Идзанами

Рэй Тоно. Младшая школа. Апрель 1998 года.

В маленьком, уютном доме пахло жареным рисом и свежезаваренным чаем. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь занавески, освещая пылинки, танцующие в воздухе.

— Рэй, ты скоро? Опоздаешь на церемонию! — кричала с первого этажа молодая женщина.

Наверху послышался топот босых ног, затем дверь с грохотом распахнулась. По лестнице, как ураган, снеслась девочка коротко стриженный каштановой прической. Её изумрудные глаза, казалось, впитывали весь свет в комнате.

— Готово! — она сияла, как само апрельское утро, едва не сбив с ног собственную мать на финишной прямой. — А я правда в той же самой школе буду?

— Да-да, именно так, — с теплотой ответила женщина, сглаживая непослушную прядь волос на голове дочери и водружая на неё ярко-желтую панамку. — Просто класс у тебя поменяется и некоторые ребята. В нашей школе не так много учеников, так что и старые знакомые останутся.

— А у меня нет друзей! — весело объявила Рэй, подпрыгивая на месте и запрыгивая на стульчик, чтобы надеть туфельки.

— Как так нет? — мать приподняла бровь, стараясь скрыть улыбку.

— Но я придумала, как со всеми подружусь! — девочка таинственно понизила голос и широко развела руками, изображая нечто грандиозное. — Я буду рассказывать им про призраков и духов… Самых настоящих!

Её мама, Сэйка, выдохнула с лёгкой, дрожащей усмешкой, а затем её лицо озарила та самая, безоговорочно любящая улыбка. Она присела на корточки перед дочерью, аккуратно завязала шнурки на её туфельках и посмотрела прямо в эти бездонные зелёные глаза, полные энтузиазма.

— Насмотрелась ты на каникулах этих моих ужастиков, — покачала головой Сэйка, вставая и протягивая дочери руку. Ладонь была тёплой и надёжной. — Ну что ж, надеюсь, твои страшные истории помогут найти тебе много-много верных друзей.

— Ага! — закивала Рэй, её хвостики затрепетали в воздухе.

Дверь за ними захлопнулась. Прихожая дома, где Рэй родилась и делала свои первые шаги, скрылась за деревянным полотном. На улице их встретил яркий, по-настоящему весенний день. Воздух был свеж и прозрачен. Лёгкий ветерок покачивал ветви цветущей сакуры, устилая тротуар розовым конфетти. Одно такое вишнёвое дерево, их семейная гордость, росло прямо во дворе. Пока они шли по улочкам светлой, ещё не тронутой тенью Такаямы, один-единственный нежно-розовый лепесток, пойманный порывом ветра, плавно опустился Рэй прямо на кончик носа.

— Ух ты! — воскликнула она, радостно скашивая глаза, чтобы разглядеть нежданный подарок.

— Ты ведь моё маленькое чудо, — прошептала Сэйка, осторожно снимая лепесток и вкладывая его в маленькую, доверчиво раскрытую ладошку. — Сохрани его. Пусть принесёт тебе удачу. Такую же, как твоя мама.

— Хорошо, мамочка! — сжала ладонь Рэй, чувствуя под пальцами шёлковую текстуру лепестка.

Она была абсолютно счастлива в этот миг, не подозревая, что этот крошечный дар природы станет одной из последних памятей о мире, полном простого, безоблачного света.

— Добро пожаловать, детишки! — раздался над шумным гамом мягкий, мелодичный голос.

На небольшой импровизированной сцене актового зала стояла улыбчивая женщина. Перед ней, на крошечных, цветастых стульчиках, уселась пестрая кучка младшеклассников, без умолку щебеча и толкаясь. Среди этого живого, беспокойного моря голов тихим островком сидела одна лишь Рэй. Её руки были аккуратно сложены на коленях, а взгляд, полный неподдельного интереса, плавал от улыбающейся директрисы до её мамы, Сэйки, которая стояла в стороне у стены, с теплотой наблюдая за дочерью. В её детской душе плясали бабочки предвкушения. Сегодня начиналось что-то важное.

За время весенних каникул она и впрямь успела пересмотреть изрядную часть коллекции кассет с ужастиками, что пылились на полке. Просмотренных фильмов могло бы быть и больше, если бы их старенький, видавший виды видеомагнитофон не имел скверной привычки с ожесточением зажевывать плёнку в самые захватывающие моменты. На удивление её же матери, маленькую Рэй эти картины не пугали — они завораживали. Девочке особенно нравились те истории, что были основаны на паранормальных явлениях, старинных мифах и всяких иных «нереальных» историях. В своём детском, ещё не обременённом скепсисом сознании, она была абсолютно уверена: всё это — правда. Где-то там, за гранью обыденности, обязательно скрывались эти сущности. А люди, которые пишут сценарии к таким фильмам… наверняка их видят! Или, по крайней мере, знают тех, кто видит.

Именно эта мысль, чистая и несомненная, как утреннее солнце, и породила в ней твёрдое решение: «Я найду таких людей… Или сама такой стану! Чтобы весь мир наконец-то увидел это маленькое чудо!»

— Меня зовут Нацуко Хаясака, — продолжила женщина, и её голос, словно тёплое молоко, растекся по залу, утихомиривая последние всплески детского шепота. Она положила ладонь на грудь в жесте, полном искренности. — Я директор нашей маленькой школы и также буду вашим другом на протяжении всей вашей учёбы. — Она сделала театральную паузу, а затем подмигнула. — А раз уж мы друзья, вы можете называть меня просто Нацуко. Обещаю, я не обижусь!

По залу пронёсся одобрительный сдержанный смешок. Рэй же не смогла сдержать восторженной улыбки. Ей уже нравилась эта Нацуко. Она казалась… настоящей. Не такой строгой и далёкой, как можно было бы ожидать от директора. Возможно, в этой школе и впрямь всё будет по-другому. Возможно, здесь кто-то наконец поймёт её рассказы о тенях в углу и шёпоте за стеной. Она сжала в кармане платья засушенный вишнёвый лепесток — свой талисман. Всё обязательно получится.

На своём первом уроке японского в третьем классе Рэй сидела в самом центре аудитории, словно на сцене. Она пока не решалась подойти ни к кому первой, но уже успела провести быструю «разведку» и наметила себе цели. Её план был прост и по-детски гениален: вместо того чтобы пытаться подружиться с каждым по отдельности — задача невероятная, — она выделила две самые шумные и сплочённые группы детей. Подружиться с ними — значит, получить доступ сразу ко всему классу.

В течение урока девочка успела всех удивить. Она не просто блеснула знанием иероглифов — её кандзи были не просто правильными, а удивительно красивыми, выведенными с каллиграфической чёткостью, что заставило даже строгого педагога поднять брови в немом одобрении. И, конечно, она не упустила момента ввернуть пару слов о своих «друзьях»-духах, когда речь зашла о мифологии.

Гордость, тёплая и сладкая, как леденец, поднялась в ней до самого горла, когда учитель, обводя класс рукой, поставил её каллиграфию в пример. Она сидела с идеально прямой спиной, чувствуя на себе десятки глаз, и в этот миг ей казалось, что её план срабатывает безупречно.

Но первым звоночком, холодной каплей, упавшей в эту сладость, стали негромкие, но отчётливые вздохи, донёсшиеся с задних парт. Пара мальчишек, которых она уже мысленно причислила к одной из «целевых групп», смотрели на неё без восторга. В их взглядах читалось не детское любопытство, а скорее раздражение и скука. Один из них даже намеренно громко постучал карандашом по парте.

«Это плохо, что я хорошо учусь?..» — мелькнула в её голове первая, острая, как укол, мысль. Она медленно легла на спинку стула, и пыл её немного поугас. «Но не все же так отреагировали…» — тут же попыталась она себя утешить, замечая, что несколько девочек смотрят на неё с неподдельным интересом.

Однако эта маленькая туча не стала для неё поводом сдаваться. Напротив. Детский ум Рэй, уже привыкший анализировать странные сюжеты из фильмов, мгновенно нашёл объяснение: её «ошибка» была не в знаниях, а в подаче. Надо было быть… скромнее? Или, может, рассказать что-то поинтереснее, не про учёбу? Она была уверена, что такая мелочь ничего не решает. Ведь в фильмах герои тоже сначала сталкиваются с непониманием, но в итоге всех побеждают своим упорством и добротой. Она просто должна быть настойчивее. Мир чудес, в существование которого она так свято верила, должен был вот-вот распахнуть перед ней свои двери. Оставалось лишь найти правильный ключ.

Вот! Наконец-то! Долгожданный момент большой перемены!

Рэй специально дождалась именно этого часа, зная, что у неё будет время изложить всё как следует. Её план был прост и гениален: подойти к самой шумной и весёлой группе, где были и мальчики, и девочки. Покорить их — значит, покорить сразу полкласса. Сердце её трепетало от предвкушения.

Она поднялась со стула, словно актриса выходя на сцену, и обвела взглядом класс. Её цель — три последние парты у окна, где уже собралась небольшая, но шумная компания. Взяв свой стульчик с решительным видом, она подошла и осторожно пристроилась с краю, как маленький исследователь, высадившийся на незнакомом берегу.

— О, ты же Тоно, да? — первая обратилась к ней девочка с длинными тёмными волосами, заплетёнными в аккуратные косы. Её улыбка показалась Рэй обнадёживающей. — Ты правда очень красиво вывела иероглифы на доске. Ты, что, рисуешь?

— Может, и красиво, — тут же вставила вторая девочка, чьи светлые, будто льняные, волосы блестели под весенним солнцем. — Но вот эти слова про каких-то духов… или призраков… я ничего не поняла.

В глазах Рэй вспыхнули зелёные огоньки. Это её шанс!

— Хочешь, я могу рассказать получше? — её голос зазвенел от волнения. — Духи, они…

Её не дал закончить тот самый мальчик, голубоглазый и сердитый, что постучал карандашом во время урока. Он скрестил руки на груди, и его лицо выражало откровенную неприязнь.

— Ага, нам ещё про духов не хватало слушать, — он фыркнул, и его слова прозвучали как удар хлыста. — Подлиза она. Явно подлизывает к учителю.

— Ямада, что ты вообще говоришь? — вступилась девочка с тёмными волосами, нахмурившись. — Ну, перехвалили её, возможно, но не просто же так!

— У меня в прошлом году такая же была, — Ямада говорил с нарочитой взрослой умудрённостью, которая резала слух. — Любимчица у всех учителей. А на экзаменах про неё только и твердили: «Смотрите, как она может, а вы — нет!» Словно мы все тупые, а она одна умная. — Он презрительно сморщил нос. — От таких лучше подальше держаться. А она ещё и в духов верит… Совсем чокнутая.

Эти слова обожгли Рэй сильнее, чем она ожидала. Щёки её запылали.

— Н-но они правда есть! — вырвалось у неё, и она непроизвольно поднялась с места, наклонившись к мальчику, словно пытаясь силой вложить в него свою уверенность. — Я вам всё-все смогу рассказать! Вы просто не знаете!

— Погоди, — тихо сказала светловолосая девочка, и в её больших, добрых глазах мелькнуло не просто любопытство, а настоящий интерес. — Ты… ты правда веришь? Я думала, ты просто так, для красного словца сказала.

— Верю! Конечно, верю! — воскликнула Рэй, и в её голосе звенели уже не только энтузиазм, но и отчаяние, и детская обида.

В этот миг она чувствовала, что от её ответа зависит всё. Вся её будущая жизнь в этом классе, все её мечты о друзьях, с которыми она будет делиться тайнами мироздания, висели на волоске. Она сжала в кармане платья засушенный лепесток сакуры, словно пытаясь выжать из него каплю той самой удачи, которую обещала мама.

Вдруг лицо светловолосой девочки исказилось не понимающей улыбкой, а скорее гримасой смущённого недоумения. Она перевела взгляд на свою подружку с тёмными косами, и они, поймав этот взгляд, синхронно тихо захихикали. Это был не злой смех, а тот, что больнее всего — смех от непонимания, от лёгкой неловкости за того, кто говорит «странные» вещи.

— Их же нет, Тоно! — сквозь сдерживаемый смешок сказала темноволосая девочка, будто объясняя очевидное маленькому ребёнку. — Мы думали, ты просто рисуешь, оттого и фантазия такая разыгралась, что про них сказала!

Этот смех обжёг Рэй сильнее, чем открытая насмешка Ямады. Её уверенность, такая твёрдая и хрустальная, дала первую трещину.

— Н-но они же правда есть… — выдохнула она уже почти шёпотом, и её голосок дрогнул, наполняясь первой горькой ноткой разочарования. Она опустила голову, тихо шмыгнув носом.

— Я же говорил — чокнутая, — с самодовольной усмешкой констатировал Ямада, достигнув своей цели. — Просто не мешай никому здесь, и с тобой всё «нормально» будет. — Он нарочито холодно отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен, и переключил всё своё внимание на другого мальчика, начав обсуждать новую видеоигру.

Их маленький кружок сомкнулся вновь, став неприступной крепостью. Рэй больше не слушали. Она пыталась что-то прошептать, вставить слово, поделиться самым сокровенным — но её голос тонул в их весёлом гомоне, как камень в воде. Её просто перестали замечать, словно она стала невидимой. Та самая стена, которую она надеялась разрушить своими историями, не рухнула — она стала только выше и прочнее.

Маленький, выстроенный с таким трудом мирок маленькой девочки, полный веры в чудеса, не просто дал трещину. Он беззвучно раскололся пополам, и в образовавшуюся щель хлынул холодный, непривычный ветер одиночества. Она сидела с ними рядом, но была отдельно — со своими духами, своими верованиями и с внезапно поселившейся в сердце тяжёлой, непонятной горечью.

Сказать, что Рэй сдалась, — значит, не знать эту девочку. Её детский, но недетски упрямый ум нашёл новое объяснение случившемуся. Она решила, что она — не такая, как все. И что круг её общения должен быть не широким и шумным, а небольшим, элитарным — состоящим лишь из тех избранных, кто способен её понять.

Так на следующий день начался её второй стратегический план. Теперь её целью стали тихие одиночки, застенчивые парочки на задних партах, те, кого тоже игнорировали. Она подходила к ним с тем же вопросом, и когда в ответ видела лишь смущённое молчание или недоумённые взгляды, она изо всех сил старалась сдержать дрожь в голосе и предательскую влагу в глазах. Но каждое такое «нет» ложилось на её душу новым, невидимым для других грузом. Она продолжала свой обход, от одного ученика к другому, пока её взгляд не упал на девочку, которая в одиночестве читала книгу в углу.

— Хочешь, расскажу кое-что интересное? — с привычной надеждой спросила Рэй.

Девочка по имени Мия Аяно медленно подняла на неё свои глубокие, тёмные, как безлунной ночью, карие глаза. Её угольно-чёрные волосы, ровно подстриженные под линию подбородка, и мешковатый свитер придавали ей мрачноватый вид, который отчего-то завёл Рэй ещё сильнее. Ведь во всех её фильмах именно такие, замкнутые и загадочные персонажи знали правду о потустороннем.

И Мия кивнула.

Можно было подумать, что Рэй наконец добилась своего. Отказавшись от всеобщего признания, она нашла ту самую, единственную родственную душу. Аяно не просто слушала — она иногда задавала наводящие вопросы, и Рэй расцветала, видя в этом глубочайший интерес. Но ключевое слово здесь было — казалось.

Их «дружба» продлилась от силы неделю. Всё субботнее воскресенье Рэй провела, с головой погрузившись в новые книги. Она впитывала информацию о формах ками, о фольклоре своей страны, о защитных оберегах от опасных духов. Её глаза снова сияли от счастья и предвкушения — ведь теперь у неё есть тот самый единственный человек, с которым можно поделиться этими открытиями.

Когда в понедельник она, переполненная энтузиазмом, влетела в класс, Мия уже была там. Но стояла она не на своём привычном месте, а в самом центре той самой, весёлой и шумной компании Ямады. Рэй замерла в дверном проёме, словно наткнувшись на невидимую стену. Неловкость сдавила горло, но, сделав глубокий вдох, она всё же подошла.

— Аяно, привет! — она робко помахала рукой, стараясь игнорировать остальных. — Я кое-что новое и интересное узнала, хочешь послушать на перемене?

На её голос обернулись все. И прежде чем Мия успела что-то сказать, Ямада хитро ухмыльнулся, и его голос, громкий и язвительный, прорезал воздух:

— О, это же наш школьный оккультист пожаловал! Пришла новые сказки рассказывать?

Эти слова ударили Рэй прямо в сердце, но больнее было другое. Она перевела взгляд с Ямады на Мию, и её зелёные глазки от изумления расширились до предела. На лице её «подруги» не было ни смущения, ни извинения. Вместо этого уголки губ Мии дрогнули в слабой, но отчётливой, поддакивающей улыбке. И в её тёмных глазах читалось не понимание, а то самое, страшное для ребёнка чувство — желание быть принятой в стаю, даже ценой предательства. В тот миг хрустальный замок веры Рэй не просто дал трещину — он рассыпался в мелкую пыль, оставив после себя лишь горькое послевкусие обмана и леденящее одиночество.

Девочка пулей вылетела в коридор и, забившись в самый дальний угол, прижалась лбом к холодному стеклу окна. В уголках глаз противно и больно защекотали предательские слезы. Маленькие руки, до костяшек белые от напряжения, сжали ремень своего коричневого кожаного ранца так, что кожа затрещала. В тот день, в том солнечном классе, для Рэй Тоно наступила тихая, беззвучная катастрофа. Она стала изгоем.

Им не нравилось в ней всё: ни её яркий, как вспышка магния, энтузиазм; ни её открытая, выставленная напоказ, как редкая бабочка под стеклом, душа; ни её удивительно гибкий и острый ум, который она, такая глупая, считала своим козырем. Больше всего их раздражал её маленький, хрустальный мирок, которым она так наивно жаждала поделиться. В такт щелчку замков её ранца в ушах прозвучал похоронный звон. Ей почудилось, что на лицах каждого из этих детей появились чёрные, безглазые пятна, перетянутые тугими ремнями и запечатанные ржавыми амбарными замками. И все ключи от них были намеренно, навсегда выброшены в небытие.

Боль была таким всепоглощающим топливом, что Рэй решила направить её в единственное безопасное русло — учёбу. Она стала вкладывать в уроки всю ту нерастраченную любовь, что предназначалась друзьям. Она не прекратила верить в иное, просто этот мир отныне существовал только для неё одной. Её одиночество и увлечения потихоньку, капля за каплей, перетекли в новое, горьковато-сладкое убеждение: «Я не странная. Я — особенная». Это знание стало её крепостью, новым, более прочным «я», скованным из обид и отчуждения.

Перейдя в четвёртый класс, она с наивной отвагой снова попыталась поднять голову. Желание найти друзей не умерло — оно мутировало. Теперь её мотивом было не просто «хочу рассказать», а высокомерное «я хочу сделать вас особенными, как я». Возможно, её небольшой городок и эта дерзкая, не по годам сложная мысль и сыграли с ней новую, куда более жестокую шутку.

Дети росли, и вместе с ними росла их жесткость. В новом классе было много старых, знакомых лиц, чьи «замки» лишь проржавели и стали ещё прочнее. Её новая, высокомерная идея и старые обиды превратили её в изгоя ещё быстрее и окончательнее. А потом, по неведомой ей причине, простого игнорирования стало недостаточно. Начались издевательства.

Она могла взять в столовой стакан сока — единственную яркую каплю в сером дне, — и если рядом оказывался кто-то из одноклассников, её могли «случайно» толкнуть. Ледяной апельсиновый сок растекался по полу мерзкими ручейками, а хрустальный стакан разбивался с тем самым звуком, на который было обречено её маленькое, уже израненное детское сердце. Осколки стекла блестели на линолеуме, как её несбывшиеся надежды, а скупые капли сока были похожи на слёзы, которые она уже давно запретила себе проливать.

То, что случилось потом, было предсказуемо, как смена времён года. Рэй «прославилась» на всю начальную школу, и в новом, пятом классе её уже ждала готовая, отлитая в чугуне репутация «странной эгоистки». Это клеймо раз и навсегда похоронило все её новые робкие попытки социализации. А затем судьба нанесла свой самый изощрённый удар — вернула в её жизнь Ямаду. Месяца учёбы хватило его новой, уже более взрослой и поэтому более жестокой компании, чтобы начать настоящую травлю. Теперь её вещи могли оказаться где угодно: в мусорном баке, в грязи школьного двора, а однажды её ранец с всеми тетрадями оказался перекинутым через забор на проезжую часть.

Ей приходилось, стиснув зубы, под палящим летним солнцем и под колючими порывами зимнего горного ветра, спускаться вниз и собирать свои разлетевшиеся тетради. Страницы были испачканы, углы помяты. И именно тогда она впервые по-настоящему разглядела свои собственные рисунки на полях.

Она и сама не сразу осознала этот бессознательный ритуал. Дома, в школе, в любой ситуации малейшего стресса её рука сама тянулась к карандашу. Но это не были милые детские зарисовки. Это были хаотичные, безобразные паутины кривых линий. Некоторые штрихи были с такой силой вдавлены в бумагу, что прорезали её насквозь, словно пытались разорвать саму реальность. В этом хаосе угадывались пугающие формы: то, что напоминало многократно повторенные, немигающие глаза неведомых существ, то — угловатые силуэты людей с лицами, перечёркнутыми с такой яростью, что карандашный грифель крошился.

Именно эти рисунки, это зеркало её души, которого она сама боялась, стали катализатором чувства, недопустимого для ребёнка, — всепоглощающей ненависти.

Дома, в своей комнате, Рэй замирала в полной, давящей тишине. Она никогда не рассказывала матери о том, что происходит, запертая в глухой клетке страха: а что, если сама мама, последний оплот её мира, тоже от неё отвернётся? Она оттачивала до автоматизма свою беспечную, лёгкую улыбку для Сэйки, а оставшись одна, позволяла глазам потухнуть, теряя свой изумрудный свет, пока в них не оставалась лишь плоская, тёмная гладь отчаяния.

Однажды вечером, сидя на кровати, она смотрела в окно на огни города.

«Я видела, сколько разных людей в мире. Их много даже здесь, в нашем городе. В фильмах, в новостях… Их не счесть. Я уверена, что есть те, кто живёт той самой яркой жизнью, о которой я мечтаю. Но таких — мизерный процент. Совсем крошечный. — Мысль была слишком взрослой, слишком циничной для её возраста, рождённой не детской наивностью, а горьким опытом. — Но тогда… почему я должна подстраиваться и находиться среди тех, кто „как все“?..»

И тут её осенило. Она разочаровалась не в своём волшебном мире. Нет. Она разочаровалась в этом мире. В том, где царили эти самые «все». В мире, где ей было уготовано место изгоя, где её «я» было растоптано, а одиночество стало единственным спутником.

— Я… — её голосок, такой тихий в пустой комнате, дрогнул и сорвался. По щекам, обжигая кожу, покатились первые хрустальные слёзы, прорывая плотину, сдерживаемую месяцами. — Я ненавижу их… — Горло сдавил невидимый тисками ком, мешая дышать. — Я не хочу так… не хочу здесь быть… — Она повалилась на бок, съёжившись в тугой, беззащитный комочек на одеяле, как раненая птица. Всё её маленькое тело затряслось от беззвучных рыданий. — Я… ненавижу… людей.

Этот шёпот, пропитанный болью и яростью, повис в тишине комнаты, становясь первым камнем в фундаменте той тёмной крепости, которую ей предстояло выстроить вокруг своего сердца. В эту ночь маленькая девочка с изумрудными глазами не просто плакала. В эту ночь в ней что-то безвозвратно сломалось и родилось нечто новое, тёмное и холодное.

Тело девочки дёрнулось, когда в самой глубине её сознания, словно отзвук из другого измерения, прозвучал тонкий, хрустальный звон колокольчика. Этот тихий стук эхом отозвался в костях. Рэй резко поднялась с кровати, торопливо вытирая слёзы тыльной стороной ладони — первая мысль была о матери. Но в комнате, залитой лунным светом, никого не было. Лишь пылинки танцевали в воздухе.

«Не бойся меня.»

Голос прозвучал не снаружи, а внутри, прямо в её голове. Он был похож на детский писк, но искажённый, будто сотканный из десятка разных голосов, наложенных друг на друга. Он доносился сквозь помехи, с тем самым шипением и треском, что издавал их старый видеомагнитофон, зажевывая плёнку.

«Рэй, ты ненавидишь людей, правда? Они растоптали тебя. Физически и морально. Ты желаешь маленькой искры в этой ужасной тьме? Ты хочешь чуда, которое по своей природе невозможно в твоём мире?»

Девочка замерла, её взгляд, остекленевший от слёз, уставился в пустоту где-то над потолком. Она сглотнула комок в горле, ощущая, как сердце колотится где-то в висках. Медленно, почти не веря собственным действиям, она кивнула. Наконец-то. Наконец-то что-то «ненормальное» происходило с ней.

«Имя мне — Небытие. Твоё олицетворение Идзанами — богини творения и смерти.» Голос притих, став ближе, интимнее, словно чьи-то невидимые губы коснулись её уха. «Не бойся. Аз есмь ты — ты есмь я. Я — твоё отчаяние, что переполнило твою крошечную душу. Твой путь подвластен самой сути Арканы тринадцать — Смерти. Ты способна получить то, чего желает твой детский разум. Вопрос лишь в одном… Доверишься ли ты самой себе, Рэй Тоно?»

Девочка дрожала, как осиновый лист, её пальцы впились в одеяло. Голос срывался, но она выдавила из себя шёпот, полный отчаянной надежды:

— Да… Я хочу «Чуда».

В тот же миг комната погрузилась во мрак. Не в привычную ночную тьму, а в густую, бархатистую, абсолютную черноту, поглотившую даже лунный свет. За окном ночное небо стало чёрным, как космическая бездна, и в этой новой мгле зажглись мириады крошечных, ядовито-зелёных звёзд. И прямо перед Рэй, из сгустка этой живой тени, материализовалась она сама.

Этот двойник был точной её копией, но его глаза пылали фосфоресцирующим, нечеловеческим зелёным светом. Призрак протянул к ней бледную руку.

— Тогда я позволю тебе его увидеть, — прозвучал тот же механический, многослойный голос, исходящий теперь из уст её отражения. — Просто… пожми мою руку.

Рэй застыла с приоткрытым от изумления ртом. Вот оно. То, о чём она читала, во что верила, чего жаждала. Настоящее чудо. Пусть его природа и пугала ледяным холодком, но азарт, пьянящее чувство соприкосновения с запредельным, оказался сильнее. Её дрожащая рука медленно поднялась и вложилась в ладонь призрака.

Прикосновение было ледяным. В тот же миг фигура двойника распалась на клубящуюся чёрную дымку и, словно живая туча, влилась в грудь настоящей Рэй. Девочка ощутила ледяной толчок, от которого её глаза на мгновение вспыхнули тем самым ядовито-зелёным светом. Пейзаж за окном вернулся к привычному ночному виду. Но что-то изменилось навсегда.

Рэй медленно перевела взгляд на окно. И увидела. На улице, в саду, под цветущей сакурой, стоял он. Высокий, неестественно вытянутый силуэт, целиком состоящий из густой черноты, поглощавшей любой свет. Существо, не имевшее ничего общего с человеком, смотрело на неё парой пустых, светящихся белым точек глаз. Это было первое из «чудес». И оно смотрело прямо на неё.

Рэй Тоно. Средняя школа. Апрель 2003 года.

Остаток пятого и весь шестой класс младшей школы пролетели для Рэй в туманной дымке отчуждения. Она научилась не замечать издевок, уходя в тот иной мир, что теперь открывался её взору всё чётче. Призраки, тени, шепчущие голоса — всё это стало для неё более реальным, чем одноклассники.

Удивительно, но в среднюю школу Рэй пришла с новой, обновлённой целью. Она больше не искала друзей и не желала никого «осчастливить» своей особенностью — эта привилегия была лишь для неё. Теперь она искала единомышленников. Прямо в первый день, во время знакомства с новым классом, она поднялась с места, скрестив руки на груди с видом пророка, несущего истину.

— Я — Рэй Тоно. Моё желание — найти таких же, как я. Тех, кто видит духов, умершие души, и тех, кто обрёл в себе новое «я». Прошу, если среди вас есть такие — обратитесь ко мне на перемене.

Её заявление повисло в воздухе, а затем было встречено оглушительной, унизительной тишиной. Кто-то из девочек начал перешёптываться, прикрывая рот рукой, пара парней фыркнула, стараясь скрыть смех. Рэй изо всех сил старалась не реагировать, хотя это давалось с трудом. Глубоко внутри та самая детская, израненная душа всё ещё отчаянно хотела не единомышленников, а простого человеческого тепла, дружбы. Но последующие события добили в ней и эту последнюю надежду, оставив лишь грубую, эксцентричную и надменную оболочку, похоронив того милого ребёнка, казалось, навсегда.

Помимо оккультизма, Рэй с фанатичным упорством занялась поиском себя. Этот путь начался ещё в младшей школе, но полноценно развернулся лишь в средней. Она перепробовала все кружки — от каллиграфии до театрального. Ни один не цеплял. Она вступала, отсиживала день-два и уходила. Она активно занялась спортом, что дало ей отличную физическую форму и лидерство на физкультуре. Но это не приносило радости, ведь главного она не добилась — не нашла ни своего места, ни того единственного человека, который был бы рядом.

В японских классах всегда находятся крикливые типы, жаждущие самоутвердиться за счёт других. Их «показуха» разительно отличалась от отчаянных попыток Рэй. Они быстро вычислили в ней идеальную жертву — ту, за которую никто не заступится. Масла в огонь подливала та самая защитная оболочка, что она выбрала, — грубая, эксцентричная, надменная. Её манера общения с парнями, которых такие девчонки, как они, обожали, бесила их до глубины души. И именно эти девчонки стали их главными подстрекателями. Возможно, это было лучше, чем физическое насилие со стороны парней, но от этого не менее больно.

Началась старая, знакомая пляска… Вещи в мусорном баке, насмешки за спиной, «случайные» толчки в коридоре. А потом — то ведро с водой над дверью туалетной кабинки, то мусор, высыпанный на голову. Рэй из последних сил старалась держаться, но однажды зимой, когда её драгоценный проект, который нужно было делать в паре, а с ней, разумеется, никто не хотел, оказался выброшенным в мокрый, грязный снег за окном, — чаша её терпения переполнилась.

— Опять… — это был не вопрос, а констатация. Голос Рэй прозвучал устало и пусто. Она смотрела на своё пустое место и на распахнутое настежь окно, откуда тянуло леденящим ветром.

— Ха! Отлично вы её! — один из главных зачинщиков, здоровяк по имени Йори, с самодовольной усмешкой подошёл к ней поближе. — Уже не так весело, особая избранная? Будешь знать, как со мной разговаривать, истеричка!

В тот миг последний осколок её настоящей, живой души, треснул с тихим хрустом. Она медленно развернулась. Её взгляд скользнул по хихикающим «подружкам» Йори, но лишь с презрением мотанула головой. А потом её глаза, полные не ярости, а бесконечной, копившейся годами боли, сверкнули, уставившись на громилу. Всё произошло за мгновение. Резкий, отточенный пинок в солнечное сплетение — и Йори с глухим стоном осел на пол. Рэй, двигаясь с противоестественной для неё хладнокровной яростью, набросилась на него, села верхом и занесла руку. На её лице была не злоба — а гримаса невыносимой боли. Слёзы, которых она не позволяла себе годами, наконец хлынули из её глаз, и она ударила. Со всей души. Раз. Ещё раз. Третий. Класс взорвался гвалтом, кто-то попытался оттащить её. В тот миг, когда ослабевшего Кэнту приподняли, а её саму стали оттягивать, она вложила в последний удар всё своё отчаяние, всю накопленную ненависть. Резко дёрнувшись, она с силой ударила коленом прямо в его лицо.

Раздался глухой, влажный хруст. По полу закапали алые капли, яркие и шокирующие на фоне серого линолеума. В наступившей тишине было слышно только её прерывистое, хриплое дыхание. Она не чувствовала триумфа. Лишь ледяную пустоту внутри и понимание, что обратного пути нет. Та Рэй, что верила в чудеса и жаждала дружбы, только что совершила самоубийство, оставив после себя лишь это холодное, озлобленное существо…

Рэй Тоно. Старшая школа. Апрель 2006 года.

Все каникулы после средней школы Рэй ломала голову, стоит ли вообще поступать в старшую. Её к этому выводу привела холодная логика: в шестнадцать лет она всё так же оставалась совершенно одна. А значит, должна выжать из образования максимум, чтобы в будущем обеспечивать себя самостоятельно, без надежды на кого-либо.

В школу она пришла с единственной целью — демонстрировать исключительно умственные способности. Сама не понимая почему, когда после странного парня, заявившего, что он просто любит онигири, настала её очередь, — Рэй не удержалась. Выпалив всё то же самое, что и в средней школе, но на сей раз облекая слова в грубую, вызывающую оболочку, она замерла, ожидая привычной реакции. Но класс встретил её молчанием. Лишь один рыжий идиот глупо ухмыльнулся. А тот самый парень, что сидел перед ней и до этого казался полностью отстранённым, неожиданно обернулся.

— Ты дух? — резко спросила Рэй, впиваясь в него взглядом.

— Нет, — коротко и безразлично ответил он, провожая её взглядом, пока она садилась на своё место.

И даже несмотря на то, что издевательства с первых дней не начались, Рэй оставалась в своей скорлупе. Она занималась тем же, что и в средней школе, но теперь делала всё скрытно, не афишируя свою «особенность». Несмотря на всю свою броню, спустя полмесяца учёбы, она снова, по старой, неистребимой привычке, попыталась найти того, кто её поддержит. И снова получила от ворот поворот.

В один из дней Рэй сидела у своего шкафчика, надевая кеды и мысленно раскладывая по полочкам, как успеть сделать проект в одиночку. В этот поток тревожных мыслей ворвался звук шагов, остановившихся рядом. Подняв глаза, она увидела своего соседа по парте, того самого Макото Инудзука.

— Слушай, — начал он, доставая свою сменную обувь. — Не хочешь заняться проектом вместе?

Для Рэй это были те самые заветные слова, которых она ждала все эти годы. Но годы предательств и насмешек выковали в ней железное правило: люди жестоки. Он наверняка хочет просто воспользоваться её умом, а потом выбросить, как это делали другие.

— Нет, — отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — У меня нет на это времени.

— Ну, как хочешь. Но ты же знаешь, как наш учитель относится к своему предмету, — он говорил спокойно, почти равнодушно, и это заставило её насторожиться. — Понизит балл — это точно. И это, скорее всего, будет ещё самым мягким наказанием.

Парень обулся, слегка улыбнулся — не насмешливо, а как-то по-деловому — и сделал шаг, чтобы уйти.

— Я предупредил.

Рэй не могла понять, что заставило её замереть. Проблема была в том, что её мечта об идеальных оценках могла рухнуть? Или в том, что в глубине души, в той самой, которую она так тщательно прятала, она снова почувствовала слабый, тёплый лучик надежды и ужаснулась, видя, что этот лучик вот-вот уйдёт вместе с его удаляющейся спиной.

«Стой… пожалуйста…» — отчаянно взмолилась она про себя и, не помня себя, рванулась за ним.

Подойдя к парню, она не дала своей маске ни на миллиметр дрогнуть.

— Ладно! — выпалила она, шагая рядом с ним и глядя прямо перед собой. — Тогда с тебя — восемьдесят процентов работы, а с меня — двадцать! Нет! С тебя — девяносто!

— Ты что творишь?! — он остановился и возмущённо посмотрел на неё. — Я тут, можно сказать, твою шкуру спасаю, а ты торгуешься, как на рынке! Согласен только на шестьдесят на сорок, иначе оба вылетим с этого проекта с позором!

Она театрально закатила глаза, изображая крайнее недовольство, но всё же протянула руку для рукопожатия. Её пальцы на мгновение дрогнули в его ладони.

— Завтра в библиотеке, — сказал он, отпуская её руку, и на его лице снова мелькнула та самая, лёгкая, деловая улыбка.

Сердце Рэй ёкнуло. На одно мгновение, где-то в глубине её забытой, настоящей души, будто вспыхнула крошечная, но ослепительная вспышка света. Она намеренно начала с наглости, проверяя его, а он… он всё равно согласился. Макото развернулся и пошёл по направлению к велопарковке, а Рэй застыла на месте, провожая взглядом его удаляющийся силуэт. Его поступок, эта странная настойчивость и та самая маленькая, ни к чему не обязывающая улыбка тронули её за самое живое, пробив брешь в многолетней броне.

«Пожалуйста… — последнее, что она подумала, прежде чем опустить голову и быстрым шагом двинуться в сторону дома, подальше от этого внезапного и пугающего чувства. — Останься таким. Не бросай меня, как все остальные».

***

Я закончила, так и не осмелившись поднять на него взгляд. Гнетущая тишина клуба, нарушаемая лишь прерывистым звуком моего собственного дыхания, давила на уши. Я впервые… впервые позволила кому-то заглянуть в самую тёмную, самую искалеченную часть своей души. Я прекрасно помнила, что происходит после таких откровений. Но Макото не ушёл. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и внимательный.

— Дальше… дальше ты всё и так знаешь, — прошептала я, сжимая пальцы на коленях до белизны.

Вместо ответа я услышала резкий скрип стула. Затем шаги, обходящие длинный стол. Я не успела даже поднять голову, как его руки — крепкие, уверенные — обхватили меня, прижав к груди, а сам он опустился рядом на колени. Одна его ладонь легла мне на спину, а другая медленно, почти нежно, принялась гладить мои волосы. И всё — та плотина, что годами сдерживала во мне целый океан слёз, рухнула в одно мгновение. Я разрыдалась, судорожно всхлипывая, и вся моя скопившаяся боль, стыд и страх хлынули наружу, заливая слезами его рубашку. Я вспомнила, как он так же успокаивал Момо, и от этого стало ещё больнее и… светлее.

— Почему ты никогда не рассказывала, Рэй?.. — его голос прозвучал приглушённо, прямо над моим ухом, сквозь ткань и мои рыдания. — Но… Ты невероятно сильная. Я в этом убедился ещё раз.

— Я… я не могла! — слова вырывались меж рыданий, рвано и горько. — Я только-только обрела то, о чём мечтала всю жизнь! Каждое твоё слово, каждая шутка Харуто, каждая просьба Кенты… Я… я каждую ночь потом плакала, вспоминая это! Я не могла поверить своему счастью! Что рядом есть люди, которые, несмотря ни на что, остаются со мной. Я кричала на Харуто, толкала его, а вчера… вчера он заплакал и обнял меня. Он скучал… так сильно скучал, даже зная, какая я есть! Кента, который побаивается девушек, обнял меня так же крепко, как и тебя. Т-ты не представляешь… не представляешь, как я счастлива, что нашла вас…

Всё моё тело обмякло, и я бы рухнула на пол, если бы он не держал меня так твёрдо. Даже сейчас, в этот момент абсолютной искренности, мне было трудно поверить, что спустя три года после моего побега, он не оттолкнул меня, а лишь притянул ближе, став моей единственной опорой.

Я плакала долго. Возможно, минуты, а может, и целую вечность. Макото всё это время молча сидел рядом, позволяя мне выплакать всю накопленную годами боль, принимая каждое моё слово, каждую слезу. Я наконец подняла на него заплаканные, опухшие глаза, ожидая увидеть жалость, разочарование или даже страх. Но он просто смотрел на меня. Тот же самый парень, что остался рядом с грубой и резкой новичком, остался рядом и с этой — сломленной, искренней и такой же одинокой девочкой из прошлого.

— Если бы… если бы я с самого начала показала тебе эту свою сторону… ты бы остался? — мой голос прозвучал сипло и неуверенно.

— Конечно, Рэй, — он мягко улыбнулся, его руки на мгновение ослабили хватку, но не отпустили меня полностью. — Но у меня есть другой вопрос… Кто бы создал наш клуб оккультизма, если бы не ты? Кто бы собрал нас всех здесь?

— Н-не знаю, — я снова улыбнулась сквозь слёзы, начиная приходить в себя. И тут же вспомнила о самом важном. — Пока я не забыла… Встретимся у меня дома, когда будем отправляться. Приходите в одиннадцать вечера, двадцать первого.

Макото лишь кивнул, и его взгляд снова стал пристальным, изучающим. Мне всегда было интересно, почему он так часто смотрит мне прямо в глаза, но… это уже его личное дело.

Самое главное — я смогла. Смогла рассказать ему всё, и он остался. Теперь я… теперь я могу стать Эгоизмом. И дать им свет, что подарили мне они, погибнув, без этого давящего груза на душе — груза невысказанной правды, которую он теперь знает…