Эхо

Это были самые тяжелые три дня в моей короткой жизни. Не то что тяжелые — вычеркнутые, выжженные, словно кто-то взял и аккуратно вырезал их из меня раскаленным ножом, оставив только пустую, ноющую полость.

Я почти не покидал не то что стен дома, а даже своей комнаты. Сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на полу, где трещина в паркете вдруг стала до неприличия интересной. Ел, не отходя от постели, если вообще что-то лезло в горло — сухие крекеры, глотаемые лишь чтобы заглушить предательское урчание в желудке, казались на вкус пеплом. Нахлынула какая-то всепоглощающая хандра… Апатия, я не знаю. Мир потерял все краски. Перед глазами, стоит только их закрыть, вставали кадры, прошитые болью: Каэде с темной лужей под головой, заплаканное, искаженное ужасом лицо Рэй, окровавленное, потерянное лицо Харуто, хриплый, полный боли голос Кенты, растерянные, широко раскрытые глаза Саюри. А как масло в огонь, ко всему этому подключался образ плачущего не-человека — того духа, что познал жизнь и уже не хотел гибнуть. Его тихое отчаяние звенело в ушах назойливым эхом.

Ничего не изменилось. Вот что было самым страшным. Словно мы и ничего не делали. Да, туман за окном стал чуть менее густым, а холод — более привычным, осенним, а не леденящим душу. Но он остался. Эти серые клубящиеся стены за окном не сулили ничего хорошего. Это была не победа, а лишь передышка. И Момо… Момо так и не проснулась. Её тихая палата в больнице была молчаливым укором.

Черт… Как же я устал. Устал так, что каждая кость, каждый мускул ныли от неподвижности, а голова была тяжелой, словно налитой свинцом.

На ватных, непослушных ногах я доплелся до кухни, чтобы заварить себе очередную чашку самого дешевого растворимого кофе. Руки сами совершали привычные движения: щелчок включения чайника, ложка бурого порошка в кружку. Я не мог спать. Отчаянно хотел, но не мог. Стоило сомкнуть веки, как меня накрывало волной кошмаров, полных боли, печали и того самого, непередаваемого чувства вины. Поэтому я пытался вернуть себе хотя бы иллюзию бодрости этим горьким, чёрным напитком, что обжигал горло и оставлял на языке привкус тоски.

Я стоял у окна, сжимая в ладонях теплую кружку и глядя в серую, непроглядную пелену тумана. Где-то там, в этой мгле, были они. Такие же разбитые и потерянные. И мысль о том, что нужно собраться, позвонить им, просто узнать, как они, — казалась неподъемной. Слишком много боли висело в воздухе между нами. Слишком свежа была рана.

Как бы я того не хотел, но взгляд всё равно упрямо скользнул по списку контактов в телефоне. Имена мелькали, как укоры: Кента, Саюри, Харуто… Я понимал, что позвонив, ничего не добьюсь. Все они, как и я, наверняка были погребены под грузом своих мыслей, каждый в своей собственной тихой комнате, отгородившись от мира. Особенно Харуто… Думаю, он сейчас в самом аду.

На экране телефона красовалась до боли неприятная дата — третье января. Да и просто слово «январь» теперь казалось проклятым, отдавало морозной пустотой и туманом, в котором всё и началось.

Я уже собирался захлопнуть свою полуживую «раскладушку», отбросив её на одеяло, как вдруг тишину разрезала вибрация и навязчивая мелодия входящего вызова. Сердце ёкнуло, сжимаясь в комок страха. Кто-то звонил. Нарушал это хрупкое, гнетущее перемирие с самим собой. Я почти молился, чтобы это был спам.

Но на экране горело имя: «Рэй».

Парадокс. Она, пожалуй, единственный человек, чей голос я был не против услышать в этот момент. И одновременно той, с кем мне сейчас больше всего не хотелось пересекаться. С кем связывала самая свежая, незажившая рана. Сердце колотилось в такт вибрации, отдаваясь глухим стуком в висках. Секунды тянулись мучительно долго. Я смотрел на экран, чувствуя, как ладонь становится влажной. Вот-вот, и звонок сорвётся в голосовую почту… И тогда, сделав глубокий, прерывистый вдох, я всё же нажал на предательскую зелёную кнопку.

— Алло? — мой голос прозвучал сипло и хрипло, и мне пришлось прокашляться.

— Привет… Не разбудила? — её голос в трубке показался удивительно тихим, почти безжизненным.

Я почему-то инстинктивно повернулся к часам на тумбочке, показывавшим половину второго дня.

— Уже как бы половина дня прошла, Рэй. Чего мне спать? — попытался я съязвить, но получилось плохо, звук вышел каким-то сдавленным.

— Да я не знаю… — она выдохнула, и в трубке послышался шорох, будто она перевернулась на кровати. — Я сама просто вся разбитая. Хочется взять и заснуть навечно, чтобы ничего не чувствовать…

В трубке повисла тяжёлая, многословная тишина. Я стоял у окна, глядя в серую мглу за стеклом и делая маленький глоток остывшего кофе. И не мог отрицать — даже эти секунды молчаливого совместного присутствия в эфире, это осознание, что ты не один в своей апатии, странным образом давали какую-то крошечную, почти невесомую крупицу облегчения.

— Я… я могу прийти? — вдруг спросила она, нарушая тишину. Слова прозвучали нерешительно, будто она сама испугалась собственного предложения.

— А? Прийти? Ко мне? — я не сразу осознал, что она имеет в виду.

— Ага. Ты же обещал отметить…, а уже третье число, — она произнесла это так, словно это было не предложение встретиться, а напоминание о долге. Голос её был тихим, но в нём слышалась какая-то отчаянная, хрупкая надежда. Словно она цеплялась за эту идею как за спасательный круг в бушующем море собственных мыслей.

— Хорошо… — сказал я, и сам почувствовал, как на моём лице появляется какая-то странная, забытая гримаса, отдалённо напоминающая улыбку. Она возникла сама по себе, против воли. — Ты когда будешь?

Ответа не последовало. Почти сразу после того, как мои слова прозвучали в трубке, я услышал тихий, но отчётливый стук в входную дверь. Звонок резко оборвался, и моё тело мгновенно обдало ледяным страхом. Мозг, измученный паранойей, тут же подбросил чёрную мысль: я помнил, что Небытие умеет искажать восприятие. Всё это запросто могло оказаться сном, ловушкой. А за дверью… за дверью могло ждать Оно. Стоило мне открыть — и оно набросится.

Сердце колотилось где-то в горле. На вялых, ватных ногах я подошёл к двери, медленно, с тихим скрежетом повернул замок и потянул её на себя.

За порогом стояла Рэй. Она чуть улыбалась, но улыбка была слабой, натянутой, больше похожей на гримасу усталости. На её плече висел довольно объёмный потрёпанный портфель, а в руках она сжимала пакет из сетевого супермаркета с парой знакомых логотипов.

— Ты издеваешься… — я невольно фыркнул, и на этот раз улыбка оказалась настоящей, сбитой с толку её наглостью. — Если уже тут стояла, то зачем звонила?

— Я же не ты, — сузила глаза девушка, проходя в прихожую и снимая обувь. — Вот так просто в твоё личное пространство врываться не буду! Тебе напомнить, как ты почти ночью ко мне в комнату завалился без предупреждения?

— Пожалуй, я сам ещё это помню, — ответил я, отступая и впуская ее в дом.

Девушка шмыгнула мимо меня, как тень, бросив свой объёмный рюкзак у подножья дивана с таким видом, будто приходила сюда каждый день. Не задерживаясь, она двинулась прямиком к обеденному столу, явно знавая планировку. Я проследовал за ней, украдкой поглядывая на тот самую бледно-зелёную сумку, бесформенной гусеницей распластавшийся на полу.

— А что там? — не удержался я, указывая на него подбородком.

— А? — она уже держала в руке баночку газировки, обернулась на мой вопрос, и на её губах промелькнула та самая, чуть озорная ухмылка, которую я не видел целую вечность. — Бомба!

— Я был бы не удивлен, — честно признался я, — но если серьёзно?

— Да потом увидишь, сюрпризом будет, — отмахнулась она, загадочно подмигнув.

Она полностью развернулась ко мне, уже с двумя разными банками в руках, помахивая ими, как будто предлагая сделать выбор на игровом шоу.

— Колу или с апельсином?

— Оранжевую буду, — ответил я, делая шаг ближе.

Девушка кивнула и, поставив мою банку на стол, снова принялась копаться в недрах пакета, откуда послышался соблазнительный шорох обёрток.

— А, кстати… — её голос прозвучал чуть приглушённо, будто она наклонилась внутрь пакета. — Я школьный кардиган не у тебя оставила? А то дома перерыла всё — нигде. Не сможешь посмотреть?

Я прекрасно понимал, что этого не может быть. Этот узнаваемый зелёный кардиган я бы точно заметил хоть раз за эти три дня затворничества. Но я всё же молча кивнул и направился к лестнице, ведущей в мою комнату.

Комната встретила меня знакомым беспорядком. Я провёл тотальный обыск: заглянул под кровать, где копилась пыль и пара забытых носков; проверил подоконник, задернутый шторой; перерыл маленькую тумбочку, сдвинув стопки комиксов и старых тетрадей; даже, рискуя свалиться со стула, провёл рукой по верхней полке шкафа, нащупав лишь слой пыли. Ничего.

В голове промелькнула единственная логичная мысль: может, его нашла мама и постирала? А теперь он аккуратно сложен где-то в её святая святых — в гардеробной или в глубине её шкафа. Если это так, то найти его сможет только она. Это железное правило: мама прячет вещи так, что расшифровать её систему хранения не под силу простым смертным.

Я с пустыми руками вернулся на кухню, отрицательно качая головой.

Рэй уже сидела на стуле, расставив на столе целый арсенал сладостей и уже распечатывая одну из шоколадок. Увидев моё выражение лица, она лишь махнула рукой.

— Не страшно. Найдётся. Торт я, кстати, в близлежащих не смогла найти, всё закрыто ещё после праздников, так что у нас просто булочки! — она быстро закивала, с набитым ртом, и ткнула пальцем в пакет, откуда действительно торчала упаковка сдобных булок. — Но зато есть два вида шоколада, чипсы и вот эти странные конфеты с кокосом, которые ты вроде как терпеть не можешь, так что они все мои!

Я сел напротив нее и отпил уже из открытой апельсиновой газировки. Ее вкус мне показался не привычно горьким. Не стоило, наверное, пить перед ней кофе.

— Как ты смотришь на то, чтобы собраться все вместе? — начала Рэй с шипением открывая банку. — Я понимаю, что все измучены и… Убиты изнутри, но поэтому мы должны держать себя в тонусе, если битва все еще не выиграна.

— Собраться? — удивился я ее предложению, делая еще один глоток. — Думаю ты права, но… Места в Такаяме куда-то сходить вшесте… Впятером не так много.

— Ну… Не обязательно же именно здесь! — наклонила голову Рэй. — Школа еще закрыта, так еще вот каникулы по сути уже скоро. Можем съездить куда-то! Что думаешь?

Я хотел что-то сказать, что-то банальное вроде «Звучит неплохо», но слова застряли в горле. Вместо этого я почувствовал, как вдруг на меня накатила странная, внезапная тяжесть. Не эмоциональная — физическая. Веки стали наливаться свинцом, а в висках застучала ленивая, сонная пульсация. Я поставил банку на стол и чуть откинулся на спинке стула.

— Да… — с трудом выдавил я, чувствуя, как голос становится ватным. — Снежки… это хорошо…

Рэй начала говорила что-то про каток и горячий шоколад, но её слова доносились до меня как сквозь толстое стекло — приглушённо, расплывчато. Я сфокусировался на её лице, но оно начало плыть перед глазами. В ушах зазвенело.

— …Макото? — её голос прозвучал чётче, с ноткой беспокойства. — Ты как-то… побледнел. Ты в порядке?

Я попытался кивнуть, сказать, что всё нормально, просто устал. Но вместо этого мне пришлось опереться рукой о стол. Тело стало ватным, совершенно непослушным. Это была не та знакомая усталость после бессонной ночи. Это было что-то другое. Внезапное, всепоглощающее, необъяснимое. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и все мои силы разом ушли.

— Извини, Рэй… — мои слова прозвучали медленно и заплетающеся. — Я… я почему-то жутко спать хочу. Прямо сейчас. Словно… меня выключили.

Вдруг сквозь тяжёлую, свинцовую пелену, затягивающую моё сознание, я уловил изменение в её лице. Её выражение сменилось — на нём появилась такая знакомая, глубокая вина. Она медленно поднялась со стула, и её тень накрыла меня, лежащего на полу.

— Прости… — её голос прозвучал тихо, едва различимо, словно доносился из другого конца длинного туннеля. — Так надо было. Не сделай я этого, ты бы всеми остатками сил попытался меня остановить.

Я, сквозь накатывающие волны сонного паралича, с невероятным усилием приподнял голову от прохладного пола и вопросительно уставился на неё. Взгляд был мутным, несфокусированным, но вопрос в нём читался совершенно отчётливо.

— Я… Я подсыпала тебе снотворное, Макото, — выдохнула она, и слова её прозвучали как приговор. Она не могла смотреть мне в глаза, её зелёные глаза были устремлены куда-то в сторону, в пустоту за моей спиной. — Столько, чтобы не убило, но чтобы отрубился без задних ног. Прости меня…

— Рэй… — мои губы едва шевельнулись, выдавая хриплый, едва слышный шёпот. — Что ты… Зачем?

— Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ МОГУ! — её крик внезапно разорвал тишину квартиры, резкий и полный отчаяния. Он перебил мои попытки что-либо понять. — Даже не спорь, не говори, что это не так! Всё это — моя вина! И я знаю, что ты так же думаешь, как и Харуто! Только он попытался это принять, а ты… ты отнекиваешься до последнего, прячешься за своей верой в меня! Я бесконечно благодарна, что ты веришь в меня настолько сильно, но… Пришло время принять правду. Всей команде.

Я смотрел на неё, пытаясь пробиться сквозь туман в голове. Её слова доходили до меня обрывками, тону в нарастающем гуле в ушах. Сознание уплывало, как песок сквозь пальцы, и я из последних сил пытался ухватиться за её голос, понять её мотивы.

— Макото, я должна тебе за многое сказать спасибо. Наверное… — её голос снова стал тихим, надтреснутым. — Что моя пропажа из ваших жизней станет именно той самой благодарностью. Помнишь самый первый день школы?.. Ты был единственным, кто посмотрел на меня иначе. Не с опаской или насмешкой, а… с интересом. Я сама себе не верила, конечно. Ты был не первый, кто делал вид, что ему не всё равно. Но то, как ты стал искренне интересоваться, предложил тот дурацкий совместный проект, а после… невольно стал сооснователем клуба и остался. После всего. Это дало мне крошечную, сумасшедшую надежду, что ты… другой. Лучше.

По её щеке, скатываясь с подбородка, прокатилась одна-единственная, предательская слеза и упала на пол где-то между нами.

— Но, Макото… пришла пора прощаться. Правда. Я буду помнить каждый миг с тобой. С каждым из вас. Ты был прав… мой «одинокий план» давно рассыпался в прах. Потому что… я ещё давно задумалась: а куда я пойду без вас? Я… — её голос дрогнул, — я была счастлива находиться в вашей компании. Вы подарили мне то, чего я так отчаянно хотела, но боялась даже просить. Я смогла почувствовать себя живой. И… любимой. Понять, что могу быть кому-то дорога. Я никогда не думала, что… вообще способна на такие чувства к кому-то, что я заслуживаю того, чтобы меня обняли просто так, чтобы по голове погладили… Ты смог изменить меня. И я… я так за это благодарна.

Она… Она собиралась уходить. Окончательно. Осознание, острое и леденящее, пронзило сонный туман.

Я дёрнулся, пытаясь оттолкнуться от пола, подняться. Но моё тело было чужим, тяжёлым, неспособным на самое простое движение. Я лишь беспомощно рухнул обратно, издав хриплый, бессильный стон. Рука, дрожащая и непослушная, медленно, с огромным трудом протянулась в её сторону. Пальцы судорожно сжались в пустоте.

— Даже не пытайся… прошу тебя, — её голос сорвался на шёпот, в нём слышались слёзы. — Я — это создала. Я хоть и была лидером, но больший вклад внёс в команду именно ты. Именно ты сейчас смог хоть как-то победить «меня»… ту часть, что была во мне. И это заставляет меня верить, что вы сможете и без меня. Я уже давно понизила планку в своих глазах, но теперь скажу это вслух… — она сделала глубокий вдох, выпрямляя плечи. — Я назначаю тебя новым лидером команды R.E.I. На случай, если «я» всё-таки вернусь. Вы сможете. Я верю в вас.

Она резко развернулась, подошла к дивану и накинула на плечо свой тяжёлый рюкзак. Лямки впились в пальто.

— Макото, — она обернулась в последний раз. И на её лице расцвела улыбка. Та самая, редкая, искренняя и живая, что способна была растопить лёд. Но сейчас в ней была и боль, пронзительная до слёз. — Спасибо тебе за всё! Ты правда стал тем человеком, которого я могу назвать героем… Своим героем. Спасибо, что не оставил бедную странную девочку в тени. Наверное, если бы не ты… моё тело уже давно нашли бы в петле. Ещё после первой встречи с Ложью. Просто… я не могла вот так просто обесценить весь твой труд, всю ту доброту, что ты потратил на меня.

Она закинула рюкзак на плечо покрепче и посмотрела на меня, лежащего в беспомощной позе на полу. Её взгляд был полон такой нежности и такой неизбывной тоски, что сердце сжалось.

— И ещё… Мы как два дурака, делали вид, что ничего не было. Я помню Окинаву, Макото. Это не было сном. Даже если бы было — память осталась. Именно после того поцелуя… я смогла найти в себе силы продолжать двигаться. И верить в свою мечту, которую… — она замолчала на секунду, — которую успела соединить с тобой.

Она бросила быстрый взгляд на часы на руке, и её лицо снова стало собранным, решительным.

— Я уже опаздываю. — её голос снова стал тихим и грустным. — Считай это просто откровением о старой тайне. Или признанием в любви — я не против любого варианта. Просто… найди в моих словах мысль, что заставит тебя двигаться дальше. И ещё… не бойся. Я не собираюсь сейчас убивать себя. Ты дал мне возможность поверить, что я не настолько безнадёжна. Что моя жизнь может чего-то стоить. Я правда просто ухожу. В другое место. Но такое же живое.

Она скрылась в прихожей. Я услышал, как щёлкнула дверная защёлка. Прошла ещё одна мучительная минута — может, меньше. И тогда её лицо снова показалось в проёме. Полностью готовое к уходу, в пальто, с рюкзаком за спиной.

— Прощай, Макото! — бросила она напоследок, и её улыбка в тот миг была одновременно самой прекрасной и самой болезненной вещью на свете. Искренней и прощальной.

И она скрылась. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

В ту же секунду во мне что-то сорвалось с цепи. Я захотел закричать. Не просто позвать — заорать её имя так, чтобы стёкла задрожали, чтобы весь мир услышал этот вопль отчаяния. Рвануться вслед, подняться, побежать, схватить её за руку и не отпускать…

Но я не мог. Я мог лишь лежать на холодном полу, слушая, как за окном стихают её шаги, а моё сознание окончательно тонет в тёмных, безжалостных водах химического сна. Последнее, что я почувствовал, прежде чем тьма поглотила меня полностью, — это горячая, беспомощная слеза, медленно скатившаяся по виску и впитавшаяся в ворс ковра.

***

Я плюхнулся на своё место, чувствуя, как жар разливается по щекам. Ну давайте, смейтесь! Что за дурацкий факт я выдумал… Но, к моему удивлению, в классе стояла тишина, нарушаемая лишь гулом вентилятора и щебетанием птиц за открытым окном. Видимо, в этом классе не было заядлых похабников или все были слишком вежливы. Хотя, может, это и нормально — не всем же быть классными клоунами.

— Рэй Тоно! — раздался чёткий, уверенный голос сзади, заставив меня вздрогнуть.

Мне бы разглядеть всех повнимательнее, познакомиться с новыми лицами, но с таким приятным, тёплым ветерком, врывающимся в класс, так лень было поворачиваться…

— Из средней школы «Роккаку»! — продолжила она, и в её голосе звучала лёгкая театральность. — А факт обо мне: я вижу призраков. Они есть среди нас, я в этом абсолютно уверена. Если в классе есть такие же, как я — отзовитесь! Может, мы даже знакомы.

Тут уж я не выдержал и обернулся. Ну как тут удержаться и не посмотреть на такую чудачку?

Она стояла, выпрямившись во весь рост, и солнечный луч, падающий из окна, будто подсвечивал её. Кожа — светлая, почти фарфоровая, с лёгким румянцем на скулах — будто сошла со страниц старинной японской гравюры. Розовые, аккуратные губы слегка приоткрылись в лёгкой, вызывающей улыбке, пока она окидывала класс большими, широко распахнутыми глазами цвета молодой весенней листвы — настолько яркими и насыщенными, что казалось, будто в них отражаются тайные лесные чащи.

Тёмно-каштановые волосы, собранные в невысокий, слегка небрежный хвост, мягко колыхались на ветру от окна. Идеально ровная чёлка, будто подстриженная по линейке, обрамляла высокий лоб и придавала её и без того выразительному лицу что-то стильное, загадочное и даже отстранённое.

Настоящая красавица. С места не видно было — шутит она или нет, но выглядело это… сюрреалистично.

Что-то ёкнуло у меня внутри, странный, внезапный толчок где-то под рёбрами. Неужели я только что влюбился за пять секунд? Но мозг тут же язвительно отозвался: «Да брось, Макото. Тебе точно не нужна девушка с такими ‘приколами’… если только она не троллит всех здесь».

— Значит, таких нет, — цокнула языком Рэй, и её пронзительный взгляд внезапно упал прямо на меня, будто почувствовал мой внутренний диалог. — А ты? Ты видишь?

— Нет, — коротко и немного сдувшись бросил я, отводя глаза к парте. Глупо было ожидать другого ответа.

Она раздражённо фыркнула — короткий, презрительный звук — и уселась на своё место, с идеальной осанкой поправив складки своей бело-красной матроски.

Наверное, стоило над этим посмеяться? Сказать что-нибудь колкое? Но по её прямой спине и сосредоточенному виду было ясно — она говорила абсолютно серьёзно. И теперь, похоже, я стал для неё всего лишь очередным скептиком-неверцем, которого нужно было либо переубедить, либо проигнорировать.

А были ли тогда эти мысли… моими настоящими? Или это уже позднейшая накладка памяти — пытаться найти смысл и знаки там, где их в помине не было? Почему я увидел в ней в тот день не просто очередную странную, может быть, не в себе девочку, а кого-то… большего? Зародыш той силы, что потом спасёт нас всех?

Прошло… с этого момента прошло уже так много времени и столько всего случилось, что я уже вряд ли смогу честно вспомнить свои истинные, сиюминутные мотивы и мысли в той душной классной комнате. Не смогу восстановить в деталях, о чём мы говорили в первые дни, что я на самом деле думал, глядя на её упрямо сжатый затылок.

Неужели она правда была тогда просто… просто странноватой новенькой, верящей в призраков? Или… в неё уже тогда смотрело Небытие? Или она уже тогда была тем, кем стала — кем-то иным, бесконечно более сложным и значимым?

Она была… она была…

Да. Она была лучом зелёного света, прорвавшимся сквозь серую обыденность. Ярким, живым, непредсказуемым. Тем человеком, без которого я бы не прошёл весь этот ад и не стал бы собой. Она была той, кто сквозь маску надменной, холодной и эгоистичной девушки-лидера смогла показаться мне настолько хрупкой, живой, а одновременно… до жути одинокой и мёртвой внутри. Почему я не могу быть таким же сильным, как она? Так долго и искусно скрывать свою боль, маскируя её под колкостью и уверенностью? Почему я не могу?

Потому что я не…

Я не — Рэй Тоно.

Потому что она и есть — Рэй Тоно. Единственная и неповторимая.

***

Я резко открыл глаза, лёжа на холодном полу кухни. Сознание вернулось тяжёлым, мутным потоком. Я не понимал, сколько прошло времени, но за окном синева дня уже сгущалась в ранние зимние сумерки, окрашивая стены в серо-лиловые тона.

Оглядев кухню залитым свинцом взглядом, я увидел свидетельства недавнего присутствия: две недопитые банки газировки, конденсатом стекающие по столу, пакет с булочками, разорванную пачку чипсов, разбросанные фантики от шоколада…

И понял.

Это был не сон.

Её слова, её прощальная исповедь, ударили в виски с новой, оглушительной силой, пронзив последействие снотворного, как раскалённый гвоздь. «Я опаздываю». «Я ухожу».

Я сорвался с места, голова закружилась, мир поплыл, и я едва не рухнул обратно, схватившись за край стола. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Я выбежал на улицу, на ходу натягивая первую попавшуюся куртку, не обращая внимания на колющий холод и на то, что на ногах были только домашние тапки.

Она опаздывала. Куда? На поезд? На автобус? Но у нас в этом районе нет автовокзала… Значит, всё же на поезд. На вокзал.

Мне было уже всё равно на логику. Во мне говорил лишь один, дикий, животный инстинкт — бежать. Догнать. Вернуть. Я просто побежал, подставляя лицо ледяному ветру, не зная точно куда, но чувствуя нутром — туда, в центр, туда, где гудят поезда, увозящие людей навсегда. Я бежал, выжимая из своих ватных ног последние силы, пытаясь догнать уходящее эхо.

Я нёсся сквозь толпу, как торпеда, не чувствуя под собой ног. Чьи-то возмущённые возгласы, окрик охранника у турникета — всё это пролетало мимо, как размытый фон. Я перепрыгнул через турникет, отшатнулся от протянутой руки охранника и рванул дальше, к заветному входу на перрон.

Серая, бездушная реальность вокзала встретила меня ледяным спокойствием. Перрон был пуст. Удивительно пуст. Ни души, кроме одного парня в дальнем конце, уткнувшегося в какой-то журнал. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь далёким эхом объявлений и скрежетом колёс где-то вдали.

Она… Уже уехала? Не может этого быть. Не могла же она просто исчезнуть, раствориться в этом равнодушном мире, как дым?

Ноги сами подкосились. Я рухнул на колени на холодный, грязный бетон, не в силах выдержать тяжести этого осознания. Я смотрел в пустоту перед собой, и в глазах словно прорвало плотину. А в голове, с мучительной, фотографической точностью, вспыхивали одно за другим все воспоминания о ней. Каждая улыбка, каждое колкое замечание, каждый взгляд её зелёных глаз, полный то упрямства, то незащищённости. Я не мог в это поверить. Не мог смириться, что потерял ещё одного самого дорогого человека, даже не зная, где её искать. Я задыхался, рыдания разрывали грудь, мир расплывался в горьком, солёном тумане.

И сквозь этот туман я увидел фигуру, приближающуюся слева.

Я поспешно, почти яростно вытер глаза рукавом, сердце заколотилось с новой, безумной надеждой. Может, это она? Вернулась? Но когда мир снова обрёл чёткость, меня встретил совершенно иной взгляд.

Девушка в белоснежном пальто, с алым шарфом, поправляла очки в строгой чёрной оправе. Её серые, бездонные глаза смотрели на меня с тихим, всепонимающим спокойствием.

— Разлука — это один из самых отчаянных моментов в жизни человека, — произнесла она, и её голос был тихим, но удивительно чётким, словно он звучал у меня прямо в голове. — Особенно когда ты понимаешь, что ничего не можешь с этим поделать.

Передо мной стояла Фуюки. Та самая. Она убрала толстую книгу в потёртом переплёте под мышку и протянула мне руку — холодную, но неожиданно живую.

— Отчаяние — это не выход, Макото Инудзука.

Я посмотрел на её протянутую руку, потом на своё дрожащее, мокрое от слёз лицо, отражённое в стёклах её очков. И почему-то принял её помощь. Потому что в этой странной, загадочной девушке, казалось, пульсировала последняя ниточка надежды во всём этом хаосе.

— Ф-Фуюки… она правда уехала? — выдохнул я, с её помощью поднимаясь на ватные ноги.

— Она не «уехала». Она продемонстрировала дистанцию, — поправила меня Фуюки, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх моей головы. — Чтобы показать, насколько сильно ты в ней нуждаешься. Расстояние — всего лишь условность. Неужели ваши души не сплелись воедино настолько, чтобы плевать на эти метры или километры между вами?

Я инстинктивно схватился за грудь, словно ощущая физическую боль от её слов. Мой взгляд сам собой рванулся к горизонту, туда, где рельсы терялись в серой дымке. Неужели? Стали ли мы с Рей единым целым? Нет… Я не помню такого момента. Она только-только начала по-настоящему открываться… Мы просто не успели.

— Для тебя это конец, Макото Инудзука? — спросила Фуюки, вновь прижимая книгу к груди, как щит. — Потеря дорогого человека остановит тебя перед лицом грядущей опасности? Сломает твой хребет?

Я с трудом выдохнул, посмотрел под ноги, на свои дрожащие руки, а затем поднял взгляд на неё. В её серых глазах не было ни осуждения, ни утешения — лишь холодная, безличная констатация факта.

— Опасность? Значит… Небытие не уничтожено? Оно всё ещё здесь?

Фуюки медленно покачала головой.

— Если этот лик вашего мира ты считаешь истинным, то можешь верить и в обратное, но… Главной проблемой изначально было не само Небытие. Контроль над разрушением и мраком уже давно передан Его «колоннам». Именно они — те опоры, что держат хрупкую границу между вашим миром и Им. — Фуюки пристально посмотрела на меня, и её взгляд, казалось, пронзал меня насквозь, видя все мои самые потаённые мысли. — Но какого решения желаешь ты, Макото Инудзука? Локального? Тогда собери свою волю в кулак и уничтожь эти колонны одну за другой. Или всеобщего? Чтобы Небытие исчезло раз и навсегда, не оставив после себя даже намёка на тень?

Она сделала паузу, позволив словам повиснуть в морозном воздухе.

— Тогда соберись с духом, найди Рэй Тоно… и убей её.

Мир перевернулся. Я отшатнулся, словно от удара током.

— У-убить? — моё дыхание перехватило. — Ты в своём уме?! О чём ты вообще говоришь?!

— Чтобы развеять тёмную копию, порой необходимо уничтожить светлый оригинал, — её голос оставался ледяным и безэмоциональным. — Неужели ты до сих пор не понял этой простой истины?

Всё внутри восстало против. Нет. Ни за что. НИЗАЧТО! Я не позволю никому к ней прикоснуться! Её смерть не станет решением. Она станет концом всего.

Что им нужно? Уничтожить эти колонны? Хорошо! Я сделаю это. Остался один — тот самый мерзкий, всепоглощающий «Есмь Эгоизм». Я сотру его в порошок. А потом… вопреки всей природе Небытия, попытаюсь добраться и до Него самого.

Я посмотрел на свою руку — она всё ещё дрожала. Но я сжал её в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь, и дрожь постепенно утихла, сменившись холодной, стальной твердостью. Я поднял голову и встретился взглядом с Фуюки. Внутри что-то щёлкнуло, перестроилось. Отчаяние было сожжено дотла, и на его месте осталась лишь кристальная, бесповоротная решимость.

— Нет, — прозвучало твёрдо и громко, эхом отразившись от пустых стен вокзала. — Её смерть возможна только через мой труп.

Это был не вопрос и не просьба. Это был обет. Клятва, данная самому себе в ледяной тишине опустевшего вокзала. Мой путь вперёд был определён. Всё только начиналось.