Амэ-но Охабари

***

Оранжевый свет зимнего заката заливал снежную крышу школы «Тэнсин». Вместе с солнцем уходило и его тепло, погружая город в предвечерний холод.

На этой картине, словно снежный комок, выделялась одинокая фигура. Фуюки, стоя у края парапета, всматривалась в освещённые окна домов, пытаясь разгадать чужую жизнь.

— Наверное, это вкусно… — тихо прошептала она, наблюдая, как мужчина на кухне аккуратно снимает со сковороды румяный омлет.

Картина была полной идиллии и лёгкой меланхолии. Одинокая девочка, погружённая в мысли о своём предназначении, со спокойной грустью наблюдала за жизнью других. Это был своего рода ритуал, которому она научилась за долгое время слежки за людьми, в особенности — за членами команды «R.E.I.».

Глухой стук захлопнувшейся двери позади разорвал тишину, возвестив — идиллии пришёл конец. Она медленно обернулась, ожидая увидеть того самого человека, но сквозь линзы очков разглядела другого. Высокий парень с узкими карими глазами окинул взглядом крышу и тяжело вздохнул.

— Значит, ты и есть Фуюки, — произнёс он, делая медленный шаг в её сторону. — Не думал, что способен проглядеть духа среди собственных одноклассников.

Этот блондин был тем самым — Рэн Ями.

— Что тебе нужно? — резко развернувшись к нему всем телом, сжала кулаки Фуюки. — Ты — последний, с кем я хочу иметь дело, Кагуцути.

— От этого имени не осталось и следа, — парировал Рэн, приближаясь и останавливаясь в двух метрах от неё. — Я не Ложь, и не Кагуцути. В этом мире я теперь — просто Рэн.

— Мне нет дела до твоего имени, — холодно бросила девушка. — Ты навсегда останешься в памяти духов как прислужник Небытия.

— Правда? — хитро ухмыльнулся Рэн. — Точно. Ты права. Признаю твою правоту, — он прищурился. — …Магацухи.

Фуюки виновато опустила голову, и её руки задрожали.

— Я этого не выбирала.

— А мне до твоего выбора нет дела…

Рэн стремительно сократил дистанцию и грубо схватил её за воротник, приподняв над землёй.

— Если Макото не выберется из этого проклятого мира, — Рэн сжал ткань так, что костяшки его пальцев побелели, — в следующей петле, в каждой новой попытке, ты не проживёшь и секунды. Поняла?

Парень грубо опустил её. Фуюки, стоя на коленях, смотрела ему в спину, пока он, бросив последний взгляд на город, развернулся и ушёл, оглушительно хлопнув дверью.

Фуюки, всё ещё держась за горло, неуверенно поднялась на ноги и, опустив голову, прошептала:

— Как же я уже устала…

***

Я замер напротив школьного входа, вглядываясь в его тёмный проём. Через пятнадцать минут начнётся первый урок, но не для меня. Что ждёт лично меня сегодня — не знает, пожалуй, никто. Воздух был холодным и густым, словно сама реальность застыла в ожидании чего-то неизбежного. Куртка на мне всё ещё пахла её духами — сладковатыми и горькими одновременно, как её последняя улыбка. Я сжал в кармане записку, ощущая жёсткие границы бумаги.

В школе уже собрались ученики. Толпа — небольшая, но шумная — гудела приглушёнными голосами, смехом, скрипом дверей. Я выбил себе место на деревянной лавке в холле, сел и… замер. Мыслей было много, но все они упирались в один и тот же, колющий вопрос: зачем мне оружие? Неужели снова придётся сражаться? Прямо здесь, на пороге школы, в этом, казалось бы, безопасном пространстве?

Я не стал переобуваться в сменку и, в уличной обуви, пошёл в сторону клубного крыла.

Тело, вольно или невольно, дрожало, слегка сковывая движения. Ко всему прочему, голова шла кругом так, как никогда раньше. Верить Фуюки или нет? Думаю, ответ на этот вопрос уже очевиден. Просто мой разум… отчаянно пытался отвергнуть её слова, как мозг отвергает невыносимую боль.

Цикл? Шестнадцать тысяч попыток? Звучало как нечто сюрреалистичное, безумное. О какой целеустремлённости и силе воли может идти речь, если я проходил этот путь снова и снова, и все разы — к провалу? С чего бы миру вдруг измениться и даровать мне победу, если до этого было столько неудач?

Но сильнее всего меня зацепили её слова про «Эхо». Сначала я не придал им значения, но теперь они всплыли с пугающей чёткостью. Тот день, когда похитили Момо. Бессонная ночь, а потом — я пришёл к Рэй и уснул прямо там. Мне приснился сон… Я помню его смутно, но одна картинка врезалась в память навсегда: тёмный силуэт, держащий в руке нечто, похожее на пульсирующее сердце, и этот силуэт… вонзал его мне в грудь. Отчётливо, физически ощутимо.

Неужели… это и было тем самым моментом? Зарождением «Эхо»? Этого не может быть… Но по словам Харуто, всё сходится — второе сердце, сосуществующее с человеческим. Но я же не дух! Я точно это знаю. Я родился человеком, жил как человек… Как такое вообще возможно?

Остановившись посреди пустого коридора, я машинально прижал ладонь к груди, как будто мог нащупать там инородную сущность. Воздух в коридоре стал густым и тяжёлым. Стены, казалось, сдвигались.

В груди была пустота. Я не чувствовал ничего — ни страха, ни гнева, лишь холодную, безжизненную тяжесть.

Я дошёл до клуба и замер с рукой на дверной ручке. Глубоко внутри теплилась наивная надежда, что она будет там, что мы сможем придумать другой план. Но этому желанию не суждено было сбыться. Литературный кружок встретил меня серой, давящей пустотой, вторившей пасмурному небу за окном.

Времени почти не осталось…

Я скинул куртку вместе с сумкой на стол и подошёл к шкафу. Дверца со скрипом открылась, и на меня едва не выпал тяжёлый ствол ружья. Я успел поймать его, ощутив знакомый холод металла. Горько было осознавать, что в этом мире мне снова понадобится весь мой смертоносный арсенал из реальности.

Я быстро переоделся. Школьная форма сменилась на чёрно-зелёную униформу команды «R.E.I.». Кента не зря её разрабатывал — она идеально подходила для боя, не сковывая движений. Я остановился перед зеркалом, судорожно оглядывая своё отражение. Эти зелёные тона… Они преследовали меня. Всё, что связано с Небытием, было окрашено в этот цвет. Цвет жизни, природы, весны — и Небытие превратило его в токсичный, ядовитый символ.

Когда же этому придёт конец?

Я повернулся к столу и вынул катану из ножен. Как всегда, лезвие было идеальным, без единой царапины. Даже после той битвы, где от неё, казалось, не должно было остаться и следа, она возвращалась в первозданном виде. Я закрепил её на поясе, а двустволку перекинул через плечо. На моё удивление, в карманах уже лежали нужные патроны. Их было немного, и я отчаянно надеялся, что они мне не понадобятся.

Оставалось меньше пяти минут. Я засунул руку в сумку и достал три бусины от браслета и смятую заявку на вступление в клуб литературы. Я оставил их на столе — два хрупких символа того, что я, возможно, терял навсегда. Бросив последний взгляд на этот тихий кабинет, я вышел и закрыл дверь.

В коридоре было пусто и тихо. Шум учеников остался где-то далеко, за спиной. Я сделал глубокий вдох и направился к выходу, к холлу, где должно было решиться всё. Каждый шаг отдавался эхом в полной тишине, будто школа затаила дыхание в ожидании исхода.

«Девятнадцатое февраля. Восемь утра. Холл школы. Возьми оружие.»

Пришло время.

— П-погодите… У него оружие? — прошептала девушка где-то слева, и её испуганный шёпот эхом разнёсся в внезапно наступившей тишине.

Я не оборачивался, продолжая идти. Но тут дорогу мне преградил парень, скалясь в натянутой ухмылке.

— Эй, пацан, что удумал?! — он развёл руками, блокируя путь.

— Отойди, — прозвучало глухо, будто не из моих уст.

— Ты в себя поверил? — он фальшиво рассмеялся. — Даже если это бутафория — ты людей пугаешь. Убери!

Я не стал спорить. Резкий шаг вперёд — и нога бьёт сзади по его опорной ноге. Он пошатнулся, но я уже ловлю его за воротник, не давая головой удариться о каменный пол.

— Если пугаю, — мой голос прозвучал низко и не оставлял места возражениям, — то лучше уходите. У вас есть пара минут. Передай всем, кого встретишь.

Я отпустил его, и он, отшатнувшись, попятился. Я продолжил путь, не оглядываясь на его растерянное лицо. Впереди был последний поворот и тяжёлая дверь, ведущая в главный холл. Сердце колотилось где-то в горле. Я тяжело сглотнул, делая последний шаг.

И в унисон с оглушительным, разрывающим тишину звонком на урок, я толкнул дверь. Она захлопнулась за мной, словно последний щелчок затвора.

Я стоял в отдалении, наблюдая, как толпа учеников медленно рассасывается, утекает в коридоры и классы. Воздух гудел от приглушённых разговоров и торопливых шагов. И когда последняя девочка, запыхавшись, взбежала по лестнице, я увидел её.

Фуюки. Она стояла почти в центре холла, неподвижная, как изваяние. Её не моргающий взгляд был прикован ко мне.

Значит, ты всё же никуда не исчезла…

— Зачем всё это? — мой голос прозвучал громче, чем я ожидал, разрезая затихающий гул. — Назначение места, времени? Скажи, для чего мне оружие? — Я сжал кулаки, чувствуя, как холод рукояти катаны просачивается сквозь перчатку.

— Тебе придётся сражаться за право покинуть этот мир, Макото, — её голос был ровным, безжизненным, словно читала заученную формулу. — Ни я, ни сам мир не отпустим тебя просто так. Докажи, что готов выйти. Ведь, вернувшись, ты попадёшь не в рай, а в тот же ад, только в реальности.

— А ты… — я сделал шаг вперёд, через разделявшие нас метры. — Ты зачем здесь? Ты хочешь помочь? Может, нам лучше обсудить план?

Фуюки замерла, затем медленно, почти церемониально, подняла ладонь.

Щелчок пальцев.

Мир захлопнулся, как книга. Голоса учителей, тиканье часов, навязчивый гул люминесцентных ламп — всё исчезло, поглощённое абсолютной, давящей тишиной. Мы остались в пузыре безмолвия.

— Тебе никто не поможет, Макото. Ты сам по себе, — она опустила голову, и в её позе была бездна усталости. — А я…

И тут от её прежней медлительности не осталось и следа. Рука метнулась за спину, с проворством, которого я у неё никогда не видел. Вращающееся движение — и в её руке возник револьвер, дуло которого она без колебаний приставила к своему виску.

— …Я и есть твой враг.

Выстрел.

Не грохот, а звук ломающегося хрусталя. Ярко-зелёный свет, ядовитый и ослепительный, вырвался из другого виска, пробив её голову насквозь. Я отшатнулся, инстинктивно подняв руку, не веря глазам.

— С-стой!

Её кожа, всего мгновение назад бывшая бархатисто-бледной, натянулась, как пергамент над пламенем, и лопнула с тихим, влажным хрустом. Из разрывов не хлынула кровь — их заполнила чёрная, маслянистая субстанция, густая и тягучая, как горячий дёготь. Она пульсировала, клубилась и тут же застывала, формируя новый, хитиновый панцирь, отливающий синевой мёртвой рыбы.

Её тело вытягивалось, кости ломались не со скрежетом, а с глухими, тяжёлыми ударами, будто внутри неё колотили по сырым брёвнам. Одежда не разорвалось — она вплавилась в плоть, став частью этого кошмара: белая ткань превратилась в подобие пенистых, ячеистых кружев, обтянувших невероятно длинный торс. Четыре конечности, похожие на сращенные позвонки гигантской рептилии, извивались в воздухе. Две из них, острые на концах, как стилеты, скрестились на груди, а две другие упирались в пол, но не ступнями — низ существа представлял собой бесформенную, медленно расползающуюся лужу чёрной протоплазмы, которая пожирала свет и прилипала к плитке с мокрым чавканьем.

И лицо… Вершину этого монстра венчал не лицо, а вытянутый, яйцевидный щит из той же бледной кости. В его центре пульсировал единственный Главный Глаз — огромный, фасетчатый, как у стрекозы, заполненный кипящим ядовито-зелёным сиянием. Он был жидким, горящим адом, и в его глубине копошились тени. Вокруг, по периметру «лица», мерцали десятки меньших глазков, открываясь и закрываясь вразнобой, как россыпь фосфоресцирующих ран.

Оно не дышало. Оно вибрировало. Тихий, нарастающий гул исходил не из горла, которого не было, а из самой его сути — низкочастотный вой, от которого содрогался воздух, звенела броня катаны и ныли зубы. Этот гул был голодом. Голодом Небытия.

И когда его Главный Глаз, со скрипом повернувшись в глазнице, сфокусировался на мне, я понял всё. Никакой Фуюки там не осталось. Только бесконечная, бездушная ярость, для которой я был лишь дверью, которую нужно сломать.

— Макото Инудзука.

Звук был похож на помеху, на сбой в матрице реальности, но сквозь него пробивалась чудовищная ясность.

— Имя, что ты слышишь — «Есмь Человек». И я — не пришелец извне. Я — домовой вашего вида, плесень на фундаменте вашей цивилизации. Третий из Четырех Всадников, что скачут не на коне, а на ваших же спинах.

Существо не двигалось, но казалось, что всё его тело — это одна большая звучащая струна.

— Ты ищешь врага в небесах или в преисподней? Напрасно. Взгляни в зеркало своей природы. Я — эманация вашего коллективного одиночества. Продукт вашего страха перед друг другом. Вы воздвигли города и законы, чтобы защититься от зверя в лесу, но самый страшный зверь всегда был с вами за трапезой, спал в вашей постели, смотрел на мир вашими же глазами.

Главный Глаз, пульсируя, испепелял Макото не ненавистью, а неким ужасающим, безличным знанием.

— Вы спрашиваете: «Откуда зло?». О, слепые поводыри слепых! Зло — это не внешняя сила. Зло — это побочный продукт вашего сознания. Вашего «Я». Вашего вечного «Я-хочу», «Я-боюсь», «Я-имею-право».

Существо медленно подняло костлявую руку-стилет, указывая на Макото. Жест был не угрозой, а доказательством.

— Внемли цепи, что выковали вы сами. Ссылка первая — Ложь. Человек пробует её, и она сладка, как нектар изгнания из Рая. Ибо она освобождает от тяжкого бремени Истины. Она — анестезия для души.

Меньшие глазки на его «лице» заморгали вразнобой, и в их мерцании мелькали образы: улыбки, скрывающие предательство, клятвы, произнесенные с пальцами, скрещенными за спиной.

— Ссылка вторая — Падение. Ложь, повторенная многократно, становится новой правдой. Нравственный компас, чья стрелка некогда указывала на звезды, бешено вращается, пока не застынет, указывая в центр собственного эго. Мораль становится условностью, сделанной из папье-маше, которую можно надеть на карнавал или отшвырнуть в грязь.

Гул, исходящий от существа, усилился, наполняясь горечью миллионов разбитых обещаний.

— Ссылка третья — Эгоизм. Забравшись на гору из осколков своей же честности, человек оглядывается вокруг и видит лишь пустоту. Другие люди превращаются в силуэты, в функции, в инструменты или препятствия. В его вселенной не остается места ни для кого, кроме его уродливого, распухшего «Я». Он становится богом-одиночкой в храме из зеркал.

И тут Главный Глаз сузился, а гул перешел в пронзительный, леденящий визг.

— И, наконец, звено последнее — Небытие. Одиночество становится невыносимым. Зеркала в храме трескаются, отражая лишь усталость, пустоту, экзистенциальную тошноту. Возврата к прошлому «Я» нет — его съела Ложь. Построить новое — нет сил, ибо их поглотил Эгоизм. И тогда… тогда человек проваливается в щель между мирами. В ту самую пустоту, что я и олицетворяю. Он не умирает. Он аннулируется. Становится частью меня. Частью этого вечного, ненавидящего гула.

Существо сделало шаг вперед, его протоплазма с чавканьем поползла по полу.

— Я — не кара. Я — диагноз. Я — логический итог. Ты хочешь покинуть этот мир, Макото? Этот мир — лишь тренировочный лагерь для той битвы, что ждет тебя в реальности. И если ты не сможешь победить меня здесь — тень, которую ты отбрасываешь, свою собственную человеческую природу, доведенную до абсолюта, — то какой смысл возвращаться? Ты принесешь свой ад с собой. Ты станешь его новым рассадником.

Оно замерло, и его фигура казалась воплощённым приговором всему роду человеческому. Тихий гул, исходящий от него, звенел в костях.

— Так сражайся же, Макото. Сражайся не со мной, а с самим понятием «человек». Докажи, что в твоей цепи есть иное, пятое звено. Звено под названием «Созидание». Или же… стань ещё одним голосом в моём хоре. Ещё одной главой в священной книге вашего самоуничтожения.

Я застыл на месте, пальцы судорожно сжали рукоять катаны. Но что мог сделать стальной клинок против этого? Тело цепенело не от страха, а от вселенского, подавляющего ужаса, исходившего от существа.

Одно из четырёх лезвий-рук взметнулось вверх. И с неба, с оглушительным рёвом, на школу обрушились глыбы льда размером с автомобиль. Каменные плиты крыши и стен вздыбились, крошась в пыль. Я рванул назад, что было сил, чувствуя, как пол содрогается от тяжести шагов Чудовища. Оно не шло — оно плыло, расползаясь, как сама разруха.

Я влетел в дверь клубного крыла, едва не высадив её плечом. Впереди — окно. Скинув ружьё с плеча на бегу, я вскинул его и, не целясь, выстрелил. Стекло взорвалось осколками. Я нырнул в проём головой вперёд.

Приземлился жёстко, перекатом, поднимаясь уже на ноги. И застыл. Школа… она превращалась в руины. Стены складывались, как карточные домики. А вокруг… запах. Медный, сладковатый и тошнотворный запах крови. То, что осталось от учеников и учителей, было размазано по обломкам, превращено в алое месиво. Желудок свело спазмом.

Не смотреть. Бежать.

Но времени не было. В метре от меня вздыбился асфальт, и в него вонзился ледяной хлыст, прошив насквозь уцелевшую стену. Меня отшвырнуло ударной волной. Я откатился, поднимаясь на запылённое колено.

Чем?.. Чем мне сражаться с этим?!

Я рванулся на ноги, а в горле стоял ком от осознания простой истины: остановиться — значит умереть. Существо — «Человек» — не шло, а плыло сквозь пространство, его бесформенная нижняя часть перетекала по земле, оставляя за собой трещины и иней. Я метнулся к знакомой дыре в заборе, рванул прочь от школы, залитой кровью и ужасом. За спиной нарастал гул — низкий, вибрационный, будто сама земля стонала под тяжестью его присутствия.

Я вырвался на пустынную улицу и замер. Город застыл. Не просто затих — остановился. Люди замерли на полпути, птицы в небе превратились в силуэты, машины встали как вкопанные. Воздух стал густым и неподвижным. Так вот что сделал тот щелчок Фуюки… Он не просто заглушил звук. Он остановил время для всего, кроме нас.

Хлюсь!

Ледяной хлыст, острый как бритва, просвистел в сантиметрах от моего лица, разрезая застывшие фигуры прохожих и металл автомобилей. Они не падали, не кричали — просто распадались на части в гробовой тишине. Я отпрыгнул, но второй хлыст уже ждал меня, обвивая ноги и сбивая с ног. Я рухнул на асфальт, и прежде чем смог вдохнуть, костлявая рука сдавила мою грудь, поднимая в воздух.

Оно приблизило меня к своему единственному глазу. Огромному, пульсирующему зелёному шару, в котором отражалось моё искажённое ужасом лицо.

— Ты — человек, который лишь бежит, — пророкотал голос, звучавший как скрежет тысяч голосов. — Ты бежишь от своей сути, боясь выслушать и принять её. В этом — твоя слабость. Слабость всего твоего вида.

Я извивался в его хватке, пытаясь высвободить руку, дотянуться до катаны… До чего угодно! Глаз… Если я смогу его ранить! Но не успел. Его пальцы сомкнулись.

Боль. Всепоглощающая, белая, разрывающая. Я услышал, как хрустят мои собственные рёбра, словно сухие ветки. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, и в горле встал солёный ком — моя собственная кровь. Глаза залила алая пелена, а за ней — лишь наступающая, беззвёздная тьма. Она пришла быстро. Без спроса. Без надежды.

— Макото.

Голос. Грубый, сотканный из шёпота тысяч, из скрежета металла и завывания ветра в пустоте.

— Может, стоит поговорить со мной?

Я не видел ничего. Не чувствовал тела. Только этот голос, вибрирующий в самой сердцевине того, что когда-то было мной.

— Порой, — продолжал он, и в его тоне слышалась нечеловеческая усмешка, — корень всех бед — это ты САМ.

***

Да. Это правда.

Я сидел на кровати, пальцы впивались в матрас, пытаясь ухватиться за что-то реальное. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Я снова тут. Снова в этой комнате. Снова это утро.

Я схватил телефон. Экран холодно светился в полумраке: «19 февраля». Рядом, на тумбочке, лежал тот самый клочок бумаги. Грубый, помятый. «Девятнадцатое февраля. Восемь утра. Холл школы. Возьми оружие.»

Фантомная боль сдавила грудную клетку — отзвук того мгновения, когда кости крошились в ледяной хватке. Это не сон. Это никогда не было сном. Это петля. Ловушка. И тот момент с Киёки… Да. Тогда тоже. Я умер. Сотни, тысячи раз. Я просто… не помнил.

Слова Фуюки эхом отдавались в черепе: «Шестнадцать тысяч сто восемьдесят раз».

Горло сжалось. Я сглотнул, пытаясь протолкнуть ком паники. Не может быть… Но может. Оказывается, может…

…

Время как в тот раз неумолимо приближалось. Я уже стоял в холле школы, сжимая саи с катаной. Я не стал переодеваться, даже брать ружье, я ждал время. Ученики проходили мимо, не обращая на меня внимания. Оно понятно, я же не показывал свое оружием всем, а выглядел как обычный парень, чего-то ожидающий.

Вдруг позвенел звонок, я сразу напрягся. Среди толпы, я уже заметил появившуюся Фуюки словно из неоткуда, и я взял саи в левую руку делая шаг к ней.

— Фуюки! Не делай этого! — крикнул я, не заботясь о том, сколько глаз уставилось на меня, человека с самурайским мечом в руке. — Я знаю, что ты собираешься сделать! Я знаю про «Есмь Человек», про Ложь, про Падение, про Эгоизм! Я знаю, что ты…

Я не договорил. Потому что она даже не повернулась ко мне. Она просто стояла. Подняв медленно руку, произошел вновь щелчок и ребята вокруг меня замерли.

Мир опять захлопнулся. Не только звук — весь свет, все запахи, все ожидания. Меня пронзил холод. Стены школы, толпа учеников, пол — всё окрасилось в оттенок мёртвенно-серого.

Фуюки медленно развернулась. Глаза под линзами очков были печальными, почти извиняющимися.

— Макото, — её голос был тихим, но достигал меня, минуя уши, прямо в сознание. — Ты думаешь, что знание о сценарии равносильно силе, способной его изменить?

И тут она начала меняться. Кости захрустели, кожа лопнула, чёрная протоплазма потекла, заполняя пустоту. Я увидел весь процесс с пугающей ясностью: ускоренное, отвратительное рождение «Человека».

Я выхватил катану. Клинок мгновенно стал холодным, но я рванул вперёд. Я знал, где будет Глаз, где будет центр его массы, прежде чем оно успеет до конца сформироваться. Я должен был ударить первым, в его нестабильную форму.

Я закричал, бросаясь в атаку.

— Это не твоя битва, Макото, — пророкотал гул, уже полностью оформившись в ужасающую фигуру. — Твоя битва — это ты сам. А моё время здесь — постоянно.

В эту секунду я почувствовал, как моё тело утяжеляется. Не от страха, а от какой-то внешней, давящей гравитации. Я словно упал в тягучую смолу. Мой клинок, который должен был быть продолжением моей воли, замедлился до скорости улитки.

Существо даже не шелохнулось. Не понадобился ледяной хлыст. Ему не нужно было сопротивляться мне.

— Ты тратишь свой единственный ресурс — шанс — на внешнее сражение, — его Глаз пульсировал от скуки. — А корень твоего поражения находится здесь.

Он поднял один из своих стилет-пальцев и медленно, нарочито медленно, указал на мою грудь.

В этот момент не произошло взрыва, не было боли, не было даже толчка. Было ощущение, что моё сердце просто остановилось. Не от атаки, а потому, что ему приказали остановиться.

Я рухнул. Полностью скованный, с катаной, застывшей в двух сантиметрах от цели. Я увидел свои кроссовки, лежащие на плитке холла. И последнее, что я услышал, прежде чем наступила слепая тьма, был холодный, шепчущий голос:

«Опять?..»

***

Сколько… Прошло времени?

Я не знаю. Время здесь потеряло всякий смысл, растеклось липкой, кровавой паутиной бесконечных повторов. Но скажу точно — я устал умирать.

Я сбился со счету. Сотня? Две? Триста? Цифры превратились в абстракцию, в пустой звук, означающий лишь накопленную боль. Каждый раз я умирал. Иногда быстро — в самом начале, едва успев что-то предпринять. Иногда — позже, на извилистых улочках этого проклятого города, под обломками рушащихся крыш или искорёженных машин. Я ни разу не смог нанести ему даже удара. Лишь однажды, ценой невероятных усилий, мне удалось вскарабкаться на крышу и прыгнуть на него…, но и тогда я лишь бессильно рухнул вниз, разбиваясь о мостовую.

Сейчас я просто лежал на холодной земле. Мой правый глаз залила густая, теплая кровь, а в груди, с леденящим душу хрустом, торчал осколок льда, пульсирующий неестественным холодом. Дыхание стало хриплым, прерывистым. Видимо, это… очередная смерть в мою и без того переполненную копилку.

Умирать — невыносимо больно. Это не просто миг, это целая вечность агонии, когда тело разрывают когти страдания. Я устал от этой боли. У меня нет даже роскоши поплакать, ведь утро, с его ложной надеждой, начнется всего за полчаса до встречи с Фуюки. Мне хотелось забыться, прекратить эти мучения любым способом. Наверное, это единственный раз, когда смерть — не выход. Умру — и всё начнется снова. В чем смысл, если твой уход — лишь иллюзия?

А ты, Фуюки… Что ты такое на самом деле? Дух, затерявшийся между мирами? Стихийное бедствие, обретшее форму? Или же ты — человек, в самом извращенном понимании этого слова? Я лгу себе, пытаясь найти в тебе хоть что-то человеческое, положительное? Или ты лжешь себе, примеряя маску абсолютного, бездушного зла?

Перед моим мысленным взором всплыло воспоминание. Наш разговор в кафе. Я смотрел на эту сцену со стороны, видел себя и её.

— Ровно два года я здесь, — её голос был стальным, а взгляд пронзал того, другого меня, словно лезвие. — Как будто эти два года я проживаю по кругу, и каждый раз всё начинается с десятого февраля. Здесь существуют некие катализаторы, которые перезапускают всё. С самого начала. — Она сделала паузу, давая словам просочиться в самое нутро. — Только их природа мне не известна.

Катализаторы… Да, я знаю о них. Теперь знаю. Это то самое ненормальное явление, что с безразличной жестокостью заставляет меня умирать, умирать и снова умирать, затягивая в бесконечный водоворот. Я понял механизм перезапуска, осознал, против кого должен сражаться, но… Я не в фильме. Меня не спасет клише, где осознание петли делает героя сильнее. Оно лишь убивает меня изнутри, заставляя с ужасом предвкушать каждую новую боль, зная, что я обязан её пережить, чтобы вновь окунуться в неё.

Возможно, тебе было сложнее. Сложнее разобраться в причине этих циклов. У тебя были теории, догадки, но само действие, саму пытку повтором тебе, наверное, не постичь. Ты, как дух, не имеющий собственной плоти, вряд ли сможешь до конца понять, что такое смерть.

Да, ты переняла черты человека, его эмоции, его желания. Но зачем они тебе? Порой и я задумываюсь, зачем они нам. Эмоции — это лишь поток, подстраивающийся под других. А в глубине груди всегда будет кричать что-то одинокое: «Я не хочу. Оставьте меня в покое». Людям… порой невыносимо сложно понять друг друга. А когда ты лишена эмоций, тебе ничего не стоит высказать голую правду, Фуюки.

Теперь я понял, почему у духов после слез идет всегда смерть. Это тоже часть человека.

Я вспомнил её тёмный силуэт в клубе, у окна, с книгой в руках. Это место, возможно, стало для тебя домом, тем убежищем, которое ты хотела создать вместе со мной. Но… Я отказал тебе.

Я взглянул на листок в своей дрожащей руке. Заявку в литературный клуб. Это часть мира, что досталась мне по умолчанию. А в другой руке бесновались, сталкиваясь друг с другом, три разноцветных шарика. А это… последний остаток связи с моим реальным миром. То, чего здесь не существует, что я принес с собой.

Я задумывался об этом и раньше. Как ни посмотри, этот мир — воплощённый идеал. Чистый воздух, кристально чистое небо. Искренние улыбки на лицах простых людей. Возможно, это обитель Небытия, но оно выглядит нетронутым, прекрасным. Оно выглядит именно так, как я мечтаю видеть свой мир. Мне хочется забыть о битвах, о потерях, просто собраться со всеми и провести время как друзья.

А в моей реальности всё… катится под откос. Никто не знает, сможем ли мы это остановить. Оттуда ушли многие дорогие мне люди, и некоторых я уже не верну. Но здесь они есть…

Бусунки и литературный клуб… Звучит как выбор. Но выбор для кого? Для меня?

Кем я был? Скептиком от рождения, что отказывался верить во всю эту мистику? Похоже на то… Но кем я стал? С виду — обычный старшеклассник, всем своим видом показывающий, что хочет лишь учиться и чего-то добиться. Но на деле… Я сражался с сущностями из иных миров, терял и воссоздавал связи, бросал вызов чуть ли не божествам. А в итоге превратился в воплощение существа, рождённого из отчаяния главной героини всех этих авантюр.

Неужели это и есть моя роль в том мире?

— Да, именно так, — прозвучал знакомый голос, копирующий мой, но грубый, будто пропущенный через измельчитель. Я поднял голову и по ту сторону клубного стола увидел… самого себя. — И ты выбрал эту роль сам.

«Я» поднялся со стула, который громко скрипнул в тишине, и сделал несколько неспешных шагов в сторону.

— Я обращаюсь именно к тебе. Не смей молчать, это важные вопросы. — «Я» подошёл вплотную к столу, упершись в него костяшками пальцев. — Ты готов? Тогда первый вопрос. Неужели ты действительно был там несчастен? Наверное, самый интересный вопрос. — «Я» медленно обошёл стол, его тень нависла надо мной, холодная и давящая. — Давай, подумай. А затем скажи это вслух. Мы оба понимаем, что ты стал невольным заложником собственного рационализма. Ты испытывал раздражение при одном лишь виде этой странной девушки Рэй. Ты отказывался верить в байки Рэна, а после и самой Фуюки. Но ты остался. Так почему же, Макото?

Стены поплыли, и комнату залил ослепительный солнечный свет. Вокруг меня был уже не пустой литературный клуб, а наша настоящая, привычная берлога — клуб оккультизма, заваленный привычными вещами.

— Ты, сам того не желая признать, включился в эту игру. Почему же, общаясь с Рэном, с тем самым духом, которого так искала Рэй, ты скрывал это? «Он попросил» — это лишь жалкая отмазка. Тебе самому было до чертиков интересно копаться в этой мистике, но ты отрицал это, врал самому себе. Ты уходил из команды, но не проходило и недели, как ты возвращался. Почему? Тебя не искала Рэй, никто другой не заставлял тебя вернуться. Ты сам этого желал. Ты хотел — и ты это сделал. Но ты продолжал ныть, жалеть о СВОЁМ же выборе. Ты называл Рэй диктаторшей, но сам, по своей же воле, стал её орудием. Девочка-то она простая, несмотря на то, что является матерью плода иной природы. Но ты, ты выбрал быть с ней. Ты сам избрал путь следования за ней. Ты хотел остаться и продолжать копаться в этом. Даже когда всё усугубилось до предела — ты этого желал.

Я… Неужели я и вправду так думал?

— Теперь второй вопрос… Что тебе это приносило — удовольствие или боль? Пожалуй, моя любимая часть, — усмехнулся «я».

В следующий миг я уже стоял под падающим снегом, в том самом парке, на заснеженном холме. Холодный ветер бил в лицо.

— В чём-то я даже могу согласиться. Обычному старшекласснику всё это приносило бы лишь боль и мучения. Но ты… ты шёл вперёд до самого конца, ликуя от каждой, даже самой малой победы. Именно ты рылся во всех загадках, ломал себе голову над каждой теорией. — «Я» приблизился ко мне вплотную, его дыхание стало видно на морозном воздухе. — Но… Тогда почему ты решил выбираться отсюда? Получив шанс после смерти не начинать с нуля, а продолжить с того же дня, ты лишь поменял тактику, но не цель. Ты твердил, что этот мир — желанная утопия, но изо всех сил стремился уйти. Почему? Ты мог остаться здесь, где есть каждый твой друг, даже Рэй в лице девочки Сэйки. Но ты рвёшься прочь.

Вокруг воцарился абсолютный мрак, поглотивший парк, снег, небо. Остались лишь я и «Я».

— Ты сердцем выбираешь не подобия. Не Харуто — парня, созданного для нелепых ситуаций, жизнь которого — сплошной фарс. Не Кента — тупоголового, но доброго качка. Не Саюри — просто застенчивую, ничем не примечательную девочку. Ты выбираешь иное. Своё. В своём мире ты сумел сорвать с них маски, увидеть их настоящих. Они доверились тебе, открыли свои тайны. И теперь ты выбираешь именно их. Ты любишь свой мир, ты любишь Рэй, несмотря на то, что она — воплощение Идзанами и стала матерью самой Смерти в лице Небытия. Ты любишь каждого из своих друзей. Ты любил свой путь от самого начала и до горького конца.

«Я» зашагал вокруг меня, описывая медленные, угрожающие круги.

— Но есть одна истина — ты не герой. Как, впрочем, и все остальные. Поэтому отбрось и ты свою маску, Макото. Хватит притворяться тем добрым рационалистом, что жаждет лишь тихой жизни. Ты хочешь её, но я-то знаю, на что ты способен ради неё. Я знаю твою жестокость. Я знаю твоё стремление. Ты создан, чтобы Созидать. Ты создан, чтобы выковать себе новый мир и вырваться из цепких лап Небытия.

Внезапно «Я» нанес мощный удар ногой мне прямо в грудь. Я с силой рухнул на спину, и тут же он надавил своей стопой на мою грудную клетку, с хрустом.

— Давай, отвечай! Неужели тебе в самом деле нравилось всё, что устроила Рэй? Тебе нравилось сражаться? Идти вперёд, чтобы отомстить за мир и за все жертвы на этом пути?! — «Я» надавил сильнее, выжимая из меня воздух. — ОТВЕЧАЙ!

Я схватился за его ногу и изо всех сил стал сжимать её, пытаясь оторвать от своей груди. Мускулы на руках вздулись от напряжения.

— Д-да… — сдавленно, сквозь стиснутые зубы, вырвалось у меня. — Мне нравилось… чувствовать, что я могу что-то изменить! Мне нравилось, что мы вместе разгадывали тайны и побеждали! Это… Чувство, где загадки были на каждом шагу, было невероятно интересно. Это был ужас, это была боль, но это был и единственный путь к тому, чтобы всех спасти! Мне хотелось идти дальше… До самого конца… — я уже поднялся на локтях. — Зачем… Зачем спрашивать то, на что ответ… ОЧЕВИДЕН!

Я резко махнул ногой, пытаясь ударить своего двойника, но «Я» мгновенно рассыпался на мириады зелёных частиц. Они завихрились в воздухе и плотным потоком устремились к моей руке, сомкнувшись на запястье в виде целого и невредимого браслета — подарка Момо.

Только круглый идиот станет говорить на это «нет»! Духи, магия, временные парадоксы, иные миры — мне хватило бы и одного Рэна, но я окунулся с головой сразу во всё это.

Да, мы смотрели смерти в глаза. Всегда смотрели. Но был бы я в её команде или нет — это всё равно случилось бы. Если бы не Рэй породила Небытие, это сделал бы кто-то другой! Кто я такой, чтобы трусить? Нет. Я хотел идти вперёд. Я хотел всё это завершить и победить. Мы все этого хотели.

Спроси кого угодно, в любой момент, готов ли я спасать мир и друзей ценой чужой или собственной жизни? Что я готов отдать, чтобы снова посмотреть в те зелёные глаза, потрепать по голове свою маленькую сестрёнку? Я отвечу кратко и навсегда:

Я сделаю это. Я сделаю всё что угодно.

«Ты принял свою судьбу, Макото Инудзука. Так иди же по новому пути — пути Созидания, дарованному тебе Идзанаги», — прозвучал всепроникающий голос извне.

В ту же секунду в моей правой руке материализовалась длинная, сияющая бело-золотым светом катана. Её лезвие с низким гулом окружали яростные, быстрые молнии.

«Помни, второго шанса уже не будет. Да пребудет с тобой — Амэ-но Охабари».

***

В уши ударил стук сердца. Глухой, двойной удар, будто в груди бились два разных мотора, выбиваясь из ритма друг друга. Я открыл глаза. Нависающие обломки были те же, давящий вес — тот же. Но я видел. Через оба глаза. Левый, залитый кровью еще мгновение назад, теперь был чист, и зрение стало каким-то неестественно острым, выхватывая каждую трещину на бетоне, каждую пылинку, кружащуюся в воздухе.

Я уперся локтями в холодные осколки плит, с силой оттолкнув их, и поднял взгляд. На Человека. Он бесновался неподалеку, его силуэт, искаженный яростью, выписывал в воздухе резкие, рваные траектории. И вокруг… останки. Тени невинных, разорванные в клочья в его слепой ярости, в его безуспешной попытке докопаться до меня. Они были немым укором, топливом для той решимости, что пульсировала в моих висках в такт двойному сердцебиению.

Теперь… Этому пришел конец.

Я поднялся на ноги. Мышцы слушались без дрожи, без протеста, будто наполненные новой, незнакомой силой. Пальцы сами нашли рукояти моих саи, холодный и привычный металл. И в этот миг пространство вокруг оружия затрепетало. Из ничего, из самой пустоты, родились те самые зеленые частицы — сонм светящихся искр. Они вихрем облепили клинки, поглотили их, и на мгновение в ладонях осталось лишь сияющее пламя.

Когда свет угас, в моих руках лежала не привычная сталь, а та самая бело-золотая катана из глубин моего сознания. Ее лезвие дышало сокрытой мощью, и по нему, с тихим шипением, пробегали всполохи молний. Взгляд скользнул на запястье. Там, неуклюже болтаясь, висел разноцветный браслет — кричаще чужеродный элемент в этой новой реальности. Я резким, почти отрывистым движением засунул его под рукав, спрятав от посторонних глаз и от самого себя. Нарукавник плотно прижал ткань, скрыв яркие краски. Теперь можно было идти.

Я обнажил свой клинок, прокрутив его в руке. Завораживающий узор бело-золотого металла слился со всполохом молний, рождая призрачное свечение. Стальные саи с глухим лязгом отлетели в сторону — эти игрушки мне больше не пригодятся. Слова о том, что второго шанса не будет, эхом отозвались в сознании, обретая леденящую тяжесть. Значит, это финал. Настоящий. Больше не будет бесконечных перезапусков, не будет спасительного утра десятого февраля. Либо он… либо я.

Думаю, что я справлюсь…

В этот момент Человек наконец обернул свой большой, бездушный глаз на меня, с скрипnym поворотом массивного тела, от которого содрогнулась земля.

— Жив, значит, — пророкотал его многослойный голос, в котором смешались хрипы и металл.

— Похоже на то, — усмехнулся я, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я сам удивился, не поверишь, Фуюки.

Я сделал шаг вперед, лезвие катаны испустило низкий, грозовой гул.

— Я желал тебя спасти. Искал способ не убивать, а вытащить тебя из этой оболочки, найти путь вернуться вместе… но… — я сжал рукоять так, что кости побелели. — Этому не бывать. Я устал биться в эту стену. Ты прости, Фуюки…

Я поднял клинок, целясь в сияющую ядро Человека.

— Мне придется тебя убить, чтобы спасти своих друзей.

Слова еще висели в воздухе, когда я с диким криком, в котором выплеснулась вся накопленная боль и ярость, ринулся в атаку. Земля уходила из-под ног, ветер свистел в ушах. Человек встретил меня шквалом ледяных осколков, вырывавшихся из его тела. Но теперь я видел их траекторию с сверхъестественной ясностью. Молниеносным боковым смещением я ушел от первого, вторым, парировал третьий ударом катаны. Лезвие, окутанное энергией, с чистым звоном рассекало лед, не оставляя и царапины на его поверхности.

Я впрыгнул на груду обломков, используя её как трамплин, и в следующий миг увидел, как в меня летит огромная ледяная глыба — сгущенная метель, собранная в кулак Человека. Я не стал уворачиваться. Вместо этого я встретил её, подняв катану двумя руками. Удар был чудовищным, он отозвался оглушительным грохотом и ледяной дрожью, побежавшей по моим рукам до самых плеч. Но клинок выдержал, молнии на его лезвии яростно вспыхнули, раскалывая лёд.

В момент, когда Человек, удивлённый моим сопротивлением, попытался отдернуть свою ледяную конечность, я сделал отчаянный рывок вперёд и зацепился свободной рукой за шершавую поверхность его оружия. Используя инерцию его же движения, меня выбросило в воздух, прямо над его гигантским телом. Я завис на мгновение, увидев внизу сияющий зелёный глаз, полный ненависти и непонимания.

Я замахнулся катаной, вобрав в лёгкие весь воздух.

— Прощай!

Клинок, ведомый всей моей яростью и отчаянием, обрушился вниз. Человек инстинктивно выставил другую руку — массивную конечность, сотканную из тьмы и льда. Моя катана рассекла её, как масло. Не было ни крови, ни чёрной жижи — лишь ослепительный жёлтый свет хлынул из раны, слепя и обжигая. Я не остановился. Собравшись, я с воинственным криком вонзил клинок прямо в центр зелёного глаза.

Человек завопил — звук, от которого задрожала сама реальность. Но я, сжимая рукоять до хруста в костяшках, продолжал давить. Я чувствовал, как лезвие проходит сквозь плоть, искажённую магией, как оно разрывает саму суть этого существа. И тогда, вместе с потоками света, в меня ударил кроваво-алый поток энергии — последний выдох Человека. Меня отбросило назад, но в последнем усилии я, падая, метнул катану, как копьё, прямо в его грудь, в ту самую ядро, что пульсировала под обломками реальности.

Тело Чудовища начало распадаться. Не взрыв, а тихий, жуткий распад на мириады светящихся частиц и клочья тьмы. Я рухнул на землю рядом, едва удерживаясь на ногах, и смотрел, как исчезает «Есмь Человек». А когда свет рассеялся, я увидел её.

На острие моего клинка, воткнутого в землю, лежала Фуюки. Она была на спине, её полуоткрытые глаза смотрели в задымлённое небо. Лезвие пронзило её грудь.

— Ты… Смог победить, — выдохнула она, и голос её был едва слышен, сдавленный болью. — Хочешь убить… тебе надо ударить…

— Я знаю, куда надо бить, Фуюки, — мой собственный голос прозвучал чужим, пустым.

Я вытащил клинок из земли и, не глядя ей в глаза, вонзил его вновь. Чуть левее. Мимо человеческого сердца. Точный, безжалостный удар мастера. Фуюки вздрогнула и затихла. Дыхание оборвалось.

— Прости. Так надо было…

Дрожь прошла по всему моему телу, когда я вытаскивал окровавленный клинок. Всего лишь пару секунд — и адская боль разорвала мою голову изнутри. Крича, я рухнул на колени, но мучения продлились недолго. Сознание быстро отключилось, поглотив всё.

***

Интересно, почему есть целых три цвета яблок?..

— Харуто, я, пожалуй, пойду, — тихо улыбнулась Саюри, поднимаясь с пластикового стула.

— Хорошо! — я постарался ответить с той же лёгкостью. — Если что, на связи!

Девушка уже почти вышла из палаты, занеся ногу за порог, но вдруг остановилась и обернулась.

— Спасибо, что сидишь тут с ним целыми днями, — в её улыбке была неподдельная теплота. — Обещаю, мы найдём что-нибудь по Небытию вместе с Кентой!

— Мне не сложно… — я мягко улыбнулся в ответ и, поймав на столе жёлтое яблоко, бросил его ей. — Перекусишь в дороге!

Она ловко поймала фрукт, кивнула и наконец скрылась за дверью. Я же снова уткнулся в экран телефона, доедая уже почти целый пакет яблок, как вдруг мое внимание привлёк назойливый, учащающийся писк. Аппаратура вокруг койки моего друга Макото подавала сигналы всё быстрее и быстрее.

Что происходит?

Я немедленно поднялся с дивана и подошёл к койке. Монитор, показывающий его пульс, демонстрировал стремительный рост: сто двадцать, сто тридцать… Я замер в нерешительности, дуная, не позвать ли врача, но следующая картина заставила меня отшатнуться и чуть не упасть.

Макото резко, рывком поднял верхнюю часть тела с койки, оборвав множество проводов, идущих от датчиков. Его грудь судорожно вздымалась, он дышал так тяжело, словно только что пробежал марафон.

— М-Макото? — я остолбенел, но быстро пришёл в себя. — ВРАЧА! БЫСТРЕЕ! — заорал я во всё горло, выскакивая в коридор.

— Х…Х…Харуто? — с трудом, сипло произнёс он, его глаза медленно моргали, пытаясь сфокусироваться.

Я бросился обратно, чтобы поддержать его, и как раз в палату вбежал мужчина в белом халате, а следом за ним — запыхавшаяся Саюри.

— Он проснулся? — стремительно подходя к парню, спросил врач. — Это же чудо… — прошептал он, наблюдая, как Макото пытается прийти в себя. — Отойдите, надо всё подключить обратно! Он сейчас может потерять сознание от перегрузки!

Я отступил к Саюри, и мы, затаив дыхание, наблюдали, как к доктору присоединились ещё несколько медперсонала. Пока моё сердце бешено колотилось в груди, дверь в палату с силой распахнулась. Расталкивая нас с Саюри, к койке промчалась девушка с длинными тёмно-каштановыми волосами, в развевающемся чёрном пальто.

— О боже… — это был сдавленный, разбитый шёпот. Она рухнула на колени у изголовья койки.

— Девушка, отойдите! — рявкнул на неё старший врач.

Но я не мог отвести от неё глаз. Пока она смотрела на Макото, я видел только её профиль. И вот она медленно повернулась, заставив меня ахнуть. Из её бездонных зелёных глаз по бледным щекам текли слёзы. Она достала из кармана очки в тонкой оправе и дрожащими руками надела их.

— Харуто… — тихо, почти беззвучно, сказала она.

— Рэй?.. — выдохнул я, не веря собственным глазам.