову, будто в густой смоле, я увидел, что и Фуюки смотрит куда-то позади меня, её глаза стали огромными от ужаса.

В следующий миг я не успел даже понять, что происходит, как в спину пришёл оглушительный толчок, а за ним — острая, режущая боль. Я выгнулся, издав хриплый стон, и почувствовал, как в месте удара разливается тепло. С каждой секундой боль нарастала, растекаясь раскалённой волной по всему телу. Мой взгляд выхватил силуэт позади — девушку с длинными тёмными волосами. Она подняла голову, и из моего горла вырвался ещё один стон. За мной стояла она — Киёки Такахаси.

— Доводя её до страха, ты после этого называешь нас чудовищами, Макото Инудзука? — её голос был холодным и ясным.

Её глаза мигнули несколько раз ядовито-зелёным сиянием, а затем застыли, излучая зловещий свет. Она выдернула лезвие из моей спины, и новая волна боли заставила мир поплыть. Затем она толкнула меня, и я рухнул на землю, прямо на свежую рану. Крик, который я пытался издать, застрял в горле.

— Ч-что происходит? — донёсся испуганный голос Сэйки.

Я не успел даже пошевелиться, как Киёки взмахнула рукой. Невидимая сила отбросила Сэйку, и та, кувыркаясь, покатилась вниз по склону, её крик быстро затих вдали.

Фуюки, всё ещё стоявшая на коленях, подняла на меня взгляд. В её глазах читался безумный ужаc. Мелкие зрачки бегали то на меня, то на «Киёки»

«Киёки» шагнула ко мне, её фигура отбрасывала длинную, искажённую тень в сиянии поднимающейся луны. Я лежал, истекая кровью, и смотрел, как сбывается тот самый кошмар, которого боялся с самого начала. Только теперь я понимал — я сам его и создал. Своим нерешительным шествием к этому парку. Своим проклятым любопытством. Своей слабостью.

Боль… Как же невыносимо больно! Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый удар сердца выталкивал из раны новую волну теплой, липкой жидкости.

Весь мой блейзер промок, превратившись в тяжёлый, мокрый комок. Я убедился в этом, подняв руку, с которой густо стекала алая жижа.

— Теперь ты понял, когда я поняла, что пришло время действовать? — на её лице расползлась широкая, неестественная улыбка, искажающая черты Киёки до неузнаваемости. В ней не было ничего человеческого.

Тот самый нож, большой, боевой, сверкнул в её руке, весь в моей крови. Она взмахнула им, и тёплые капли брызнули мне на лицо. Затем она повернулась к Фуюки.

— Не бойся, Фуюки, — «Киёки» присела перед ней, проводя окровавленным лезвием по её бледной щеке, оставляя алый след. — Это была моя задача. Я не дам тебя тронуть, пока ты не выполнишь своё предназначение.

Фуюки ахнула, и её тело задрожало ещё сильнее. Её маленькая ручка беспомощно потянулась ко мне, пальцы судорожно изогнулись, но не могли преодолеть и пары сантиметров.

Пока «Киёки» снова поворачивалась ко мне, я из последних сил потянулся к пистолету, валявшемуся в траве. Но то, что она сделала следующей, заставило меня закричать — хрипло, бессильно, на всю округу. Заметив моё движение, «Киёки» ловко вскочила на меня, всем весом придавив грудь, и снова вонзила нож.

— Больно, да? — её лицо исказилось в гримасе экстатического безумия. — Прочувствуй её, всю эту боль, Макото Инудзука. Ведь это будет последнее, что ты почувствуешь в своей жалкой жизни. Вспомни… Вспомни каждый удар, что ты нанёс по этому телу. О, да. — Она наклонилась ближе, её шёпот обжигал ухо. — Я специально ушла. Чтобы эта бедная девочка прочувствовала каждую каплю своей крови на себе же. Каждую секунду адской боли.

Она провела лезвием по моей щеке, оставив тонкую горящую линию, и направилась к пистолету. Я потерял всякую способность двигаться. Во мне осталось только желание кричать, но даже на это не было сил. В глазах темнело с каждой секундой, сужаясь до тоннеля. Дыхание замедлялось, становясь прерывистым и хриплым.

Вскоре «Киёки» вернулась, щёлкнув предохранителем. Смотря на это сквозь полузакрытые, мутнеющие веки, я мысленно простился со всем. Она навела на меня пистолет и звонко, истерично засмеялась.

— Только посмотрите на этого бедного щеночка. Весь в кровушке, а спасать-то некому. Все остальные отбросы не понимают, что ты сейчас уйдёшь навсегда… — её лицо снова исказилось безумием, и палец стал давить на курок. — Умри.

Последнее, что я услышал, — это глухой хлопок выстрела. А затем яркая вспышка, вылетающей пули и... Пустота.