Монолог твоей души

Арка 12,

Отсчет Судного дня. Финал

18 февраля 2009 год. Хида-Фуракава. Префектура Гифу.

В маленькой раменной было тесно и душно от пара, поднимающегося от котлов. Пахло крепким бульоном, соевым соусом и влажной шерстью — посетители с улицы принесли на одежде свежий запах снега.

— Слышали, недавно ещё одна лавка закрылась? — расстроенно сказал мужчина, сидевший рядом со мной на табурете, обращаясь к старику за прилавком. — Третья уже по счёту, да? Та, что сувениры продавала.

Старик лишь тяжело вздохнул, начиная протирать уже и так сияющую столешницу.

— Сейчас такое время. Спроса нет, что ж поделать. — Он махнул тряпкой в сторону окна, за которым медленно оседал крупный, мокрый снег. — Но это всё же лучше, чем сейчас в Такаяме. Слышал, там тумана море, и холод собачий! Вроде вот, горы проехать — и ты там, но какая разница, а?

Я невольно подавилась лапшой. Горячий бульон попал не в то горло, вызвав приступ кашля. Сердце ёкнуло и забилось чаще, будто пытаясь вырваться из груди.

— Эй, ты как? В порядке? — мужик участливо постучал меня по спине своей грубой ладонью. — Куда спешишь так, девочка? — усмехнувшись, добавил он.

— Д-да, хватит. Уже всё хорошо, — кивнула я, с силой сглатывая и протирая рот рукавом школьной формы. Голос прозвучал хрипло.

— Кстати, Тоно, ты же как раз с Такаямы, да? — не унимался сосед, поворачиваясь ко мне. — Я не был там давно, серьёзно в городе такой бардак?

Во рту пересохло. Я уставилась в полу съеденную тарелку, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Был…, но сейчас… Я не знаю, что там. — произнесла я чуть слышно, делая вид, что роюсь в сумке.

Быстро доев уже почти остывшую лапшу, я оставила тарелку, забрала свою школьную сумку и собралась уходить.

— Ты же после учёбы выйдешь сегодня на работу? — окликнул меня дед. В его голосе сквозила усталость. — Пятница, тяжёлый день. Один не справлюсь.

— Конечно, — выдавила я натянутую улыбку и, не оборачиваясь, покинула ремённую.

Дверь захлопнулась, и в лицо сразу ударили острые, колючие хлопья снега. Я аж закашлялась, натягивая шарф по самый нос, и быстрым шагом пошла в сторону школы, подняв воротник пальто. Холодный ветер пробирался под одежду, но внутри было ещё холоднее.

Напомнили о Такаяме… и теперь сердце сжимается в комок. Слышала, что там снова всё началось, что город снова весь в тумане, том самом, неестественном и густом.

Я с силой тряхнула головой, сбрасывая с волос снег.

Ладно. Уже не важно. Они смогут разобраться и без меня.

Журчание речушки, что я проходила мимо каждое утро, заставило меня замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться. Почему-то именно этот звук — монотонный, успокаивающий гул воды, бегущей меж замшелых камней, — был способен хоть ненадолго усмирить рой мыслей в голове. Хотя… облегчение всегда было мимолётным, как вот этот снег, тающий на ладони. Я ушла уже давно, даже очень, но до сих пор не могу найти себе места…

В Хиде я изо всех сил старалась делать то, что у меня всегда получалось, — создавать новое «я». Начать с чистого листа, отряхнув с ног прах старой жизни. Но… раньше это было игрой, а теперь стало необходимостью. И как же невыносимо сложно это теперь давалось. Ничто не помогало — ни новая школа с её безразличными одноклассниками, ни тихие, почти пустынные улочки, засыпаемые снегом, ни даже то, что я решила почти не оставаться наедине с собой, заткнув внутреннюю тишину подработкой в раменной. Да, это хоть как-то помогало, днём… Но ночью я всё равно оставалась одна со стенами и потолком, и эта тишина давала полный простор для воспоминаний, которые накатывали с такой силой, что хотелось кричать. Я даже всерьёз задумывалась устроиться на ночную смену в какой-нибудь комбини — лишь бы не оставаться одной в эти часы. Но, чёрт, до совершеннолетия ещё целых два года, и мне вежливо, но твёрдо отказывали.

Старшая школа Ёсики находилась на небольшом, но коварном холме. Каждое божье утро, в предрассветных потемках, когда снег хрустел на замёрзшей земле, этот подъём становился настоящей мукой. Лёгкие разрывались на части от колючего воздуха, ноги горели. Но… это хоть какая-то, пусть и недобрая, дисциплина. Физический труд, который держал в тонусе и не давал раскиснуть окончательно. Наверное… По крайней мере, я пыталась в это верить, заставляя себя делать очередной шаг вверх, навстречу еще одному дню притворства.

— Рэй! — окликнул меня навязчивый, слишком знакомый голос позади.

Я замерла на месте, словно вкопанная. Плечи сами по себе напряглись. Медленно, с неохотой, я обернулась.

Передо мной был Даичи Ито, мой одноклассник, который с дурацким упорством пытался ко мне подкатывать с самых первых дней обучения два года назад. Считала ли я его заменой? Заблудшей овцой, что должна занять пустоту, оставленную Макото? Или, может, я видела в нем нового Харуто — таким же настырным клоуном?

Нет, конечно нет!

Этот Даичи был просто надоедливой мухой, которую я терпеть не могла.

— А я тебя у раменной ждал! — он, запыхавшись, догнал меня, его лицо расплылось в улыбке, которая отнюдь не казалась искренней. — Быстро же ты покушала сегодня.

— Я тебя не просила меня ждать, — холодно отрезала я. — И не разрешала называть меня по имени. Будь добр не переходить границы дозволенного.

Я тяжело выдохнула, белый пар от дыхания резко вырвался на морозный воздух, и, развернувшись, снова пошла вверх по склону, к темнеющим воротам школы, что виднелись впереди.

— Да, прости, Тоно… Я просто перепутал! — он с натужным, смущенным смешком засеменил рядом, пытаясь попасть в мой шаг. — Слушай, а ты неплохо выглядишь сегодня. Куда-то собралась после школы?

Это была последняя капля. Терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло. Я резко развернулась, и всей силой, какая была в моей отточенной в боях руке, отвесила ему пощечину. Громкий, сочный шлепок разорвал утреннюю тишину, заставив пару пролетающих ворон взметнуться в небо с тревожным карканьем.

— Сколько раз я тебе говорила… — мой голос прозвучал низко и опасно, но последующие слова я выкрикнула уже почти на истерике, вкладывая в них всю накопившуюся ярость и боль. — …ОТВАЛИ УЖЕ ОТ МЕНЯ!

Я не стала смотреть на его глупое, онемевшее от шока лицо. Развернувшись на каблуках, я быстрым, почти беговым шагом направилась к школе, потирая загоревшуюся от удара ладонь. В ушах звенело, а внутри всё сжималось в один тугой, болезненный комок.

Достал. Меня всё уже достало! По самое горло.

Зайдя в школу, я с откровенным пренебрежением забила на сменку и, протёрла подошвы об грязный входной коврик, пошла прямо по коридору в класс. Убьёт меня учитель за уличную обувь или нет — мне было без разницы. Сегодняшнее утро и так уже было испорчено.

Дверь в класс «12-Б» оказалась открыта настежь, словно кто-то поторопился и забыл её закрыть. Перед тем как зайти, я на мгновение замерла в проёме и быстрым, оценивающим взглядом заглянула внутрь. Увидев, что людей ещё мало — всего пара человек копошилась у доски, — я, опустив голову, быстро прошла к своему месту. Видимо, судьба явно не была моей союзницей, раз за всю старшую школу мне приходилось сидеть там же, где и там — на последней парте у окна. Та же позиция, тот же вид, те же четыре стены, что и в другом месте, в другом времени.

Я сбросила пальто на спинку стула, и оно тяжело обвисло, словно сдаваясь. Устроившись, я упёрлась лбом в холодное стекло окна. Улицы Хиды начинали блестеть под косыми лучами восходящего солнца, слепя глаза. Глупая, бесполезная красота. Почему нельзя было сдвинуть начало этих проклятых уроков хоть на час позже, чтобы я могла добираться сюда не в этой зимней, давящей темноте?

— Тоно, ты пришла! — К моей парте подлетела, а не подошла, девушка с короткими светло-русыми волосами, упав на стул напротив. — Заходила вчера к тебе, на работу имею в виду. Не видела тебя, что-то случилось?

Её карие глаза смотрели на меня с неподдельным любопытством. Я почувствовала, как натягиваю на лицо привычную, слабую маску улыбки.

— А, это… У меня дома там проблемы были, с сантехникой. Вместе с соседкой разбирались, — голос прозвучал ровно, слишком ровно для такой спонтанной лжи. Я уставилась на прядь её волос, упавшую на лоб, лишь бы не встречаться с её взглядом.

— Беда-беда, — поцокала языком Накамура, разворачиваясь на стуле так, что он жалобно заскрипел. — У меня же папа во всём этом шарит, позвонила бы!

— У меня нет мобильника, — парировала я, начиная рыться в сумке, чтобы занять руки.

— А, точно… — она криво улыбнулась и почесала затылок, словно пойманная на мелкой оплошности. — Кстати, ты так и не сказала, почему ты его просто сломала?

— Без него лучше, — мягко выдохнула я, ощущая, как в висках нарастает знакомое напряжение. Я потянулась за учебником, делая вид, что это самый важный предмет в мире.

— «Без него лучше», «Так надо было», «Не люблю их», что там ещё было… — Накамура закатила глаза, с насмешкой цитируя весь мой арсенал отговорок. — А, да! «Я его случайно в реку уронила».

Внутри всё съёжилось. — Да какая разница в общем-то… — я закрыла молнию на сумке с чуть большим усилием, чем было нужно. Затем подняла на неё взгляд, прямой и безразличный. — Я же не спрашиваю тебя, зачем ты встречаешься сразу с тремя парнями, Накамура?

Эффект был мгновенным. Её щёки залились густым румянцем.

— Э-э-э… Ладно, твоя взяла, — засмущалась она, резко развернувшись к своему столу с таким видом, будто её заинтересовала каждая трещинка на столешнице.

Я снова осталась одна. Тишина после её ухода была сладкой.

Под ровный, монотонный бубнеж учителя математики я продолжала смотреть в окно, отдавшись течению своих мыслей. Хоть между Хидой и Такаямой — всего ничего, какие-то жалкие километры, это место дышало иначе. Да, сюда тоже накатывали волны туристов, но их гомон казался приглушённым, словно доносящимся из-под толстого слоя снега. Здесь была своя, особая тишина, пропитанная запахом старых деревянных домов и холодного горного воздуха.

Я не соврала насчёт мобильника. Я избавилась от него почти сразу, как только пересекла невидимую границу Такаямы. Выбросила в мусорный бак на заправке, почувствовав странное, щемящее освобождение, будто обрезала последнюю нить, что могла бы потянуть меня назад. А мама… Она исправно приезжала ко мне, и каждый раз она слышит от меня одно и то же — боль, тревогу и обещание молчать. Сам факт, что я всё ещё здесь, в относительном покое, говорил, что своё слово она держит.

Мама как только не пыталась меня подбодрить… Вот недавно, в очередной её визит, сидя за чашкой чая на моей крохотной кухне, она взяла мою руку в свои и сказала: «Ты же помнишь, что меня зовут Сэйка? Это имя, бывает, переводят как „удача“. Твоя мама — удача. Значит, она рано или поздно достигнет и тебя». Она произнесла это с такой надеждой, что я лишь кинула, не в силах омрачить её веру.

Но сейчас, глядя на медленно тающий снег за окном, я думала лишь об одном. Удача… Неужели она действительно думает, что мне нужна именно удача? Не простая случайность, не слепой жребий, а что-то настоящее, выстраданное и выкованное? То, что нельзя перевести одним иероглифом?

Уроки прошли словно мимо меня, оставив в памяти лишь размытые пятна чужих голосов и меловой пыли. Я даже не успела заметить, как за окном солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая вершины далёких острых гор в багрянец. Меня никто не ждал. Одноклассники стремительно покидали класс, их торопливые шаги отчётливо скрипели по старым половицам. Может показаться, что я жалею, что меня никто не ждёт… Это смотря как посмотреть. Мне тут никто не нужен. Совсем никто. Но… будь здесь он…

Я опустила голову и принялась яростно трясти ею, словно могла физически отогнать навязчивый силуэт, проступивший в сознании. Я сама сделала этот выбор. Сама.

И вот я заметила кое-какую деталь. Холм, который по утрам вызывал лишь раздражение и усталость, после уроков… ощущался иначе. Идя по нему сейчас, вниз, без необходимости куда-то спешить и бороться с тяжестью в ногах, я чувствовала себя легче. Не в физическом смысле, а как-то иначе. Поймав себя на этом, я на секунду задержалась на ледяной заплате на тропинке и решила проскользить по ней, оттолкнувшись. Чуть не полетела вперёд, едва удержав равновесие, но… на моём лице вдруг появилась улыбка. Мимолётная и неуверенная, но самая что ни на есть настоящая.

Идя мимо речки, где вдалеке уже виднелась моя цель — раменная, — я вновь остановилась. На этот раз не для того, чтобы послушать успокаивающий лепет воды или разглядывать ярко-красные опоры моста, ведущего на другую сторону. Мимо меня, громко смеясь, прошёл парень — мой ровесник или чуть младше. На его плечах восседала маленькая девочка, которая счастливо тянула его за волосы, словно поводьями, управляя живым скакуном.

— Момо… — невольно вырвалось у меня вслух, и я тут же резко обернулась, будто за мной могли подслушать.

Я была уверена… Почти уверена, что Момо уже вышла из комы. Макото… он точно что-то сделал. Он не мог не сделать.

Эти тёмные мысли отступили, едва я переступила порог тёплой, наполненной ароматами раменной. Воздух был густым от пара и запахов бульона. Людей уже было предостаточно, но старик за прилавком не унывал, подпевая себе под нос какую-то старую, безыскусную мелодию.

— Ай, какая молодец, Тоно, — его лицо расплылось в искренней, морщинистой улыбке, когда я прошла позади него к подсобке. — Всё-таки пришла!

— Я же пообещала, — ответила я, на мгновение встретившись с ним взглядом. — Тем более, не могла же я вас оставить одного в такой сложный день.

— Вот ты всегда такая мрачная ходишь, а в душе… душка просто! — добавил он, протягивая мне потрепанный, но чистый фартук. — Помоешь посуду, а после приготовишь ингредиенты? Я лапшой и заправкой займусь!

— Хорошо, — просто кивнула я, завязывая фартук поверх школьной матроски, и погрузила руки в горячую, мыльную воду, находя в этой монотонной работе странное, временное успокоение.

Кожа на руках неприятно кололась и пощипывала от обжигающе горячей воды и едкого моющего средства. Никто не любил такое занятие. Если уж и была грязная посуда, я никогда не копила её, стараясь вымыть сразу. Но сейчас это долгое, методичное движение губкой по керамике растворяло мой разум, и я была ему почти благодарна. В голове действительно воцарилась пустота — тягучая, почти осязаемая. Не было ни прошлого, ни будущего. Лишь то, что я видела перед собой: глубокая миска, дешёвая жёсткая губка, мыльная пена, уносящая в слив остатки чужой трапезы.

Страшнее всего было мыть ножи. Длинные, острые поварские ножи… я на всякий случай убрала их все из своей новой квартиры. Выбросила. Никто не знал, какая тёмная мысль могла вновь заползти в мою голову в тишине. Макото не было рядом. Никто не смог бы меня остановить, если бы я вдруг… решилась.

В один из моментов я даже не заметила, как залипла на булькающую воду в огромном котле на плите. Стояла рядом как зомби, наблюдая, как яйца безостановочно кружатся в бурлящем кипятке, белые скорлупки стучат друг о друга — безмолвный танец в кипящей воде.

— Тоно! — крик старика вырвал меня из этого странного транса. — Яички готовы, мне они нужны!

— Д-да… сейчас… Секунду…

Я механически опустила шумовку, подцепила одно яйцо и, перекатив его на ладонь, быстро перебрала пальцами, чтобы не обжечься. Оно было обжигающе горячим, почти невыносимым, и это ощущение наконец-то полностью вернуло меня в реальность.

— Кидай! — старик поднял руку в прочной кухонной рукавице, принимая бейсбольную стойку.

Я послушалась, и яйцо по пологой дуге прилетело ему прямиком в ладонь.

— Ю-уху-ху! Вот это подача! Рэй Тоно сегодня в ударе! — засмеялся он, подбрасывая и ловя горячий «мяч».

И я… я тоже не удержалась. Из моих губ вырвался сдавленный, хриплый смешок, больше похожий на выдох, но это был самый искренний звук, который я издала за весь этот долгий день.

День подошел к концу, и я уже мыла последнюю тарелку, механически смывая пену под монотонный гул новостного диктора с маленького телевизора. Время, проведенное здесь, среди знакомых запахов и шума, помогло мне немного расслабиться, притупило остроту мыслей. Но… скоро дорога до дома. А там — снова это давящее одиночество, которое поджидает в тишине пустой квартиры.

— Ты всё ещё по дому тоскуешь? — старик, уже заперший кассу, держал моё пальто и щёлкал ключом в замке подсобки. — Ты пришла ко мне насчёт работы сразу, как только приехала в Хиду, да? За эти два года ты почти не изменилась. Та же гримаса печали каждый день в глазах.

— Я… — я сглотнула комок в гороте, аккуратно укладывая последнюю чистую тарелку в стопку. Они звенели, словно хрустальные колокольчики. — Нет, всё хорошо. Не переживайте вы так.

— Ладно, не буду донимать тебя вопросами. Ведь я для тебя просто старик с прилавка, — он усмехнулся, но в его глазах мелькнула неподдельная грусть. Он разгладил ладонью моё пальто и положил его на чистый прилавок. — Тебя проводить или сама дойдёшь?

— Сама. Спасибо большое.

По пути домой, по тёмным и узким, будто специально сжавшимся от холода улочкам, я заскочила в круглосуточный комбини. Яркий свет ламп болезненно резал глаза после приглушённого освещения раменной. Хорошо, что старик платит мне ежедневно — хоть какая-то стабильность. И покушать дома всегда есть. Если, конечно, можно назвать едой эти полуфабрикаты. У меня не было ни сил, ни желания стоять у плиты, поэтому мой рацион состоял из лапши быстрого приготовления, сдобных булочек и холодных бэнто с заветренными краями. На что-то большее «жаба душила» — мой скромный запас денег таял с пугающей скоростью, а впереди ещё нужно было платить за аренду этой клетки.

Щелчок выключателя в прихожей прозвучал оглушительно громко в абсолютной тишине. Я снова здесь. В этих тёмных, скучных, серых четырёх стенах, которые так и не стали домом. Носки неприятно шуршали, скользя по холодному деревянному полу, пока я брела на кухню. Первым делом — поставить закипать чайник. Этот ритуал был таким же пустым и автоматическим, как и всё остальное.

— Да твою же мать… — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы, пока я безуспешно пыталась вскрыть упаковку с лапшой.

Неужели нельзя было сделать эту проклятую пачку без этого дурацкого внутреннего слоя, который не поддаётся ни пальцам, ни зубам? С грохотом швырнув пластиковый кирпичик на стол, я оставила это занятие до лучших времён и, скинув на пол школьную форму, побрела в ванную. Тело ныло от усталости, будто выжатое.

Сидя на маленьком пластиковом стульчике под тёплыми струями душа, я уставилась на своё отражение в запотевшем зеркале. Капли воды стекали по стеклу, искажая черты.

Какой… тяжёлый взгляд у тебя стал, Рэй. Всегда, сколько я себя помнила, внутри была пустота, холодное и беззвучное место. Но… совсем недавно… смотря в твои глаза, я видела огонёк. Слабый, колеблющийся, но живой.

По щеке, смешиваясь с водой душа, потекла слеза — горькая дань моим же мыслям. Мерзко. Мерзко от самой себя. Вечно убиваюсь по тому, что потеряла. По тому, от чего сама же и убежала. Ничтожество. Слабый, жалкий трус.

Хорошо, что хоть с водными процедурами проблем не возникало. Вода смывала всё — и грязь, и слёзы, оставляя лишь чистое, холодное онемение. И лапшу я таки смогла доесть, хотя чайник за время моих заплывов в мыслях в ванной успел окончательно остыть, и лапша получилась… честно, отвратительной — размокшей и безвкусной.

Лёжа на кровати в кромешной тьме, я вновь, против своей воли, проигрывала в голове кадры из прошлого. Тот самый клуб оккультизма. Их лица. Его голос. Так было всегда. Каждый вечер. Каждая ночь. Я никогда не засыпала без слёз, тихо стекающих на подушку. В полной тишине и одиночестве эти воспоминания накатывали с неумолимой силой, и я была не в силах их контролировать — так же, как не могла остановить это предательское жжение в глазах.

Моё сознание почти окончательно отпустило поводья, погружаясь в пучину забытья, как вдруг… звон колокольчика. Тихий, короткий, словно стеклянный, но он пронзил тишину и заставил меня резко открыть глаза. Я уставилась не в потолок, а на деревянные доски пола и грязный плинтус у стены. Всё тело заныло — я лежала не на мягкой постели, а на жёстком, холодном полу.

Что? Где? Как?

Эти три вопроса, как шипы, вонзились в ошеломлённое сознание, пока я с трудом поднималась на ноги. Лишь оказавшись в полный рост, я сумела осознать, где нахожусь. От этого озарения сердце не просто ёкнуло — оно упало в пропасть. Вокруг простирался знакомый до боли школьный коридор. Деревянные раздвижные двери, таблички возле них. Взгляд сам наткнулся на одну из них: «Клуб Лёгкой Музыки». Я сделала шаг, потом другой, беспомощно повертелась на месте, впитывая каждую деталь. Сомнений не оставалось.

— Тэнсин? — название вырвалось шёпотом, полным неверия и щемящей тоски.

Мир вокруг был монохромным, будто кто-то выжег из него все краски, оставив лишь оттенки серого. Пыль висела в неподвижном воздухе. И лишь один-единственный зелёный свет где-то в дальнем конце коридора, за поворотом, пылал ядовито и неестественно, словно маяк в мире призраков. Как я могла оказаться в своей старой школе? Уму непостижимо… Хотя мой давно уже повреждённый разум был способен на такие жестокие шутки, чтобы заставить меня вновь пройтись по граблям собственной памяти.

Не видя другого пути, я медленно, почти не дыша, пошла на зов того зелёного сияния. Сначала шаги были осторожными, но чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось сердце, и ноги сами понесли меня быстрее, почти переходя в бег. Завернув за угол, я чуть не врезалась в дверь. Рядом висела табличка, испещрённая кривыми, будто выцарапанными ногтем иероглифами: «Клуб фольклора и паранормальных явлений». Но дверь… Дверь была цвета ядовитой люминесцентной зелени, от неё и исходил тот болезненный, гипнотизирующий свет. Он пульсировал едва заметно, словно дверь дышала.

Рука сама потянулась к холодной металлической ручке. Неужели… мне действительно нужно войти?

Я сипло выдохнула, сжала кулаки и резким, почти яростным движением раздвинула дверь. Та с оглушительным грохотом ударилась о ограничитель, высекая из тьмы сноп ядовито-зелёных искр. Сделав шаг внутрь, я услышала, как позади меня дверь с глухим стуком сама захлопнулась, словно прусская ловушка, намертво отрезав путь к отступлению.

И тогда я увидела. Спустя столько времени… я снова была дома.

Воздух стоял неподвижный и пыльный, пахнущий старой бумагой и воспоминаниями. Те самые полупустые полки, на которые мы так и не успели ничего поставить, если не считать пары потрёпанных странных фолиантов, что вечно читал Рэн. Длинный стол, на котором лежала доска для игры в Го с незаконченной партией — Макото всегда был инициатором этих баталий, но после себя никогда ничего не убирал. Те самые семь стульев, на которых когда-то собиралось наше странное братство. И компьютерный стол с древним монитором, который Макото с таким трудом для нас выбил.

Но эту горькую ностальгию разрезало, как ножом, неестественное зрелище за окном. Не привычный городской пейзаж, а почти космическая пустошь, усеянная мириадами мерцающих зелёных звёзд, чей холодный, призрачный свет отбрасывал в комнату жутковатые тени. Меня сковывала не только гнетущая тишина, но и это инопланетное небо.

Вдруг на мои плечи мягко, но неумолимо опустились две ледяные руки. Холодок, живой и цепкий, мгновенно пробежал по всему позвоночнику.

— При-и-ивеееет… — протянул голос. Он был похож на женский, но словно соткан из десятков других, наложенных друг на друга, и звучал так, будто доносился из испорченного старинного радио. — Приятно, да? Не торопись… можешь насладиться видом.

Сзади раздался скрип — точь-в-точь как звук дерева, трущегося о дерево, — а затем на меня сильно надавили, усаживая на ближайший стул. В тот же миг мимо, бесшумно скользя по полу, прошла девушка. Короткие тёмно-каштановые волосы, белая матроска с алыми лампасами и манжетами… От всей её фигуры исходило то самое фосфоресцирующее зелёное сияние. Когда она подошла к окну и встала вполоборота, я увидела очки в зелёной оправе и яркие, ядовито-зелёные глаза, горящие нечеловеческим светом. Это была я. Я самой себя из тех лет, когда ещё училась в Тэнсин.

Значит, это Оно…

— Идзанами… — прошипела я сквозь стиснутые зубы, впиваясь в Неё взглядом, полным ненависти и ужаса.

— Так официально? — Она склонила голову, и её губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Я думала, ты по своему же имени обратишься… или хотя бы Небытие. Удивлена, что запомнила. — Оно подцепило ногой стул на колёсиках, плавно подкатило его к себе и опустилось, изящно закинув ногу на ногу. Подперев голову рукой, Идзанами уставилась на меня своим бездонным взглядом. — Добро пожаловать в мою комнату! Она находится… между. Между бытием и небытием. Её не существует ни для кого. А для нас… она есть. Тебе здесь ничего не угрожает, Рэй Тоно.

— Чт… Что тебе надо? — я отвела взгляд, пытаясь спрятаться от этого зелёного сияния, в то время как в голове проносились обрывки нашей прошлой встречи. — Ты — не я. Я тебе это уже сказала. Ты — часть меня, и всё. Я когда-то была похожа на тебя, но… давно уже нет.

— Ты никогда не вырастешь, — театрально вздохнула Идзанами, и в её голосе прозвучала странная, извращённая нежность. — Хотя… это даже хорошо.

Она поднялась со стула и начала медленно обходить длинный стол, проводя по его поверхности длинным бледным пальцем, оставляющим за собой слабую светящуюся полосу.

— Знаешь, я сначала думала, что плохо — оставаться в этом облике после той битвы…, а сейчас понимаю — это выглядит даже очень интересно. Ты видишь не только то, что стало для вас проблемой ВСЕГО, но и саму себя из прошлого. Больно, да? — Она усмехнулась, подходя ко мне ближе, и её холодное сияние стало почти невыносимым. — Я не специально. Слушай, перед тем как я начну… Мы же родственные души, хотя ты принимать этого не желаешь. Как жилось в Хиде? Легче стало? — каждый её вопрос был отточенным лезвием, вонзаемым с издевкой.

Моё тело предательски дрожало, но я впилась ногтями в ладони, стараясь не выдать страх.
— Что тебе надо? Ты явно появилась не просто так.

Идзанами резко ускорилась. Одно мгновение — она была передо мной, следующее — уже сзади. Ледяные руки вновь легли на мои плечи, а губы почти коснулись уха, перейдя на шёпот, от которого по коже побежали мурашки. Я вздрогнула и невольно повернула голову, встретившись с её горящими глазами.

— Ох, вот значит как. Ты прям как он. Сразу к делу хочешь? — Идзанами наклонилась ещё ближе, её голос стал вкрадчивым и ядовитым. — А как же монолог для своей собственной души? Не желаешь, да? — Она резко отпрянула, изучая моё лицо с хищным любопытством. — Ты меня боишься? Я тебя пугаю? Ты же моя девочка… — Она снова наклонилась, и её шепот обрёл мнимую мягкость. — Не бойся… Я тебя не трону… Я пришла к тебе со сделкой. Я не буду мучить.

Когда Идзанами так же стремительно отпустила меня и отошла на несколько шагов, я наконец смогла выдохнуть, но расслабляться было рано.

— Тогда, пожалуй, начну, — она повернула ко мне только голову, и её губы растянулись в широкой, неестественной улыбке. — Я могу предложить тебе смысл. Цель. И искупление. Ты сможешь получить то, что мучило тебя все эти долгие годы, Рэй. Смысл — зачем тебе возвращаться. Цель — почему ты должна это сделать. И искупление — за то, что породила меня в том далёком прошлом. Тебе всего лишь надо…

Стоя до сих пор ко мне спиной, Она опустила руку. Раздался отчётливый металлический скрежет — сухой, короткий, знакомый до боли. Резким, отточенным движением Она развернулась, и в её руке лежал настоящий револьвер, тускло поблёскивая в зелёном свете.

— Ты же помнишь, что это? — фыркнула Она, целясь мне прямо в лоб. Мой собственный пульс застучал в висках. — Думаю… — Идзанами с ловкостью фокусника вновь прокрутила оружие на пальце и, ухватив за рукоять, протянула его мне. — …Помнишь. Давай, бери-бери.

Я с безмерным недоверием смотрела на Неё, на оружие, на эту театральную подачу. Но потом, движимая какой-то тёмной, фатальной частью себя, моя дрожащая рука поднялась и приняла Её «дар». Вес револьвера в ладони был невыносимо знакомым и чужеродным одновременно.

— Мы заключим контракт, — Идзанами наклонилась так близко, что её ледяное сияние заливало всё моё поле зрения. — И в отличие от всего прочего, ты почти всё получишь до выполнения своих обязательств. Я тебе доверяю. Пистолет тебе нужен не для того, чтобы пробить мою черепушку, отнюдь. Он мне ничего не сделает, даже не пытайся. Твой Идзанаги, небось, уже почти у цели… я чувствую это. Поэтому вам останется лишь одно сражение. Эгоизм — ты же помнишь его? Думаю, ту громадину сложно забыть. — Её голос стал скользким и вкрадчивым. — Твоя роль в моём контракте — стать его сосудом. Стать воплощением самого «Есмь Эгоизма». Вступить в бой против всей твоей бывшей команды до двадцать пятого февраля. А там… — Идзанами выпрямилась, сделав паузу, будто наслаждаясь моментом. — Там уже посмотрим, что сделают они. Либо весь мир падёт, либо Эгоизм и тебя убьют, забрав меня с собой, либо… спасут мир, тебя и… Меня. — На её губах застыла хитрая, многослойная улыбка.

— Тебя? То есть… — у меня вдруг перехватило дыхание, и глаза широко распахнулись от осознания.

— Да-да, ты всё верно поняла, Рэй Тоно. — Идзанами замерла, наблюдая за моей реакцией. — Моя смерть наступит только тогда, когда тебя убьют в облике Эгоизма. Ты же теперь не бросишь меня? Согласишься? Я, вообще-то, уже кое-кому одного человека пообещала. Не выставляй же меня пустозвонкой.

Значит… Значит, у нас наконец-то появился шанс? Шанс остановить Небытие навсегда? Цена ужасна, невообразима…, но это единственный путь. Просто надо…

Я резко поднялась со стула, встав с Ней на одном уровне. В груди пылала странная смесь отчаяния, надежды и ярости.

— Я… Я согласна! Г-где подписывать?!

— Ничего не надо, — Идзанами протянула свою бледную, светящуюся руку. Я, почти не думая, с недоверием, но вложила свою ладонь в Её ледяную хватку. — Пожав мою руку, мы заключили контракт. И я обязуюсь дать тебе три вещи: смысл, цель и искупление. Ты можешь прервать его в любой момент…, но тогда тебе, всем вам и этому миру наступит крах. Время у тебя — до двадцать пятого февраля. Действуй же, Рэй Тоно.

Свободной рукой Идзанами подняла между нами нечто, похожее на серое, пульсирующее маленькое сердце, сотканное из теней и пепла.

— Твой смысл — это спасение и встреча с любимым человеком. Макото уже почти вторую неделю в коме…, но я обещаю — он проснётся. Цель — стать Эгоизмом и выйти на решающий бой. Искупление же… — Она усмехнулась. — Ты сама его поймёшь.

Её слова обрушились на меня с сокрушительной силой, достигнув самого сердца.

— В-в коме?! КАК?!

Но Идзанами не дала мне ни ответа, ни секунды на осмысление. Взяв размах, Она с чудовищной силой вогнала это пепельное сердце мне прямо в грудь, ударив ребром ладони. Боль была стремительной и жгучей, будто мне вырвали душу и вставили на её место раскалённый уголь. Я сдавленно, беззвучно выпустила весь воздух из лёгких, и моё сознание, не в силах сопротивляться, резко провалилось в пучину, унося с собой Её ледяную усмешку — последнее, что я видела.

***

Я вскочила на кровати с таким ощущением, будто меня вырвали из глубины океана. Дыхание перехватило, в груди колотилось бешено, отдаваясь в висках. Я судорожно ощупала грудь, ища рану, след, хоть что-то — но кожа была гладкой и целой. Пока я не добралась до ног под одеялом и не почувствовала прикосновение к чему-то чужеродному, твердому и холодному.

Сердце замерло. Медленно, почти боясь поверить, я подняла руку. В пальцах лежал он. Тот самый револьвер. Тусклый металл отсвечивал утренним солнцем, и в патронташе, словно зловещий глаз, покоился один-единственный патрон, излучавший ту самую ядовито-зеленую люминесценцию.

Значит… это не сон. Это была реальность. И если это правда… то и всё остальное…

Он… Он сейчас…

Мысль, острая и режущая, как осколок стекла, вонзилась в мозг. Я сорвалась с кровати, не думая, не рассуждая. Руки сами выхватили из шкафа первую попавшуюся одежду — какую-то старый свитер и юбка. Деньги, отложенные на аренду, были сметены со стола в сумку. Я вылетела из квартиры, даже не обернувшись, хлопнув дверью так, что стекло в окошке задребезжало. Закрыть на ключ? Какие теперь ключи, какие замки?

Под слепящими, ничуть не греющими лучами раннего солнца я стояла на почти пустынной станции, впиваясь взглядом в рельсы, уходящие в сторону Такаямы. Пальцы судорожно сжимали рукоять револьвера на дне кармана, чувствуя зловещий холод единственного патрона. Каждая секунда ожидания была пыткой. Мир сузился до одной цели, одной даты, одного имени. Двадцать пятое февраля. Макото.

***

Я с трудом вспоминала, где в этом чёртовом городе находится больница. Проклятый туман окутывал всё, делая знакомые улочки чужими и враждебными. Я бежала, едва не попадая под колёса машины, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Наконец, я влетела в раздвижные стеклянные двери, едва переводя дух.

— Ма… Макото… Ину… Инудзука… — выдохнула я, хватаясь за стойку администрации, чтобы не упасть. Голос срывался, лёгкие горели. — К-ко… Кома. Где… он.

— Макото Инудзука? — уточнила девушка-администратор, и я лишь закивала, не в силах вымолвить больше ни слова. — Палата 505. Но сейчас там…

Я не стала слушать. Рванувшись к лестнице, я взлетела по ступенькам, переступая через две, а то и три. Пятый этаж. Я остановилась, опершись о косяк, пытаясь загнать в лёгкие воздух. И в этот момент мимо меня, в конец коридора, промчалась группа врачей, а следом — знакомые персиковые волосы.

С… С-Саюри…

Собрав всю оставшуюся волю, я побежала. Дверь в палату была распахнута. Я замерла на пороге, увидев спины — рыжего парня и девушки, заслонявшие койку.

Ну что вы встали, а?!

Грубо, почти безотчётно, я схватила их за плечи и оттолкнула в стороны, выходя вперёд. И замерла.

Он. Макото. Лежал на больничной койке, бледный, почти прозрачный. Вокруг суетились врачи, а один его глаз был чуть приоткрыт — тусклый, невидящий, но живой. По моим щекам ручьём потекли слёзы. Ноги подкосились, и я рухнула на колени, не в силах издать ни звука, лишь смотря на него. Моё проклятое зрение размывало и без того невыносимую картину.

— Девушка, отойдите! — рявкнул на меня врач, но я не могла пошевелиться, пригвождённая к полу горем и облегчением одновременно.

Медленно, будто сквозь воду, я повернула голову к тем, кого только что оттолкнула. Дрожащей рукой я достала из кармана очки и надела их. Мир немедленно встал на свои места, резкий и чёткий.

— Харуто… — выдохнула я, глядя на рыжего парня, чьё лицо исказилось от изумления.

— Р-Рэй?.. — его глаза округлились ещё сильнее, и он отшатнулся, будто увидел призрак.