Тот же человек внутри

— Значит, Магический Купол изобрела герцогиня Герода? Как такое возможно?

— А почему нет? Информация поступила от самой принцессы Маргарет.

— Оливия, Оливер… Даже имена похожи.

Когда карета въехала в ворота перед зданием суда, репортеры, столпившиеся впереди, тут же вытащили блокноты.

— Готовьте камеры! Быстрее!

В воздухе повисло напряжение, и фотограф пробормотал:

— Полагаю, принц Ноа тоже здесь.

— Скорее всего.

Однако к их удивлению герцогиню Розмонд сопровождали лишь четверо: двое охранников, мужчина, выглядевший как адвокат, и еще одна женщина.

Одетая в строгий черный наряд, Оливия медленно подняла глаза на здание суда. Со всех сторон вспыхнули вспышки — фотографы в исступлении делали снимки. Джонан, получивший приказ сегодня не останавливать репортеров, стоял неподалеку и наблюдал.

Оливия прямо посмотрела в камеры. Вспышки ее ничуть не тревожили. Она начала подниматься по ступеням, ведущим ко входу в суд.

Репортеры изнывали от желания задать вопросы, но герцогиня была столь пугающе спокойна, что никто не решался открыть рот. Она походила на львицу, неторопливо идущую сквозь стаю диких псов. Два крепких стражника, а также адвокат с женой следовали за ней.

Когда репортеры наконец пришли в себя, Оливия уже стояла на верхней ступени.

— Герцогиня Розмонд! — отважился крикнуть один из них.

Остановившись, она обернулась и посмотрела вниз.

Репортер, окликнувший ее, поднял руку и спросил:

— Почему вы без головного убора, хотя принадлежите к королевской семье?

Вопрос был совершенно неожиданным и никак не касался ее роли в создании Магического Купола.

Оливия посмотрела на него и спокойно ответила:

— Это мой второй визит в этот суд. Тогда я пришла сюда как Оливия Либерти — и сегодня я здесь как Оливия Либерти. Мое положение и обстоятельства могли измениться, но внутри я осталась тем же человеком. И права, на которые я претендую, тоже не изменились. Так что, думаю, вам любопытно…

Она вновь перевела взгляд на огромное здание суда и добавила:

— Не хотите ли узнать, даст ли суд Фаулдера мне сегодня тот же ответ, что и тогда?

Блеск в ее черных глазах казался ярче полуденного солнца.

****

Когда Оливия отправилась в суд, Ноа вошел в ее старый дом.

Первое впечатление от этого места было таким, что оно совершенно не годилось для того, чтобы защитить ее, но внутри дом оказался на удивление уютным. Солнечный свет проникал в самые дальние уголки каждой комнаты, и хотя на стенах не висело никаких знаменитых картин, все вокруг было наполнено вязаными кружевами и неловкими детскими рисунками.

Ноа подошел к рамке с фотографией на маленькой тумбе. На снимке было огромное поле, усыпанное цветами. Маленькая Оливия широко улыбалась, стоя рядом с родителями и бабушкой с дедушкой. Та самая девочка, которой предстояло потерять родителей, вырасти под опекой бабушки, а затем пробиваться в мире, что раз за разом отказывал ей во всем.

Ноа повернулся к коридору и снова пошел. Каждый его шаг уводил его все глубже в ее жизнь.

Он подошел к книжному шкафу, снял охапку книг, наугад выбрал одну и раскрыл. Это оказался дневник. Однако он не смог позволить себе читать ее личные мысли и отложил его, открыв другую книгу.

К счастью, на этот раз это был учебник. Страницы были исписаны ее пометками, и это была не единственная такая книга — все учебники выглядели одинаково, независимо от предмета.

Ноа наткнулся на мятую страницу, словно когда-то намокшую. В углу мелким почерком была сделана запись.

— «Воздушные змеи поднимаются выше при встречном ветре, — прочел он вслух. — То, что меня не убивает, делает меня сильнее».

Он долго смотрел на эту надпись, затем перевел взгляд на обложку учебника. По его прикидкам, Оливии было около двенадцати лет, когда она занималась по этой книге.

— Двенадцать…

Что делал я в двенадцать лет? Носился по виноградникам с Артуром?

С тяжелым чувством на душе Ноа взял другую книгу. Между страницами было вложено немало листков, и они посыпались на пол. Торопливо собирая их, он понял, что это награды и свидетельства.

— Ох, Оливия…

Он ясно видел ее — ту, что не желала сдаваться, даже когда казалось, будто весь мир ополчился против нее. Именно тогда Ноа обнаружил письмо. Он старался не смотреть на него, решив, что оно написано Оливией, но оказалось, что это было письмо от Сюзанны Либерти.

[Моим детям на небесах, Джеймсу и Сильвии.]

Теперь Ноа знал эти имена. С комом в груди он начал читать.

[Я хочу вырастить Оливию независимой и сильной. Но когда я вижу, сколько боли ей приходится терпеть, я начинаю сомневаться, было ли мое решение правильным. Все ли я делаю верно? Оливия должна прожить жизнь, отличную от моей. Я потеряла все лишь потому, что не знала лучшего пути, но она будет свободной. Она будет делать все что захочет, пойдет куда захочет, и использует все свои таланты сполна. Именно поэтому я взяла себе имя Либерти.]

— Оливия… Либерти.

Ноа почувствовал, словно невидимая рука легла ему на плечи. В растерянности он обернулся в сторону дивана у окна — и в голове прозвучал строгий голос пожилой женщины: «Дитя, после всего, что я сделала, чтобы вырастить эту девочку, как ты посмел решать за нее, в чем ее счастье?»

Ноа сам определил прошлое Оливии так, как ему было удобно, вел себя так, будто знал, чего ей не хватает, — и в итоге любил ее эгоистично.

Слезы стекали по его щекам и пропитывали одежду. В конце концов было очевидно: просить прощения ему следовало не только у Оливии, но и у ее бабушки.

— Простите меня…

В его мыслях возник образ Оливии.

Интересно, как ты сегодня себя чувствуешь. Куда хочешь пойти? С кем хочешь встретиться?

Ноа вытер слезы, поднялся на ноги и, не колеблясь ни секунды, вышел из дома.

****

Оспаривание конституции оказалось почти пугающе легким. Еще до того, как Оливия вошла в управление гражданских дел, навстречу ей выбежал сотрудник, поприветствовал и проводил в элитную гостевую залу. Видимо, слух о ее прошении уже разошелся, потому что все документы, необходимые для подачи конституционной апелляции, были заранее разложены перед ней. Оставалось лишь заполнить бланки.

К ней подошел высокопоставленный представитель суда. Оливия машинально обменялась с ним приветствиями, а затем попыталась взглянуть на происходящее отстраненно, будто со стороны.

Что изменилось по сравнению с прошлым? Изменилось очень многое, и в то же время самое важное не изменилось вовсе. По какой-то причине это наполнило Оливию глубокой печалью, и, кроме вежливых формальностей, она не произнесла ни слова вплоть до самого выхода из здания суда.

Снаружи ее вновь окружили репортеры, но, уловив ее подавленное состояние, так и не решились задать ни одного вопроса.

Оливия села в карету, где ее ждали Уинфреды и Джонан.

— Едем домой, Ваше Высочество? — спросил Джонан, закрывая дверцу.

Оливия не смогла ответить. Сердце было спутано, словно тугой узел. После долгой паузы она медленно произнесла:

— Нет… Отвезите меня в церковь во Втором округе.

Джонан кивнул и отвернулся, а Рик Уинфред тем временем достал из портфеля конверт. Он собирался проститься с герцогиней еще у суда.

— Принцесса Маргарет просила передать вам это, Ваше Высочество. Она хотела подождать, пока вы восстановитесь, и надеется, что вы не сочтете, будто она передала это слишком поздно. Увидимся завтра.

— Благодарю. До завтра.

Рик вышел из кареты, дверца закрылась. После этого Оливия развернула первую страницу пачки бумаг. С каменным выражением лица она молча пролистала документы. Когда она дочитала, перед ее внутренним взором возник образ самой себя в детстве — идущей по школьному двору тяжелой походкой. Неподвижное лицо медленно исказилось, когда внутри нее, словно лава, вскипела ярость.

— Не могу поверить… Ансен…

Ее изгоняли и отталкивали всю жизнь по такой простой причине, и из-за этого все ее титанические усилия обращались в ничто. А сегодня — теперь, когда этой причины больше не существовало, — к ней относились с предельным почтением.

Как бы ни был несправедлив этот мир, так нельзя. Это недопустимо.

Оливия скомкала документы и, едва карета остановилась у церкви, почти выскочила наружу. Бежать она не могла из-за послеоперационной раны, но все равно спешила к кладбищу так быстро, как только позволяли силы.

Мама, папа, дедушка, бабушка!

Она заставляла себя подниматься на холм за холмом, пока наконец не дошла до фамильного надгробия.

— Ох!..

Перед ним на коленях стоял человек, которого она совсем не ожидала увидеть.

Услышав шаги, Ноа обернулся.

В тот миг, когда она встретилась с его изумрудно-зелеными глазами, скорбь, копившаяся в сердце, вырвалась наружу. Оливия закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Ноа в тревоге вскочил и подбежал к ней, обнял и прижал к себе.

— Лив! Что случилось? Что произошло? — говорил он, успокаивающе проводя ладонями по ее спине.

— Ноа, Ноа…

— Да. Я здесь.

— Как ты думаешь… я стала другим человеком после нашей свадьбы?

Ноа отстранился и внимательно посмотрел на нее. Потом улыбнулся и погладил ее по щеке.

— Я полюбил тебя потому, что ты — Оливия. И только поэтому.

Она растерянно моргнула, вытерла слезы и, повернувшись к могиле родителей, спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Ноа смотрел на ее профиль. Капли слез на ресницах поблескивали в солнечном свете.

— Прости, — сказал он. 

Прости за то, что я причинил тебе боль, прикрываясь любовью.

— Перестань извиняться, — тихо пробормотала Оливия.

Когда она снова повернулась к Ноа, то увидела, что он тоже смотрит на надгробие.

— Я пришел попросить прощения и у них, — пояснил он.

За то, что посмел распоряжаться твоей жизнью.

Глаза Ноа наполнились слезами.

Оливия подняла на него взгляд и положила ладонь ему на щеку. Его слезы увлажнили ее пальцы, и, странным образом, это приглушило ярость и горечь в ее сердце.

Стоя под весенним солнцем, они молча смотрели друг на друга со слезами на глазах.