Грань цикла

Яркий свет больно ударил в глаза, едва я их открыл, заставив снова зажмуриться. Когда зрение постепенно привыкло, я обнаружил, что лежу в незнакомой комнате. Белый потолок с простой висящей люстрой не оставлял сомнений — это была не моя комната.

Все тело ныло, а голова раскалывалась так, будто вот-вот разлетится на куски. С трудом поднявшись на кровати, я осмотрелся. Стены были завешаны постерами со спортсменами, по полу в живописном беспорядке разбросаны вещи, среди которых выделялась брошенная юбка.

Выходит… Я в комнате у девочки?

Не успел я даже попытаться встать на ноги, как дверь со скрипом отворилась. В проеме замерла Каэде, уставившись на меня во все глаза, а затем стремительно подошла.

— Ты чего поднялся, а? — почти грубо усадила она меня обратно на край кровати. — У тебя состояние чуть лучше, чем у ожившего трупа. Сиди давай, а в идеале — лежи!

— А Киёки… — медленно начал я, поднимая на нее взгляд, но Каэде тут же перебила.

— Да с ней всё… нормально, — она махнула рукой, но потом спохватилась и прокашлялась. — То есть, вообще-то не нормально, понятное дело! Но она уже никому не угрожает, это точно. Не переживай.

Я ничего не ответил, лишь опустил глаза, уставившись в узоры на полу.

Слишком многое произошло за последние часы. Слишком резко. Слишком больно. Сознание с трудом перемалывало обрушившиеся на него события. А еще рука… обожженная, забинтованная… и браслет.

Возможно, кто-то другой на моем месте сказал бы: «Главное — ты выжил, а какая-то безделушка…» Но для меня он никогда безделушкой не был. Он был молчаливым обещанием. Осколком другого, счастливого времени. Теперь и этот осколок был утерян.

Мое молчание и потухший взгляд, должно быть, красноречиво говорили сами за себя. Каэде, обычно такая резкая, вдруг смягчилась. Она что-то пробормотала себе под нос, порылась в кармане своих потертых шорт и протянула мне сжатый кулак.

— Эй, смотри сюда, — ее голос прозвучал неожиданно тихо.

Она разжала ладонь. На ней лежали три знакомые разноцветные бусины, подобранные на пепелище.

— Я… Ты сжимал их даже когда тебя Харуто отключил, — она отвела взгляд, слегка смущенная. — Они же важные, да?

Я медленно, почти с благоговением, взял бусины. Они были теплыми от ее ладони. Три маленьких шарика, вес которых в моей руке оказался тяжелее всей вселенной.

— Спасибо, — выдавил я, сжимая их в кулаке так, что края впились в кожу.

Краем глаза я заметил, как Каэде с непривычно мягкой, даже задумчивой улыбкой смотрела на меня, почти не отрываясь. Её пристальный взгляд заставил меня озадаченно встретиться с ней глазами.

— Ч-что? — нервно спросил я, чувствуя, как под этим взглядом немного теряюсь.

— Просто, я… — неожиданно замялась Каэде, опустив глаза и покраснев так, что её загар казался темнее. — Я успела подумать, что ты, под гнетом всего этого, сломался или изменился не в лучшую сторону. Но сейчас, видя, как ты взял эти бусины… Я поняла, что ты куда сильнее, чем кажешься. А я вот… — она с силой сжала свои руки, словно ища опоры. — Вижу в тебе что-то иное, а саму себя понять не могу. Хотя должно бы быть наоборот. Я стала ощущать себя как-то иначе, но… Чёрт, не знаю, как это объяснить.

Я внимательно посмотрел на её профиль, на наморщенный лоб и поджатые губы, и не удержался от лёгкой улыбки.

— Но в чём я точно уверен, — тихо сказал я, — так это в том, что твоя улыбка сейчас… она стала искренней. Раньше ты всегда улыбалась, будто бросая вызов миру. А сейчас… просто улыбаешься.

— Спасибо тебе, Макото… — на выдохе, почти шёпотом, сказала Каэде и повернулась ко мне. Её глаза блестели. — Тебе пока что вроде ничего не угрожает, поэтому можешь приходить в себя спокойно. Выбираться отсюда, я имею в виду.

— Спасибо, — кивнул я, чувствуя, как какая-то тяжесть понемногу отступает. Потом мне в голову пришёл давно вертевшийся вопрос. — Скажи… Харуто — он тоже дух? Это ведь он меня тогда «отключил»? Я так и не успел ничего понять.

Каэде закатила глаза, но улыбка не сошла с её лица.

— Ага, тот ещё экземпляр. Дух Иллюзий, если точно. Может создавать реалистичные сны, пробиваться в сознание, всё такое. Он мастер по «бескровным» решениям. Вырубить — его любимый способ урезонить того, кто, по его мнению, «слишком разошёлся».

— Понятно, — я вздохнул, снова глядя на бусины в своей ладони. Иллюзия с Рэй была настолько реальной… Но сейчас, здесь, с Каэде, которая сумела подобрать эти осколки моего прошлого, реальность казалась куда более ценной. — Значит, он тоже не против меня, если я все еще жив?

— Возможно, — задумалась Каэде. — Но он точно, скорее всего, предъявит тебе. С ним всегда так.

Она встала и потянулась, её поза снова стала привычно небрежной, но что-то в ней изменилось безвозвратно.

— Я скоро вернусь с какой-нибудь жратвой. С голоду подыхать в моей комнате не разрешаю.

И, бросив на меня последний взгляд — уже без смущения, а с чем-то глубоким и тёплым, — она вышла, оставив меня наедине с тишиной и тремя разноцветными бусинами, которые я бережно сжал в кулаке. Они были не просто памятью. Они были мостом между тем, кем я был, и тем, кем мне предстояло стать. И сейчас этот путь казался не таким уж одиноким.

Повезло, что сейчас было воскресенье. У меня оказалось время спокойно поесть, посидеть в компании — что уже было роскошью — и подумать. Впервые за долгое время я мог просто… дышать.

И мысли сами собой возвращались к одному. Что со мной тогда произошло? Почему я сорвался? Да, эта сущность не в первый раз становилась моим врагом. Да, «Киёки» пыталась добить меня морально, раз за разом тыча носом в то, что я совершил с настоящей Киёки. Я, конечно, мог бы мысленно оправдать себя: мол, имел же я право хоть подумать о том, что хотел бы сделать с Гневом за всё это. Но я не просто подумал. Я воплотил это в реальности, с дикой, животной жестокостью.

И теперь мне… стыдно. Не только за содеянное, но и за то, что я выжил в той бойне лишь благодаря тем, кого долгие годы считал врагами. Каэде, чья нечеловеческая сила сдерживала орду клонов. И Фуюки… Стоп.

В голове чётко всплыла картинка: как её отбросило взрывной волной, когда лёд разломился… Я не помню, чтобы она потом поднималась.

Стоя уже в дверном проёме дома Каэде и наспех заматывая шарф, я резко обернулся к ней.

— Каэде, а Фуюки? Она ведь…

— Да не переживай ты, с ней всё в порядке, — девушка тут же перебила меня, но вдруг хлопнула себя по лбу. — Точно! Чуть не забыла! Меня же просили передать, что она хочет с тобой увидеться. Сказала: просто «Кафе. Как проснётся». Ну, у вас там, наверное, свои тайные шифры.

Я с облегчением выдохнул, ощутив, как камень свалился с души.

Хотелось сказать, что никаких у нас шифров нет — просто вся моя жизнь в последнее время закрутилась вокруг трёх точек: клуба оккультизма, Иного Мира и того самого непримечательного кафе в торговом центре. Видимо, поэтому Фуюки и позвала меня именно туда — в единственное место, которое хоть отдалённо напоминало островок нормальности в этом хаосе.

— Понял, — кивнул я, наконец-то повязав шарф как следует. — Спасибо. За всё.

— Да ладно тебе, — буркнула Каэде, отводя взгляд, но уголки её губ дёрнулись в лёгкой, смущённой улыбке.

Я вышел на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Предстоящий разговор с Фуюки сулил немало трудных вопросов. Но впервые за долгое время я чувствовал не страх, а скорее… необходимость. Пришло время разобраться в себе и в том, что мы пережили. Пришло время выбираться уже отсюда.

***

Самое странное, что я даже не знал, во сколько меня ждала Фуюки, но всё равно пришёл. Звоночек над дверью кафе прозвенел, а в нос ударил согревающий душу запах свежей выпечки и кофе. Наверное, я выглядел более чем странно — с наполовину обгоревшим рукавом и толстым слоем бинтов на руке, но, простите, сменить одежду было просто негде.

Пройдя вглубь зала, я начал вглядываться в посетителей. Двигался медленно, пока за самым дальним столиком не заметил знакомую макушку серебристых волос. Обойдя диван, я увидел Фуюки. Она держала в руках газету, задумчиво вчитываясь в текст.

— А я думал, ты читаешь только странную литературу, — улыбнулся я, опускаясь в кресло напротив.

— Отнюдь, — бросила она, откладывая газету в сторону. — Но сейчас я изучала новости. Пропустила утренние сводки.

— А зачем тебе вообще новости? — удивлённо поднял я бровь.

— Вчера я отключилась и долго не могла прийти в себя. Но каким-то чудом оказалась дома, — Фуюки задумчиво посмотрела в окно, а потом резко мотнула головой, отгоняя воспоминания. — Неважно. Я не смогла отследить, как отреагировали власти на события в парке. Поэтому навёрстываю упущенное сейчас.

— Я совсем забыл, что Гнев там пожар устроил… — мрачно вздохнул я.

— Именно. Парк, к счастью, успели спасти, но есть кое-что поважнее… — Фуюки взяла газету и показала мне фотографию. На ней была Киёки, а под снимком я успел разглядеть зловещий заголовок: «Тело девушки обнаружено с признаками насильственной смерти». — Каэде или кто-то ещё позаботился утащить нас с того места, но про изуродованное тело, увы, забыли. Ситуация критическая — поджог, разрушения, убийство с чрезмерной жестокостью. Полиция не может это просто так оставить.

Она наклонилась, достала из-под стола пакет и протянула его мне.

— Держи, — сказала она, пока я вынимал оттуда тёмно-зелёный блейзер. — В школьных запасах осталось несколько комплектов, поэтому я взяла для тебя. — Вслед за блейзером она достала куртку. Она была похожа на мою, но оттенок немного темнее, а рукав — целый. — И это тебе тоже. Полагаю, ты будешь излишне привлекать внимание, если будешь разгуливать в обгоревшей одежде.

Я взял вещи, ощутив мягкую ткань. Это был простой, но очень своевременный жест.

— Думаю… ты права. Спасибо, — я взял пакет, но почти сразу же снова поднял взгляд на Фуюки. — Погоди… А как ты из школьных запасов блейзер взяла?

Девушка, задумчиво смотревшая в окно, вздрогнула и выпрямилась, словно её током ударило. Её глаза забегали, пытаясь найти точку для фокуса, и она с силой выдохнула, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Ну… Украла, что с того, — словно обидевшись, буркнула Фуюки, и я поклялся бы, что её щёки слегка порозовели. Она даже надула губки, что выглядело до смешного несовместимо с её обычной сдержанностью.

Сказать, что я был удивлён — значит не сказать ничего. От прежней, всегда собранной и «деловой» Фуюки не осталось и следа. Я не сдержал лёгкой, хрипловатой улыбки, глядя на эту неожиданно милую картину, и кивнул.

— Ничего, все мы не без греха, — с лёгким смешком ответил я, начиная снимать свою обгоревшую куртку. Этот простой, почти бытовой момент странным образом успокаивал. Среди всего хаоса и разрушения маленькая кража школьного блейзера вдруг показалась такой… нормальной.

Когда я, преодолевая боль в руке, натянул новую куртку, к нашему столику, к моему удивлению, подошла официантка и поставила две чашки и тарелку с десертом. Я глянул на свой заказ — опять мои любимые моти и зеленый чай. У Фуюки же был просто черный чай.

И в очередной раз меня посетила странная мысль: почему все вокруг прекрасно знают мои вкусы, а я ничьих — нет?!

— Макото, нам нужно поговорить об устройстве этого мира, — начала Фуюки, сделав аккуратный глоток. Её голос стал тише и приобрел оттенок серьёзности. — Этот мир… Он словно зациклен. У меня такое чувство, будто каждый момент этих дней уже происходил. Снова и снова. Как будто я проживаю эти… — она неожиданно замолчала, нахмурившись и начав перебирать пальцами, словно отсчитывая невидимые нити времени. — Д-да, ровно два года. Как будто эти два года я проживаю по кругу, и каждый раз всё начинается с десятого февраля. Здесь существуют некие катализаторы, которые перезапускают всё. С самого начала.

— Катализаторы? — я недоверчиво сморщился. — Постой, я понимаю, что тут есть магия, духи и прочее. Но «временная петля»? Какая-то магическая цикличность всего мира? Это звучит неподъёмно даже для здешних законов.

— Я тоже так думала. Долгое время я пыталась найти рациональное объяснение, но… — она посмотрела на меня прямо, и в её глазах читалась усталая решимость. — Макото, иногда гораздо разумнее сразу поверить во что-то, что не умещается в твоей голове, чем потом жалеть о своём неверии. По моим наблюдениям, цикл привязан к определённой дате. Чем ближе мы к двадцатым числам февраля, тем сильнее я начинаю что-то… ощущать. Словно нарастает давление. Я почти уверена, крайний срок — двадцатое февраля. После него всё начинается сначала.

Она произнесла это с такой леденящей простотой, что по моей спине пробежали мурашки. И как бы мне ни хотелось списать всё на очередной бред — я понял: Фуюки права. Я слишком долго отпирался от всего паранормального, что ворвалось в мою жизнь. А что, если бы я поверил сразу, без тени сомнения? Смог бы я мыслить иначе, выстроить другие теории, и может всё обернулось бы по-другому? Не знаю… Но сейчас вера — это всё, что у нас есть.

— Хорошо, — ответил я, делая глоток чая. — Если мы примем теорию, что мир цикличен и всё повторяется с десятого по двадцатое февраля, то, по логике, у этого должен быть источник. А если отбросить рационализм совсем… то этим источником может быть что угодно. Начиная от ядра в не ком механизме и заканчивая древним артефактом, написанным на дореформенном японском. Тогда главный вопрос… Если сегодня уже семнадцатое, то как нам понять, что именно искать, и успеть за три дня?

Фуюки широко раскрыла глаза, будто увидела призрака, и слегка подавилась чаем, прокашлявшись.

— Удивительно… — прошептала она, и в её шёпоте смешались недоверие и надежда. — Ты… поверил. В этот раз — с первого раза.

— Что значит «в этот раз»? — я насторожился, уловив странный оборот.

— Я… — она замялась, её пальцы нервно обвились вокруг ручки чашки. — Я про то, что ты решил сразу поверить в возможность цикла. Без споров. Без попыток найти сто рациональных объяснений. Ты просто… принял это. Раньше тебе требовалось куда больше времени, чтобы… — она резко оборвала себя и отвела взгляд, смотря в окно на проходящих мимо людей. — В общем, да. Ты поверил. С первого раза. Это… неожиданно.

Её слова повисли в воздухе, наполненные скрытым смыслом. Этот намёк на «раньше» отозвался в моём сознании тревожным эхом. Словно она говорила не об одной этой беседе, а о чём-то большем. Я бы попытался выведать у неё больше, но уже и так слишком давил. Я чуть не убил её, поддавшись паранойе, решив, что она и есть причина всех бед. Может, это снова она говорит во мне?

Фуюки выдохнула, и её лицо вновь стало маской привычной серьёзности.

— Да, ты прав, времени у нас в обрез. Но я… — она посмотрела в окно и грустно опустила уголки губ. — Ты можешь просто готовиться. К чему — пока не знаю. Я поищу информацию и расскажу тебе, Макото. Это лишь теория, но мне кажется, твоё оружие попало сюда не только из-за «Есмь Гнева». И всем нам, кто на твоей стороне, стоит готовиться к худшему.

— Это звучит пугающе, — с кривой усмешкой ответил я, глядя на дно своей чашки. — Мы едва разобрались с «Киёки», а тут может найтись нечто и пострашнее.

Повисла короткая пауза, которую Фуюки нарушила неожиданным вопросом, от которого у меня похолодело внутри.

— А ты боишься умереть, Макото? — её голос был спокоен, но в нём слышалась бездонная глубина. — Для нас, духов, смерть… почти невозможна. Мы теряем Эхо, но не свою суть. Даже Киёки сейчас существует в этом мире — как дух или в теле другого человека. Стерся лишь её образ как Киёки Такахаси. Она помнит тебя, но не испытывает прежней злобы… если, конечно, не вселилась в кого-то, кто тебя ненавидит. Мы, в каком-то смысле, бессмертны. Нам неведом страх небытия. Но вы, люди… вы можете умереть от чего угодно. Это страшно?

— Да, — судорожно кивнул я, сжимая пальцы на коленях. — Я всегда боялся смерти. Но… Мы залезли в такие дебри, что теперь, иди в бой или не иди — шанс умереть всё равно высок. Пришлось научиться если не бояться, то хотя бы игнорировать этот страх, чтобы продолжать идти. Но это… чертовски сложно. Ведь страх — такая же неотъемлемая часть человека, как и радость. У всех есть свои страхи — не только смерти, но и высоты, темноты… Они есть.

— А что, если и я скажу… — Фуюки замолчала, глядя мне прямо в глаза. Её голос перешёл на шёпот, едва слышный за общим гулом кафе. — Что я тоже боюсь умирать.

Внезапно между нашими взглядами возникла фигура официантки.

— Вы желаете ещё чего-нибудь?

— А? П-погодите минуту, — я попытался заглянуть за неё, но места Фуюки уже было пусто.

Я метнулся взглядом по залу и заметил её серебристые волосы мелькающими в толпе у выхода. Сунув левую руку в карман, я высыпал на стол всю мелочь, схватил пакет с одеждой и бросился вслед, едва не сталкиваясь с посетителями. Холодный февральский воздух обжёг лёгкие.

— Фуюки! — крикнул я, озираясь по сторонам. — ФУЮКИ!

Но её след простыл. Она исчезла бесследно, словно растворяясь в городском пейзаже. Я и раньше считал её странной, но так, по-кинематографичному, испаряться… Это уже не укладывалось ни в какие рамки моего понимания.

Встретимся в школе, она не могла просто так исчезнуть насовсем

Но сейчас куда важнее было обдумать её слова. Теперь у меня был временной лимит — тот самый, что так обожает Небытие. И теория о цикличности… Значит ли это, что если я не успею до двадцатого февраля, всё начнётся сначала? Если да, то… Сколько раз это уже происходило? Было ли это вообще?

Я снова засыпал себя лавиной бессмысленных вопросов.

Нельзя надеяться только на Фуюки. Я тоже должен искать ответы, пусть и менее эффективно. Пора… Пора выбираться из тупика альтернатив и дать бой Небытию здесь и сейчас, в реальности!

Стиснув зубы, я развернулся и пошёл прочь от торгового центра, ощущая тяжесть новых знаний и остроту приближающегося дедлайна. Теперь каждый момент приобрёл новый, зловещий вес.