Такояки и отсчёт

— Бланки перед вами, — начал учитель, скрестив руки на груди. — Пишите. У вас ровно час.

Не могу поверить, что умудрился забыть об октябрьских экзаменах! В голове — полная пустота. Ни одной связной мысли! Хорошо хоть, первым предметом оказалась математика. Ее я худо-бедно понимаю даже без должной подготовки. А вот что делать с остальными… Понятия не имею. Надо будет у кого-нибудь выяснить, какой экзамен завтра, и попытаться подготовиться после встречи с отцом Харуто.

Я водил ручкой по бумаге, отчаянно пытаясь прогнать из головы всё лишнее и сосредоточиться только на формулах и решениях. Получалось… скажем так, не блестяще. Вчерашний «приятный» разговор со следователем всё еще давал о себе знать. Хотя… пожалуй, стало чуть легче. Ночью я лежал без сна, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивал в голове всё, что случилось. Когда я в миллионный раз мысленно увидел ту сцену — Момо на сцене актового зала… Это было мучительно, но сейчас воспоминание уже не резало так остро. Я сломал одно обещание…, но то, что дал потом, — не нарушу. Если нарушу… Черт, тогда пусть Рэй меня придушит, иного не заслуживаю.

Легкий тычок ручкой в спину выдернул меня из потока мыслей. Я обернулся.

— Сколько здесь? — Рэй подняла листок с примером и шепнула, прикрывая рот рукой.

— Тоно! Инудзука! — рявкнул учитель. — Еще одно замечание — сдаете листы и выходите из класса! Сию минуту!

Я быстро отвернулся, но успел показать ей пальцами: сначала три, потом пять, затем один. Пример был элементарный. Я обычно решал такие заранее, чтобы потом не забивать голову мелочью. Странно, что Рэй спросила… Она же не глупая. Должна была щелкнуть это как орешек.
Что-то не так…

К концу часа я успел заполнить добрых 80% бланка. Да… Не шедевр, но хоть что-то, а не полный ноль. Когда наконец прозвенел звонок, мы сдали листы и вывалились в коридор на перемену.

— Вот же черт! — выругался Харуто, с хрустом потягиваясь. — Кому нужны эти дурацкие формулы? Это же не уровень моего мозга!

— А он у тебя вообще есть? — язвительно усмехнулась Рэй, проходя мимо и останавливаясь у окна рядом со мной. Серый свет падал на ее строгое лицо.

— Рэй, это уже обидно! — Харуто гордо вскинул подбородок и приложил ладонь к груди. — Я, между прочим, младшую школу с отличием закончил!

— Почему вы не предупредили, что сегодня экзамен?.. — тяжело выдохнул я, прислонившись к прохладной стене. Усталость накатывала волной.

— А? Я думала, ты в курсе, — наклонилась ко мне Рэй, изучая мое лицо. Ее взгляд был пристальным.

Ну конечно… Я забыл вообще обо всем за эти последние дни. Понимал, что ситуация… тяжелая. Травмирующая. Но даже сам от себя не ожидал, что уйду в такую глубокую меланхолию. Возможно, я не прав. Может, так и должно было быть, если бы все произошло… обычным образом? Если бы за этим не стоял целый другой мир? Тогда я бы просто осознал свою беспомощность — обреченный смотреть и страдать. Но сейчас-то все иначе! Сейчас я могу действовать. Я должен помочь своей сестренке.

— Кстати, о младшей школе… — неугомонный Харуто снова вклинился, прислоняясь к стене рядом. — А у вас что там было? Особенно интересно про тебя, Рэй! Ну как там? Реагировали на твоих ПРИЗРАКОВ? — Он ухмыльнулся.

— Что? А тебе-то какое дело? — фыркнула девушка, скрестив руки. — Все было нормально!

— А у тебя? — Харуто ткнул меня локтем в бок.

— У меня? — я удивленно моргнул. — Да ничего особенного. Честно, почти ничего не помню.

— Фу, скукота! — закатил глаза Харуто. — А я вам такие байки из младшей школы расскажу! Однажды мы с ребятами…

— Пожалуйста, не надо… — помрачнела Рэй и попыталась спрятаться за моей спиной, но Харуто ее уже не слушал, размахивая руками.

Вдруг я почувствовал знакомую вибрацию в кармане. Достал телефон: сообщение от Каэде. «Разве это не секрет от Харуто? Как мне подойти, если он там?!». Я быстро окинул взглядом коридор — и в дальнем конце, справа, из-за угла выглядывала знакомая светлая голова.
Опять… Яркий пример того, как у меня сейчас все вылетает из головы. Практически сразу после звонка отца Харуто я написал Каэде, предложил встретиться в школе. Прошло меньше суток — и я забыл. Харуто рядом увлеченно повествовал что-то про мокрую тряпку и директора, не обращая на меня внимания. Я наклонился к Рэй, понизив голос до шепота:

— Рэй, отвлеки его. Сделай так, чтобы он не пошел за мной.

— Что?! — она резко повернулась ко мне, глаза сверкнули. — Ты меня с ним одну оставляешь?!

— Потом объясню. Обещаю.

Похлопав ее по плечу — скорее для придания себе храбрости, чем для успокоения, — я быстро зашагал прочь, оставив позади раздраженный вздох Рэй и гулкий голос Харуто.

Я подошел к Каэде. Она метнула на меня строгий взгляд и, прежде чем я успел что-то сказать, резко схватила за рукав, дернула к себе и буквально втолкнула за спасительный угол, скрыв от глаз Харуто.

— Чего встал, как столб?! — прошипела она, уже выпуская мою руку. Ее шепот был громким и нервным. — Сейчас же заметит!

— Ай! Больно же! — я поморщился и принялся разминать онемевшую ладонь, которую она сжала со всей силы. Кровь медленно возвращалась в пальцы.

— Пойдем лучше отсюда. Подальше. — Каэде вдруг расслабилась и улыбнулась своей обычной, чуть лукавой улыбкой. Не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала прочь, в сторону лестницы. Мне ничего не оставалось, как последовать за ее стремительной спиной.

Она привела меня к тяжелой двери, ведущей на задний школьный двор. Резко распахнула ее — и тут же передернула плечами от порыва ледяного воздуха.

— Бррр, чертов холод! — выругалась она сквозь зубы. Но, стиснув их, решительно шагнула наружу, в промозглую осень.

Всего раз был здесь… и вот опять. Мысль пронеслась, пока я сам открывал дверь. Навстречу ударил неприятный, пронизывающий до костей ветер. Я инстинктивно съежился, втянув голову в плечи, и поспешил к единственной скамейке, где уже сидела, поджав ноги, Каэде.

— П-почему именно сюда?! — вырвалось у меня, едва я рухнул на холодное, почти ледяное сиденье рядом с ней. Я обхватил себя руками, пытаясь согреться. — Могли бы и в школе поговорить! В том же пустом классе или на лестнице! Хоть там не дубак!

Каэде повернулась ко мне. Ее щеки порозовели от холода, а глаза светились азартом и каким-то тайным знанием.

— А я откуда знала, чего ты там от папы Харуто хочешь выведать? — парировала она, слегка наклонившись ко мне. Ее дыхание превращалось в маленькие белые облачка. — Мало ли что за секрет такой жутко важный? Вот и привела туда, где нас точно никто не подслушает и не подглядит. Кроме ворон, разве что. — Она кивнула на пару черных птиц, важно расхаживающих по замерзшей земле.

Я попытался выпрямиться, но дрожь от холода сводила мышцы, и получилось с трудом. Слова давили комом в горле.

— В общем… ты же с Харуто давно знакома? — начал я, потирая замерзшие руки. — Просто… хотел бы помочь ему. То есть им обоим.

— Помочь? — Каэде хлопнула ресницами, будто отгоняя снежинку. — Знаешь ли, этому рыжему балбесу не поможешь! Я его пыталась хоть чему-то научить — он либо отнекивался, либо по-хамски посылал. Зависило от мотивации и его настроения! — Она фыркнула, и пар от ее дыхания растаял в воздухе.

— Дело не совсем в Харуто, — поправил я, сжимаясь от нового порыва ветра. — Больше в его отце… Думаю, Харуто не обидится, если я скажу. Ты же знаешь — его мать… никогда его не хотела. Открыто показывала эту ненависть. А отец… — я сделал паузу, подбирая слова, — молчал. Как тряпка. Вот Харуто до сих пор и не может простить. Но когда я видел их вместе… видно было, как отец тянется к нему. Вот и решил… помочь как-то.

— Ух ты ж! — Каэде округлила глаза. — Уже и про это прознал! — Она отвела взгляд к одинокому облетевшему дереву и стала болтать ногами, стукая каблучками по замерзшей земле. — Раньше Харуто был… открытее. Потому я и в курсе. Сколько раз он ко мне приходил, весь в слезах и соплях… — Голос ее смягчился. — Успокаивать его… почему-то было… приятно. — Она мелко улыбнулась чему-то своему, потом резко встряхнула головой, будто отгоняя воспоминания, и уставилась на меня. — Ладно. Чем я могу помочь-то?

— Хочу устроить им встречу. В ресторане. Но так, чтобы они оказались там… случайно. — Я наклонился ближе, понижая голос, хотя вокруг никого не было. — Харуто вряд ли согласится пойти с отцом по его приглашению. Но если позовет кто-то другой, и отец вдруг «случайно» окажется там… Думаю, Харуто все же сядет за стол. Не убежит. Знаешь, куда они любили ходить? Что оба любят из еды? Если помнишь, конечно.

— А-а-а, вот оно что! — протянула Каэде, и в ее глазах вспыхнуло понимание. — Знаю! Тайком от мамы, его отец часто угощал Харуто такояки. Прямо возле больницы, где она работала. Очень вкусные! — Ее лицо озарилось детским восторгом. — Я сама с ними пару раз была! Могла бы хоть пять порций слопать! — Вдруг она спохватилась, покраснела и пригрозила мне пальцем: — Пять порций — это между нами! Ни слова Харуто!

— Да знаю-знаю, — усмехнулся я. — Так поможешь?

— А то как же! — Она широко, по-свойски улыбнулась и энергично ткнула большим пальцем вверх. — Будет вам встреча!

Каэде спрыгнула с лавочки и засеменила по кругу, пытаясь согреть замерзшие ноги. Потом резко остановилась передо мной.

— Только уговор! — Она лукаво подмигнула. — Сначала мы там перекусим. Идет?

— Ну само собой разумеется, — с облегчением поднялся я, и дрожь пробежала по спине. — А теперь, ради всего святого, давай зайдем? Я превращаюсь в сосульку.

Ее глаза заблестели от предвкушения. Она резво кивнула и, весело притоптывая, почти побежала к двери. Я еле поспевал за ее стремительной спиной, пока колючий ветер взъерошивал волосы.

Школьный день наконец выдохся. Последний звонок прозвенел, и Рэй тут же смылась, бросив на ходу: «Дела!». Я не спеша собрал вещи и потянулся к выходу. В холле наткнулся на Саюри — она кивнула с улыбкой — и сразу за ней на Кента, который вел настоящую войну со своим шарфом.

— Твою мать! — вырвалось у него, когда ненавистный кусок ткани снова развязался и повис, как удавка. — Кто это адское изобретение вообще придумал?!

— Давай-ка сюда, — ухмыльнулся я, присев, чтобы затянуть развязавшиеся шнурки на своих кроссовках. Затем встал и ловко закрутил шарф Кента в теплый, надежный узел. — Держи.

— О! Спасибо, братан! — Кента сиял, как солнце. — Слушай, извини, что вчера не подошел. Честно, протупил — даже не заметил, что ты в школу приперся…

— Да забей, — махнул я рукой. — Как начнем копаться в этом деле, в клубе навидаемся друг друга.

— Точно! — Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не кашлянул. — Ладно, бывай! И… держись, ладно? Не кисни. Нам всем сейчас не сладко.

— Постараюсь, — ответил я, и на губы невольно прокралась искренняя улыбка. Он вселял уверенность просто своим присутствием.

Кента рванул к воротам, а я вышел на улицу в более расслабленном темпе. И тут же наткнулся взглядом на Каэде. Она стояла, задумчиво наблюдая за удаляющейся спиной Кента, но тут же резко обернулась, словно почувствовав мой взгляд.

— Ой! — фальшиво ахнула она, подбегая. — Представь, чуть не сбила! — Она несколько раз цокнула языком, играя в неловкость. — Ну что, двинули? Только сначала ко мне загляни. У меня для тебя… маскировочный комплект! — Она подмигнула с такой коварной ухмылкой, что стало одновременно и смешно, и тревожно.

Я лишь кивнул, и мы зашагали рядом. Дорога до ее дома была недолгой, и ледяной ветер только подгонял наши шаги, заставляя вжимать головы в плечи. Я замер у входной двери, ожидая, пока Каэде покопается внутри. Через пару минут она выскочила, нагруженная, как вьючное животное: в руках болталась длинная серая куртка явно не ее размера, огромные черные очки в толстой оправе и… розовый шарф.

— На, облачайся! Быстро!

— Стой, — я удержал куртку. — Откуда у тебя мужицкая телогрейка? — удивился я.

Она сморщила нос, будто вопрос был верхом идиотизма:

— Отец у меня есть, вообще-то! Или ты думал, я из пробирки?

— А, ну да… Логично, — смущенно пробормотал я.

Натянув просторную куртку поверх своей, я водрузил на голову прилагавшуюся к ней немодную кепку и щелкнул дужки очков. В темных линзах отразилось мое жалкое подобие. Ну и вид… — подумал я. Ходячая карикатура на подозрительного типа. Или на того самого уличного извращенца, о которых все предупреждают…

— Та-а-а-а-ак! — Каэде встала на цыпочки, подтянулась ко мне и принялась так яростно заматывать розовый шарф, что я закашлялся. — Готово! — Она отскочила на шаг, окинула меня оценивающим взглядом и фыркнула: — Выглядишь… как маньяк-неудачник. Или как очень плохой шпион.

— Я только что об этом подумал, — усмехнулся я, поправляя съехавшие очки.

Но Каэде на этом не остановилась. Она выудила из кармана серую вязаную шапку-«невидимку», натянула ее по самые брови, скрыв короткие пряди, и водрузила на нос такие же огромные очки. Затем с театральным жестом достала… усы на деревянной палочке и прилепила их под нос.

— Ну что, нужны? — спросила она голосом гангстера из кино.

— Идеально! — рассмеялся я. — В самый раз.

— Дожили… — Каэде приспустила очки и уныло посмотрела на меня поверх усов. — Мне уже усы идут. Скоро и трубку курить начну.

Мы поймали взгляды друг друга в этом абсурдном обличье — и не выдержали, расхохотались. И в этот момент, сквозь смех, меня накрыло воспоминанием. Момо… Ее слова о моих друзьях. Может… она имела в виду, что моя сила — именно в них? Потому что рядом с Харуто, Рэй, Кента, Рэн, Саюри и вот этой чудаковатой Каэде — на душе становилось так тепло и светло, что улыбка появлялась сама собой, вопреки всем печалям и тревогам.

— Я маму попросила подбросить нас, так что… — Каэде не успела закончить, как дверь распахнулась, и на пороге возникла ее мама. Женщина замерла, уставившись на двух подозрительных личностей в очках, шапках, розовых шарфах и с усатой Каэде.

— О, господи! — вскрикнула она, отшатнувшись. — Каэде! Вы как… два бандита с плохим вкусом!

— Почему сразу бандиты, мам? — возмущенно протянула Каэде, снимая усы. — Мы шпионы! Высшего класса!

— Ладно-ладно, шпионы, — мама Каэде сдалась, невольно улыбаясь. — А это твой… напарник по разведке? — Она внимательно посмотрела на меня.

— Макото Инудзука, — представился я, снимая очки и вежливо склоняя голову, несмотря на розовый шарф и кепку.

Женщина ответила легким, приветливым поклоном.

— Очень приятно, Макото. Ладно, агенты, — она махнула рукой в сторону припаркованной машины, — Садитесь. Отвезу вас… к месту операции? До больницы, верно?

Машина мягко покачивалась на неровностях дороги, а за окном мелькали огни города, погружающего в ранние сумерки. Его накрыла тяжелая пелена серых туч, угрожающая снегом. Каэде, уже сбросившая усы, но все еще укутанная в розовый шарф, оживленно жестикулировала, рассказывая матери что-то. Я же сидел на заднем сиденье, уткнувшись лбом в прохладное стекло, наблюдая, как городские огни расплываются в дымке.

Мама Каэде махнула нам рукой на прощание, и мы вышли на промозглую улицу неподалеку от больницы. Каэде сразу же направилась к знакомому желтому фургончику, источающему аппетитный аромат. Я же замер на месте, подняв голову вверх, к темным окнам пятого этажа. Момо…

— Все нормально? — Тихий голос вывел меня из раздумий. Каэде незаметно подкралась и проследила за моим взглядом. — Давай на днях сходим к ней все вместе? Если, конечно, разрешат…

— Думаю, можно… — Я опустил голову, и на губах дрогнула слабая улыбка. — Если только всю нашу ораву не выгонят с порога этой крохотной палаты.

— Пусть только попробуют! — Каэде широко, почти вызывающе улыбнулась, сверкнув глазами.

Мы подошли к фургончику. Запах свежего теста, обжаренного осьминога и соуса ударил в нос, смешиваясь с холодным воздухом. Пожилой мужчина за прилавком — дядя Такеши — улыбнулся, приветливо выглянув из окошка:

— О! Юная парочка желает отведать лучшие такояки в городе? От дяди Такеши?

— А? — Каэде замерла на миг. Я заметил, как ее и так розовые от холода щеки залил яркий румянец. — Д-да, пожалуйста… Две порции.

— Две порции, будет сделано! Скоро будут! — Он кивнул и скрылся внутри, зазвенела сковорода.

Не помню, когда в последний раз вот так просто ел на улице. Не то чтобы я был каким-то мажором, избегающим уличной еды. Просто в последние годы средней школы обычно обедал в столовой, ужинал дома… Сидя на этой холодной скамейке, я ловил странное чувство ностальгии по простым вещам.

Я съежился от порыва ледяного ветра, усевшись на лавку. Каэде пристроилась рядом. Она неловко чертила подошвой по шершавой плитке, глядя в землю, словно подбирая слова.

— Каэде… — начал я первым, ломая неловкое молчание. — Как думаешь? Получится? С Харуто и его отцом…

— Харуто — вредный упрямец, — она повернула ко мне лицо, и в ее глазах светилась уверенность. — Но я знаю: в глубине души он хочет поговорить с папой. Отрицает это — да. Но если они встретятся здесь, случайно, тет-а-тет… Думаю, Харуто хотя бы попробует! Хотя бы выслушает! — Она мило улыбнулась, но улыбка вдруг сползла с ее лица. Ее взгляд заострился, устремившись куда-то за мою спину. — Что они тут забыли…? — Каэде резко поднялась, в ее позе появилась напряженная готовность.

— Ты про кого? — Я обернулся.

На противоположной стороне дороги стояла группа парней — человек пять. По знакомой темно-синей форме с красной окантовкой я сразу узнал учеников Второй Старшей — печально известной в городе школы. Трое из них выглядели как эталонные школьные хулиганы: развязные позы, надменные усмешки. Ну конечно, куда же без таких… Кто-то же должен отравлять жизнь обычным ученикам.

Они громко перекликались, показывали в нашу сторону какие-то неприличные жесты и гоготали. На этой пустынной стороне улицы кроме нас никого не было. Вызов был адресован явно нам.

— Знаете, куда я вам эти ваши пальцы сейчас засуну?! — Каэде крикнула так, что ее голос резанул по морозному воздуху. Она вскинула сжатые кулаки к бокам. — Уроды конченые!

Парни замолчали. Они переглянулись, и в их взглядах мелькнуло нечто опасное — вызов был принят. Почти синхронно они двинулись через дорогу, направляясь прямо к нам. Их шаги были уверенными, почти вызывающими. Мое тело среагировало раньше мысли. Я рефлекторно вскочил и шагнул вперед, оказавшись между Каэде и приближающейся группой.

— Отойди! — резко возмутилась Каэде, пытаясь обойти меня. Но я не двинулся с места, чувствуя, как холодный комок страха сдавил горло, а кулаки сами сжались. Воздух наэлектризовало напряжением

Впереди шёл коренастый парень, постриженный под ноль. Ростом — со мной, но шире в плечах. Подойдя вплотную, он сначала впился взглядом в мои глаза — оценивающе, вызывающе, — а потом скользнул им по Каэде. Холодный, тяжелый взгляд.

— А этот клоун ещё кто? — Он окинул меня презрительным взглядом с ног до головы, задержавшись на розовом шарфе. Усмешка искривила его губы. — Хех… Шарфик классный. Тёпленький?

— Чего вам надо? — Голос Каэде стал низким, ледяным. Она помрачнела, и в её позе читалась готовая к бою пружина. — Если опять про Харуто лезть будете… Сами знаете, чем закончится!

— Ой-ой, как страшно! — Шагнул вперёд второй, со шрамом, рассекающим бровь. Его ухмылка была откровенно злобной. — И что ты нам сделаешь, кнопка? Мы к Харуто по серьёзному делу. Он сам всё знает.

— Сами напросились тогда! — Каэде резко шагнула вперёд, челюсти сжаты до хруста.

Я стоял, как истукан, лишь инстинктивно поворачивая голову к говорящему. Мозг лихорадочно работал: О чём они? Что за «дело» к Харуто? Почему Каэде так заводится? Слова путались, не складываясь в убедительную фразу.

— А ты чего к девчонке пристаёшь? — неожиданно даже для себя выпалил я, полностью разворачиваясь к коренастому. Голос прозвучал громче, чем хотелось.

— Ааа?! — Включился третий, самый низкорослый, но с горящими злобой глазами. Он тыкал пальцем мне прямо в грудь, как шилом. — Ты кто вообще такой, а? Ни с Харуто тебя не видели, ни с Каэде раньше! Откуда вылез, тряпка в розовом?!
Вот чёрт! Драки сейчас точно не хватало! — пронеслось в голове. Пятеро на одного… Дерзить дальше — самоубийство.

— Макото, блин! Я ж не просила влезать! — Каэде внезапно рванула меня за рукав назад с такой силой, что я едва удержал равновесие, споткнувшись о плитку.

Прежде чем кто-либо успел среагировать, она стремительно шагнула к низкорослому. Её рука молнией впилась в воротник его куртки, дернув парня на себя так, что он захлебнулся.

— Со мной разговаривай, мразь! — прошипела она, пригнув его голову ниже. Её взгляд, сверлящий и невероятно жёсткий, пригвоздил его к месту. Пальцы впились в ткань так, что костяшки побелели.

— Эй! Хватит! — Раздался сердитый окрик сзади. Пожилой мужчина из фургончика выглянул, хмурясь. — Прекратите сейчас же! Не для драк тут место!

Высокий парень, почти лысый, цокнул языком. Видя, что ситуация выходит из-под контроля, и явно не в их пользу перед взрослым. Он грубо оттащил приятеля от хватки Каэде.

— Ладно, ладно… — Лысый растянул лицо в хитроватой ухмылке, его глаза скользнули по мне, потом по Каэде. — Знаешь… Давно мы с Харуто не… общались. Напомни ему, что мы ждём разговора. — Он кивнул своим, и вся группа, продолжая бросать грязные взгляды, нехотя попятилась, а затем развернулась и зашагала прочь.

— Только попробуйте подойти к нему! — Каэде крикнула им вдогонку, всё ещё дрожа от ярости. — Я вас закопаю в таком месте, где никто не найдёт! Живыми!

Она тяжело, как кузнечные мехи, вздохнула, резко развернулась и плюхнулась на лавочку. Её нога нервно заколотила по холодной плитке, выбивая ритм ярости.

— Берите, пока горячие! — Продавец осторожно протянул две картонные миски через окошко. Его взгляд скользнул по Каэде, потом остановился на мне. Мужчина тихо покачал головой: — Ох и буйная у тебя подружка, парень… Присматривай за ней, а то сгоряча натворит делов.

— Да уж… Заметил, — пробормотал я, принимая миски. Внутри всё ещё колотилось от адреналина. Честно? Ошарашен. Не ожидал, что она так рванётся в драку. Думал, сейчас точно кому-нибудь врежет.

Расплатившись пятитысячной купюрой, подарок родителей на недавний день рождения — вот и пригодился. Я сунул сдачу в кошелёк, взял миски и осторожно присел рядом с Каэде. Она сидела, сгорбившись, уперев взгляд в землю.

— Держи, — сказал я как можно мягче, ставя миску с дымящимися шариками ей на колени. — Горячие. Так… кто это были? И что за «дело» к Харуто?

— Д-да идиот же ты! — Она резко подняла голову. Глаза блестели — от злости или чего-то ещё? — Я же не просила влезать! Я кричала — отойди! А ты… как дурак полез!

— Прости! Искренне прости! — Я замахал руками в знак капитуляции. — Но сам посуди: пятеро мужиков — на одну девушку. Я просто физически не мог стоять и смотреть! Даже если эта девочка может положить троих!

Каэде не ответила. Она лишь сердито фыркнула, наклонилась к миске и с яростью впилась зубами в первый шарик, так что соус брызнул. Она упрямо жевала, глядя куда-то в сторону, избегая моего взгляда. Гнев медленно сменялся обидой и, возможно, смущением.

— Это… одноклассники Харуто из средней школы, — неожиданно выдохнула Каэде, словно прорывая плотину молчания. Она замолчала, пристально вглядываясь в моё лицо, ищущим, почти подозрительным взглядом. — Погоди… Тебе точно можно это рассказывать? Ты… не сболтнёшь?

Вопрос повис в холодном воздухе. Я проник в свои мысли… Всплыли образы: Рэн на колесе обозрения, её доверчивый взгляд; Саюри в её комнате, полной книг и тишины, где мы говорили о самом сокровенном; и вот сейчас — моё собственное, почти навязчивое желание помочь Харуто. Вся эта цепочка… разве она не даёт ответ? Надежда теплой волной поднялась внутри. Надеюсь, я правильно чувствую…

— Думаю, да, — ответил я, и моя улыбка вышла немного кривой, неуверенной. Но искренней.

Каэде будто сбросила груз. Она обхватила колени, глядя куда-то в прошлое поверх дымящихся такояки.

— Я училась в параллельном классе, но в той же школе. Знаешь… — она сделала паузу, подбирая слова. — Харуто не всегда был таким… таким дерзким, как сейчас. Честно? Меня до сих пор удивляет, как он Рэй подкалывает. Зная, что она запросто может ему врезать! А уж тебя… — она кивнула в мою сторону. — Но в средней школе… он боялся и слова лишнего сказать. Не то чтобы боялся… Скорее, сжимался в комок от стеснения. Всё из-за его матери… — Каэде резко цокнула языком, будто выплевывая горечь. — С пелёнок ему внушали, что он — никто. Пустое место. И он в это поверил. Вот его и выбрали… идеальной мишенью для унижений.

Чтобы Харуто молчал… Это было трудно представить. Особенно после вчерашнего, когда он так лихо поддел Рэй, прекрасно зная, что она его догонит и устроит взбучку. Сейчас его дерзость была щитом. Тогда же…

— То его вещи в мусорку летели, то в туалете обольют ледяной водой… Всё в таком духе. — Голос Каэде стал ровным, но в нём звенела застарелая боль и ярость. — Я ломала голову — почему именно он? Но объяснения нет. Просто… руки чесались у этих тварей. Нашли того, кто не даст сдачи. Кто сожмётся и проглотит. Но про меня они не знали. — В её глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Я изо всех сил пыталась его защитить. Отстоять его достоинство. Пыталась разговаривать с ними… А потом… — она сжала кулаки, — потом дошло до драки. Моя драка с их главарём.

Она замолчала, смотря в пустоту. Воздух вокруг словно сгустился.

— Возможно… — Каэде продолжила тише, почти шёпотом, — именно это и стало для него переломом. Через несколько дней после моей драки… Харуто сам их спровоцировал. Полез в драку. Пытался… как мог. Получил, конечно, по первое число. Но после… — в её голосе прозвучало что-то вроде гордого изумления, — после он пошёл и написал заявление в полицию. Написал всё. Про издевательства, про побои. Им впаяли административку по полной программе. Родителей вызвали, школу тряхнуло… — Она выдохнула. — Вот с тех самых пор они и точат на него зуб. Не могут простить, что «тряпка» их сдал. Что у него хватило духу.

Каэде повернулась ко мне. Внезапно весь её боевой пыл, вся ярость куда-то испарились. Её глаза стали огромными, глубокими и невероятно мягкими — как у котёнка, только что проснувшегося на солнышке. В них светилась какая-то трогательная, почти детская доброта. Она мягко улыбнулась, и уголки её губ задрожали.

— С тех пор я себе поклялась, — прошептала она, и в её голосе зазвучала хрупкая решимость, — что буду защищать его от всего, от чего смогу. Но… — Её взгляд на мгновение помутнел. — С тех пор он тоже изменился. Сильно. И он… перестал принимать мою заботу так, как раньше. Как будто она ему теперь… не нужна. Или стыдно.

Я смотрел на неё, и на моём лице тоже, невольно, расцвела улыбка. Эта девушка… Она была как калейдоскоп — повернешь чуть-чуть, и картина совершенно другая. Дерзкая и язвительная с хулиганами. Вспыльчивая и готовая рваться в бой. А сейчас — уязвимая, нежная, преданная до боли. Злая, милая, добрая, заботливая, самоуверенная и вдруг неуверенная — все грани сливались в ней в один причудливый, абсолютно живой и непостижимый узор. Странный, удивительный сплав самых разных, порой противоречивых человеческих качеств.

— Ты молодец, — сказал я тихо, глядя ей прямо в эти огромные, сейчас такие беззащитные глаза. — Что так заботишься о нём. И тогда, и сейчас.

— Спасибо, — она склонила голову, и я поймал мимолетный румянец на её щеках, прежде чем она быстро отвернулась к своей миске. — Я знаю! — добавила она уже с привычной долей бравады, но в голосе ещё дрожали остатки той хрупкой откровенности. — А теперь… давай уже есть! Я замерзла и оголодала, как волк!

Я кивнул, взял палочками один горячий шарик. Аккуратно подул на него и отправил в рот. Хрустящая, золотистая корочка теста поддалась, открыв путь потоку невероятного вкуса. Тёплый, сочный кусочек осьминога, идеально приготовленный, буквально растаял на языке. Сладковато-солёный соус танкоцу, майонез и хрустящие стружки бонито смешались в идеальную гармонию. Это было настолько вкусно, так неожиданно после всего напряжения, что я невольно издал глухое, довольное мурлыканье — звук чистого, почти животного удовольствия.

— А? Говорила же! — Каэде вскинула голову, гордо выпятив подбородок. Её щёки были набиты, как у бурундука, но глаза сияли торжеством. — Абсолютно божественные! Лучшие в городе! Не так ли?

— Не обманула ни капли! — с трудом прожевал я, кивая с таким энтузиазмом, что чуть не уронил миску. Сочное тепло такояки разливалось внутри, согревая не только тело, но и как будто немного смягчая острые углы прошедшего тяжелого разговора.

Мы молча доедали, погруженные в свои мысли. Я ловил себя на том, что витаю где-то далеко. Почему Каэде так цепляется за роль защитницы? Она сама признала — Харуто изменился. Он дерётся в ином мире, дерзит Рэй… Он явно может постоять за себя. Но для неё это… дело чести? Принцип? Или что-то глубже?
А если эти твари не отстанут? — тревожная мысль пронзила меня. Человек — не камень. Терпение лопнет. Особенно у таких, как они. Им плевать, что она одна, что она девчонка… От этой картины стало не по себе. Я глянул на Каэде — она ловко закидывала в рот последний, уже остывший шарик. Она не хочет моей помощи… Но я не могу позволить, чтобы она одна несла этот груз. Не могу.

Закончив, мы отошли подальше от фургончика, в тень высокого забора. Холодный ветер пробирал до костей. Достали телефоны.

— Я звоню его отцу, — сказал я, пальцы слегка дрожали от холода и волнения. — А ты — Харуто. Хорошо?

— Заметано! — Каэде кивнула с деловой резвостью и отошла в сторону, быстро набирая номер. Я сделал глубокий вдох и последовал её примеру.

Долгие гудки в трубке бились в такт моему учащённому сердцебиению. Чем ближе план к воплощению, тем сильнее сжималось внутри. А вдруг сорвется?

— Алло? Макото? — Наконец, в трубке послышался знакомый, слегка усталый голос.

— А-а, да! Это я! — Мой голос неожиданно срывался на фальцет. Я сглотнул. — Так вот… Сможете подойти к больнице? К… к фургончику с такояки? Я уже выхожу из школы и скоро буду!

— О! Да-да, конечно, смогу! — В его голосе послышалась искренняя, чуть растерянная радость. — Скоро буду…

Я повесил трубку, выдохнув облачко пара. Руки дрожали. Хоть бы всё получилось…

— Вот же зараза упертая! — Каэде подошла, недовольно топая ногой. — С трудом уговорила! Бубнил: «Работа! Мне на работу надо!». Но бесплатные такояки его сломили… — Она лукаво подмигнула, но в глазах читалось напряжение.

— Его отец тоже согласился, — кивнул я, пытаясь успокоить и её, и себя.

— Чего ждём тогда?! — Каэде вдруг схватила меня за руку. Быстро крикнула продавцу: «Дядя Такеши, мы тут ненадолго!» — и потащила меня за фургончик, в узкую щель между стеной и машиной. — Маскировка! Быстро!

Мы натянули шапки, очки, Каэде лихо замотала розовый шарф повыше. Спрятавшись, стали ждать, прижавшись к холодному металлу. Первым появился отец Харуто. Он нервно огляделся, сунул пакет с чем-то во внутренний карман длинной потертой куртки и неуверенно присел на краешек лавочки, сжав плечи.

— Смотри, — Каэде прошептала, ткнув меня локтем. — Идет!

Харуто шагал неспешно, но уверенно, внимательно озираясь по сторонам. Лицо его было хмурым.

***

Не верю, что позволил ей согнать меня с работы! Из-за каких-то чертовых ТАКОЯКИ! Что за бред в голову стукнул? Может, пустой желудок на разум повлиял? Хрен его знает…
Вот и жёлтый фургон. Но где же сама виновница торжества? Пропустить Каэде — особенно в её фирменном розовом шарфе, а у неё их дома целая коллекция! В этом холоде просто невозможно!

Я замедлил шаг, уже доставая телефон, чтобы устроить ей взбучку… И тут мой взгляд упал на лавочку.

ЧТО?!

ЧТО ОН ТУТ ЗАБЫЛ?!

У окошка, сгорбившись, сидел худощавый мужчина в потертой куртке. Мой отец. Сердце ёкнуло, потом сжалось в комок. Прикол? Но Каэде не стала бы так жестоко шутить… Совпадение? Не верю.
Я тяжело вздохнул, засунул руки поглубже в карманы и грузно зашагал к нему. Он услышал шаги, неуверенно поднял голову. Его глаза широко распахнулись от удивления, потом мелькнул страх, вина… Чего уставился? Как на привидение…

— Что ты тут делаешь? — мой голос прозвучал сухо, как треск льда. — Неужели просто пожрать приперся? Ты ж нихрена не работаешь, чтобы из дома в такую дубодурку выползать!

Он сглотнул, отвел взгляд. Его пальцы нервно перебирали край куртки.

— Меня просто позвал… Твой друг. Макото. — Отец мелко улыбнулся, но улыбка быстро пропала. Пауза повисла тяжелее мороза. — Не… Не хочешь поесть вместе? — Он робко указал на фургончик.

Я замер. Внутри всё перевернулось. Гнев, обида, какая-то дурацкая щемящая тоска. Бесплатные такояки… Вот как она меня заманила, а Макото его. Но его глаза… В них не было лжи, только та же растерянность и капелька надежды, которую он пытался скрыть.
Нет. Не сейчас. Не так.

— Не… Не хочу, — буркнул я, резко отвернувшись, чтобы он не увидел смятения на моем лице. — Дела есть.

— Сынок… — Вдруг сказал отец, от чего я медленно повернулся на него. — Давай поговорим? С тех пор… У нас никогда не получилось поговорить…

— Да о чем можно говорить?! — Развернулся я обратно и размухнул руками. — Хотя есть… Почему ты как тряпка молчал, а? Я старался любить тебя и даже ее, но никто почти не отвечал заимностью! Она унижала меня, а ты, боясь ее сам, молчал! — Слова вырвались лавиной, горячими и колючими. Я задыхался, грудь ходуном ходила.

Вывалил этот гнилой ком, что годами глодал изнутри. И что теперь?

Отец не отшатнулся, как я ожидал. Он съежился еще больше, будто каждый мой удар был физическим. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Глаза, полные той же старой вины и страха, вдруг наполнились чем-то новым — острой, почти физической болью.

— Ты прав, — прошептал он, и голос его дрожал, как натянутая струна. Не оправдывался. Не кричал в ответ. Просто… признал.

Черт. Почему это «ты прав» режет сильнее, чем если бы он начал орать?

— Я… Я был трусом, Харуто. Ничтожеством. — Он поднял на меня взгляд, и я увидел в его глазах не привычную пустую покорность, а мучительное понимание.

Он… осознает? Серьезно?

— Я боялся ее. Боялся скандалов, боялся остаться один… Боялся всего. И из-за этого… — голос его сорвался, — из-за этого позволил сломать тебе детство. Я видел, как она… как она обращается с тобой. Каждое слово, каждый плевок… они и меня ранили. Но я… я просто прятал голову в песок. Думал, если не вижу — то и нет проблемы. Или что ты сильный, справишься… — Он замолчал, сглотнув ком в горле.

Справишься? Да я еле из того дерьма выкарабкался, старик! И только благодаря Каэде и своему росту!

Пауза повисла ледяная, но уже иная. Не враждебная, а. тяжелая, налитая болью и стыдом — с его стороны. С моей стороны бушевал ураган: гнев еще не остыл, но его признание, его боль… она била по каким-то другим струнам.

Он выглядит… сломанным. Не тем монстром безразличия из детства, а жалким, проигравшим человеком. Всегда таким был? Или я просто не замечал?

— «Справишься»? — Я фыркнул, но уже без прежней ярости, скорее с горькой усмешкой. — Ну да, справился. Стал таким замечательным циником, весельчаком до первой пощечины. Спасибо, папа, хорошая школа выживания.

Черт, звучит по-дурацки жалко. Но иначе не могу.

— Прости… — выдохнул он, и это прозвучало не как формальность, а как стон. — Я не прошу забыть. Не имею права. Но… я хотел бы… — Он запнулся, ища слова, его рука невольно потянулась в мою сторону, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. — Хотел бы попробовать… быть хоть чуть-чуть… отцом. Хотя бы сейчас. Если… если ты дашь шанс. Совсем крошечный.

Крошечный шанс… Звучит как насмешка после всех этих лет. Но…

Я посмотрел на него. На его потертую куртку, на морщины страданья вокруг глаз, на дрожащие руки. На надежду, такую хрупкую и неуместную, в его взгляде. Макото, черт тебя дери, и Каэде… Подстроили эту дурацкую встречу у фургона с такояки… И он пришел. В такую погоду. Потому что его позвали. Потому что… он хочет?

Еще одна пауза. Внутри все еще клокотало, но острые осколки гнева начали тупиться о его искреннюю, пусть и запоздалую, боль и это жалкое «прости». Я вспомнил его молчаливое присутствие в детстве — не защита, но и не агрессия. Иногда — украдкой переданная конфета или жалкая попытка улыбнуться, сразу же затоптанная матерью.

Был ли он хоть немного на моей стороне? Или просто боялся?

— Крошечный… — пробормотал я, отводя взгляд к дымящемуся фургону. Желудок предательски заурчал, напоминая, с чего все началось.

Чертова Каэде и ее такояки… Знала же куда именно нас привести!

— Ладно… — я тяжело вздохнул, ощущая, как камень вины и обиды внутри сдвигается с мертвой точки, освобождая место чему-то неузнаваемо новому и страшному — возможности. — …Может, эти чертовы такояки все же стоят того? Только платишь ты. Раз уж «папа».

Боже, как это глупо прозвучало. Но другого слова не подберешь. И «отец» звучит слишком… официально.

Его глаза расширились, потом засияли влажным блеском. Он кивнул, слишком быстро, почти судорожно, пытаясь сдержать что-то, что подступало к горлу.

— Да! Конечно! Сейчас… — Он засуетился, полез в карман за кошельком, руки дрожали.

Он плачет? Серьезно? От того, что я согласился пожрать с ним шарики теста?

— Только не разводи сопли тут, — буркнул я, грубовато, но уже без злобы, скорее от смущения. Не могу смотреть, как он ревет. Невыносимо. — Иди заказывай, а я… я тут посижу. — Я отвернулся, делая вид, что изучаю меню, которого не видел.

Прощение? Не знаю. Это не волшебная палочка. Но… разговор был. Он признал. Он хочет… попробовать. И я… дал этот дурацкий шанс у фургона с такояки. С чего-то же надо начинать, да? Хотя бы с шариков теста. И… «папа»… это слово вырвалось само. Не то что я его никогда не говорил, зачастую только при знакомых, чтобы их не нагнитать нашей не дружной атмосферой… А сейчас один на один сказал. Наверное, это что-то значит…

Он кивнул еще раз, вытирая рукавом лицо, и поспешил к окошку фургона, его сгорбленная спина казалась чуть менее согнутой. Я смотрел ему вслед, все еще чувствуя комок в горле и странную легкость, смешанную с тревогой.

Что теперь? Не знаю. Но чертов Макото… он, кажется, знал, что делает.

Отец вернулся, осторожно протягивая картонную тарелку. Шесть дымящихся шариков, щедро политых темно-коричневым соусом и посыпанных зеленью.

Вот же черт! Со всем забыл, как у дяди Такеши они аппетитно выглядят!

Запах ударил в нос — теплый, мучнистый, с дразнящей ноткой осьминога и сладковато-соленого соуса. На миг даже забылось, кто их купил.

Я молча взял тарелку, почти выхватив. Разломил деревянные палочки с привычным щелчком. Первый шарик, горячий, чуть обжигая губы, отправил в рот. Текстура — хрустящая корочка снаружи, нежное тесто внутри, а потом… До безумия приятный вкус осьминога оказался во рту. Знакомый. Очень знакомый. Горячий, почти обжигающий, но такой… родной.

— Помнишь, как мы тут часто сидели? — тихо начал отец, не решаясь взять свой шарик. Он смотрел не на меня, а куда-то мимо, в прошлое. Его голос был тише шума улицы.

— Помню, — Коротко бросил я.

Часто? Ну, если пару раз в год можно назвать часто.

Но да, помнил. Редкие, вырванные из-под материнского контроля минуты. Когда она уходила по своим делам, а отец, словно выпущенный на волю заключенный, тайком вел меня сюда. Мы молча ели, он иногда пытался что-то спросить о школе, я бурчал односложно. Но это было… спокойно. Без криков. Без оскорблений.

Я не старался быть дружелюбным с ним. Нарочно хмурился, жевал с преувеличенным равнодушием. Не давал ему подумать, что все так просто. Но прокручивая в голове те скупые воспоминания — его неуклюжие попытки заговорить, мои угрюмые ответы, сам вкус этих чертовых шариков — сам по себе уголок рта предательски дернулся вверх.

Черт. Улыбнулся? Вот идиот…

Он заметил. Его глаза, осторожно скользнувшие по моему лицу, задержались на мгновение. Не сказал ничего, но в его взгляде мелькнуло что-то теплое, благодарное и одновременно еще более виноватое.

— …Единственные моменты, когда мы были с тобой одни, — тихо добавил он, наконец взяв свой еще один шарик. Голос был полон такой горечи и сожаления, что мой нарочитый цинизм дал трещину.

Да уж…

Я смотрел на дымящуюся тарелку, потом на его руки — все те же нервные, перебирающие картон.

Каэде-Каэде… Она же специально посоветовала именно это место… Она-то знала. Знала про эти редкие вылазки. Знала, что это, возможно, единственные не отравленные ядом воспоминания, связывающие меня с отцом. Вот хитрая лисица. И Макото тут как тут, со своей верой в лучшее, я не знаю. Жалею ли я, что рассказал ему все?

— Знает, гадюка, — пробормотал я себе под нос, но уже без злости. Скорее с признанием поражения.

Они попали в самую точку. Я ткнул палочкой в следующий шарик.

— Ну и что? — спросил я, глядя на соус, а не на него. — Только и было, что эти такояки да твои молчаливые вздохи. Не густо-то для отцовства.

Он вздохнул, не оправдываясь. Просто принял удар.

— Не густо, — согласился он тихо. — И уже не вернешь. Но… — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Но я хотел бы… чтобы сегодняшний шарик стал еще одним. Пусть маленьким. Но не последним. Если… если ты позволишь.

Я молчал, разминая палочками тесто в тарелке. Вкус осьминога все еще был на языке. Вкус детства. Вкус тех редких, хрупких моментов тишины. Гнев еще копошился где-то внутри, обида — холодным камнем. Но поверх них, как теплый соус на горячем шарике, ложилось что-то новое. Не прощение. Еще нет. Но… возможность. Возможность добавить еще один шарик к тем немногим, что были.

Всего лишь шарик… Всего лишь разговор… Не клятвы, не обещания…

— …Надеюсь эти не будут хуже других. — Я посмотрел на его тарелку, а после на него. — И… спасибо. За «шарик».

Черт, зачем я это сказал? «Спасибо»?

Его лицо снова осветилось той же хрупкой надеждой, что и раньше. Он торопливо отломил кусок от своего такояки.

— Пожалуйста, сынок, — прошептал он, и в этом «пожалуйста» слышалось столько всего — и благодарность, и боль, и та самая крошечная надежда. — Они… они хороши. Как всегда.

Мы ели молча. Уже не так натянуто, как в начале. Мороз все еще кусал за щеки, но от дымящейся еды и этого странного, неловкого, но настоящего разговора стало чуть теплее.

Каэде знала. Макото знал. И они были правы. Иногда чертовы такояки — это не просто еда. А первый шарик на какой-то новой, хрен знает куда ведущей дороге.

Я доел свой последний шарик, чувствуя, как ком в горле медленно рассасывается, уступая место странной, осторожной легкости.

— У меня для тебя кое-что есть… — Отец произнес это так тихо, что слова едва долетели сквозь шум улицы и стук моего собственного сердца. Он избегал моего взгляда, его пальцы нервно замерли на молнии потертой куртки.

Что это? Мысль пронеслась настороженно. Подарок? Сейчас? После всего?

Он расстегнул куртку, полез во внутренний карман, будто доставая что-то запретное. Оттуда он извлек небольшой, чуть помятый черный пакет — не новый, видно, что носил его с собой какое-то время. Он протянул его мне, рука слегка дрожала.

— Понимаю, прошло уж слишком много времени… — начал он, и в его голосе слышалась та же старая неуверенность, смешанная с новой, хрупкой решимостью. Он смотрел куда-то мимо меня, на фургончик, но уголки его губ дрогнули в слабой, почти неузнаваемой улыбке. — …но раньше… Она так тебе нравилась. — Он сделал паузу, сглотнув. — С трудом нашел в точности такую.

Я неохотно развернул пакет, заглянул внутрь. Светло-серая ткань.

Футболка? Серьезно?

Вот это поворот… Я с осторожностью, почти с подозрением, глянул на отца. Его взгляд был прикован к пакету в моих руках, полный смеси надежды и страха осуждения.

Я вытащил футболку. Мягкий хлопок. Расправил ее перед собой.

Быть не может…

Воздух словно вырвался из легких. Я замер, уставившись на принт. Бело-черная, угловатая машина, явно из конца девяностых. Как раз та модель, что была у крутого парня в том аниме… как его… точно не вспомлю… Но точно эта тачка мелькала в заставках. Я никогда не фанател от машин, не разбирался в лошадиных силах и тюнинге. Но…

В моих руках была новая, но абсолютно идентичная футболка. Та самая, что носил мой отец, когда я был маленьким. Та самая, которую он надевал в те редкие дни, когда выглядывало солнце, и мы… мы просто были на улице. Я помнил этот принт до мельчайшей черточки. Помнил, как завороженно смотрел на нее, когда он наклонялся ко мне. Помнил запах его одеколона, смешанный с запахом свежего постиранного хлопка.

…но всегда хотел носить с отцом одинаковые футболки, но никак не получалось это сделать.

— Ты… — голос мой сорвался, стал хриплым. Я сжал ткань в кулаках, словно боясь, что она исчезнет. — Ты помнил? — Это был не вопрос, а скорее выдох изумления.

Он помнил. Эту ерундовую детскую хотелку. Помнил спустя столько лет.

Отец смотрел на меня, и его глаза вдруг стали невероятно яркими, влажными. Он кивнул, быстро, несколько раз, не в силах говорить. Потом прошептал:

— Конечно помнил. Как же забыть… Ты так на нее смотрел.

Я не знал, что сказать. Слова застревали в горле комом. Гнев? Он растаял, как снежинка на горячем такояки. Обида? Отступила, освобождая место чему-то теплому и щемящему. Циничные шутки умерли на губах. Я просто стоял, сжимая в руках эту новую-старую футболку, глядя на человека, который был моим отцом и в то же время почти незнакомцем.

— …Спасибо. — Это вырвалось тихо, но ясно.

За такояки? Нет. За это. За эту попытку вернуть то, что, казалось, сгинуло навсегда. За этот немой крик: «Я помнил. Я хотел. Я пытался».

Он снова кивнул, быстро вытирая глаза рукавом. Улыбка, появившаяся на его лице, была кривой, неуверенной, но настоящей. Такой же настоящей, как эта футболка в моих руках.

Я аккуратно сложил ее, сунул обратно в черный пакет и крепко прижал к груди. Не к животу, не под мышку — именно к груди. Где бьется сердце. Где хранится то самое детское желание, которое он, наконец, осуществил. С опозданием в двадцать лет. Но осуществил.

Каэде… Макото… чертовы волшебники.

Эта мысль пронеслась беззлобно. Они не просто устроили встречу. Они вернули мне отца. По кусочкам. Сначала шарик теста… теперь эта футболка…

Молчание снова повисло, между нами, но теперь оно было другим. Тяжелым, но не ледяным. Наполненным всем сказанным и несказанным, прошлым и этим хрупким, невероятным настоящим…

***

Мы наблюдали за ними со стороны, спрятавшись за углом высокого забора. Каэде опиралась подбородком мне на плечо, её дыхание теплой струйкой касалось шеи. Мои первоначальные опасения, тревога за Харуто и его отца, растворились, уступив место тихому, почти невесомому чувству глубокого облегчения и… веры. Веры в то, что рана, пусть и не зажившая полностью, начала дышать. Что Харуто не просто выслушал — он услышал. И дал шанс. Хрупкий, как первый лед, но настоящий.

Харуто отложил драгоценный пакет в сторону. Его поза изменилась — плечи расправились, спина стала прямее. Он больше не съеживался, не отворачивался резко. Легкая, едва уловимая улыбка тронула его губы, когда он что-то сказал отцу, указывая на фургончик. Отец кивал, его сгорбленная спина тоже казалась чуть менее согбенной под тяжестью лет и вины. Между ними протянулась тонкая, невидимая нить понимания. Хрупкая, но живая.

— Получилось? — прошептала Каэде, повернувшись ко мне. В её глазах светилось то же изумленное облегчение, смешанное с торжеством.

— Думаю, да, — улыбнулся я, чувствуя, как камень окончательно сваливается с души. Я выпрямился, осторожно отодвигаясь от угла, чтобы остаться невидимыми в сгущающихся сумерках. — Оставим их… Пошли домой?

Каэде весело кивнула, её глаза блестели. Мы, как тени, выбрались из укрытия с другой стороны и быстрым шагом зашагали прочь, растворяясь в наступающих сумерках, пока фигуры у фургончика не превратились в две тёмные точки на фоне жёлтого света окошка.

— Удивительно! — Каэде вскинула руки к небу, когда мы уже были далеко, её голос звенел в тишине пустеющей улицы. — Как у тебя это получилось? Я до последнего думала, Харуто просто развернется и уйдёт!

— Почему только у меня? — начал я, но она перебила, ткнув меня пальцем в грудь.

— Я?! Я всего лишь дала одобрение и подсказала место! — Она наклонилась ко мне, её лицо было серьёзным, но в глазах танцевали искорки. — Всё остальное — твоя магия, Макото! Твои слова с отцом, твоя вера… Это ты смог найти ключик к этой заржавевшей двери в его душе! Ты помог начать залечивать эту старую, гноящуюся рану!

— Правда? — Я опустил глаза на плитку.

Гордость смешивалась с лёгким сомнением — не слишком ли громко? Но чувство было глубинным: я помог. Сделал что-то важное.

Я хотел погрузиться в эти мысли, но Каэде явно считала, что момент для рефлексии ещё не настал.

— Ты, кстати, не забыл? — Она остановилась, поставив руки на боки, и смотрела на меня с преувеличенным подозрением.

— О чём? — Я искренне не понял.

— Забыл! — Она скривила недовольную гримасу. — Ты же мне поесть пообещал приготовить!

— Точно-точно! — Я рассмеялся, её энергия была заразительна. — Приготовлю.

Мы снова зашагали. И пока мы шли, я ловил это странное, тёплое чувство в груди. Уверенность. Не просто в том, что помог другу. А в том, что Харуто теперь ещё больше поверит в меня. Доверится. Что наша дружба, прошедшая через иной мир и земные драмы, станет только крепче, надёжнее. Как якорь в бурю.

Внезапно над нашими головами, разрывая тяжёлую тишину предгрозья, грохнул оглушительный раскат грома. Громко, близко, словно гигантский кусок льда рухнул с неба.

— А-а! — Каэде вскрикнула, чисто рефлекторно подпрыгнула и тут же вцепилась мёртвой хваткой в мой рукав, пряча лицо.

— Грома боишься? — улыбнулся я, хотя сам вздрогнул не меньше.

— Д-да нет же! — она тут же отпрянула, пытаясь сохранить достоинство, но щёки пылали. — Просто… неожиданно! Очень неожиданно получилось!

Я поднял взгляд к небу. Тучи сгустились до черноты, нависая тяжёлой, мокрой пеленой. Воздух звенел от напряжения, пахнул озоном и сырой землёй. Не просто дождь. Начинается настоящая гроза.
Что-то мне подсказывает… это не к добру

***

Очередной школьный день угас. Даже вчерашняя подготовка к экзамену по японскому далась с трудом — мысли путались, отвлекаясь на стук капель ливня и чувство непонятной тревоги, витавшее в промозглом воздухе. Сдал на автопилоте, едва концентрируясь на вопросах.

— Макото, — резкий голос вывел меня из ступора. Рэй стояла у моей парты, лицо напряжено, брови сдвинуты. — Ты видел сегодня хоть кого-то из наших?

Я удивленно вскинул брови. Харуто — понятно, у него свои дела после вчерашнего. Но вообще никого? Я так погрузился в свои мысли, что не обратил внимания на пустоту вокруг привычных лиц.

— Хотела собрать всех в клубе, — продолжила она, голос срывался от раздражения. — Никого! Ни Саюри, ни Кента, ни Рэн! Каэде тоже! Идиоты!

— Так напиши им гневное сообщение, что ждешь в клубе, — предложил я, вставая и собирая сумку. — Уверен, прибегут сломя голову.

— Ты глухой? — Она сверкнула на меня взглядом. — Их телефоны недоступны! Всех! И Харуто тоже!

Холодная волна пробежала по спине. Недоступны? Всех? Вот это уже не просто тревожный звоночек — это набат.

— Что… что ты думаешь? — спросил я, стараясь скрыть нарастающую панику. Голос звучал чужим.

— Не знаю! — Рэй резко выдохнула, нервно сжимая прядь волос. — Пойдем в клуб. Может… может они там. Просто сидят и балдеют. — Голос выдавал, что сама в это не верит. — Интуиция…

Она недовольно швырнула сумку на плечо и зашагала к выходу, ее шаги были резкими, злыми, будто она вымещала страх на полу коридора. Я быстро догнал, шел чуть сзади, ловя каждый ее жест. Ее интуиция редко подводила, но сегодня… сегодня все висело на волоске. Тревога клокотала внутри, холодная и липкая.

Рэй забрала ключи из учительской — быстрым, почти воровским движением, не задерживаясь на объяснениях. Мы подошли к знакомой двери клуба. И тут Рэй замерла как вкопанная, за несколько шагов до нее. Лицо стало каменным.

— Нет, — прошипела она, глядя на ключ в своей руке. Голос был низким, ледяным. — Их там нет.

— Логично… — пробормотал я, но мой взгляд упал на тот самый ключ. И что-то щелкнуло. — Дай-ка.

Она машинально сунула связку мне в ладонь. Металл был холодным. Не просто холодным от воздуха. Он был… мокрым. Легкая, но явная влажность покрывала его поверхность, оставляя прохладный след на коже. Не как от потных рук. Как будто ключ ненадолго опустили в воду или он побывал под дождем. Но Рэй несла его, зацепив за палец кольцом, не сжимая в кулаке…

— Рэй… — Я медленно провел тыльной стороной связки по ее щеке.

— Ты что творишь, иди… — Она не договорила, резко дотронувшись до щеки пальцами. Кожа там была явно влажной.

— Мокрое… — прошептала она, глаза расширились от ужасающего понимания.

Она выхватила ключи обратно, руки дрожали. Ключ с лязгом вставила в замок, резко повернула. Дверь распахнулась с глухим стуком. Мы ворвались внутрь, осматриваясь диким взглядом. Пол… чистый. Ни луж, ни мокрых следов, как в комнате Саюри или Момо. Только пыль да привычный беспорядок столов.

— Может… конденсат? — попытался я найти рациональное объяснение, голос звучал неубедительно даже для себя. — Перепад температур… Вчерашний дождь, холод в школе… Могло остаться…

— Конечно! — Рэй взорвалась, ее крик эхом отозвался в пустой комнате. — И до вечера капельки чудесным образом сохранились!

Она нервно метнулась по комнате, отшвырнула стул, потом плюхнулась на другой перед компьютерным столом. И замерла. Словно превратилась в статую.

— Все хорошо? — Я подошел ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И тоже застыл.

На столе, прямо перед клавиатурой, лежал небольшой, промокший насквозь листок бумаги. Вода растеклась по пластику стола темным пятном. На бумаге, чернилами, расплывшимися от влаги, но все еще четко читались два слова:

«1 день»

Ледяная волна паники накрыла с головой. И как по злому умыслу, в этот самый момент за окном грохнул оглушительный, раскатистый удар грома. Стекла задрожали. Свет на миг погас, потом моргнул и зажегся снова, отбрасывая зловещие, прыгающие тени по стенам пустого клуба. Время словно остановилось, замерло на этом мокром листке и цифре «1»…