Вероломная свобода

Ноа напоминал дикого льва, только что вернувшегося с поля боя. Он прислонился к дверному косяку и скользнул взглядом от Оливии на кровати к газете в ее руках.

— Ноа…

В тот самый миг, как она попыталась приподняться, он двинулся с места. Миссис Бетти, охваченная подступающим страхом, крепко зажмурилась и склонила голову. Хозяин дома шагал размеренно, и каждое слово, вырвавшееся из его уст, звучало остро и свирепо.

— Я, кажется, ясно сказал, чтобы сюда не приносили газеты.

— Простите меня, Ваше Высочество.

Ноа остановился перед пожилой служанкой и холодно уставился на ее макушку.

— Я держал вас на службе так долго лишь потому, что считал, будто вы умеете не лезть не в свое дело. Но вы перешли черту.

Впервые Оливии показалось, что ее муж и впрямь не человек.

— Я… я п-простите, — пробормотала Бетти.

— Вон.

Глаза Оливии наполнились слезами, пока она смотрела, как миссис Бетти мелкими шагами уходит прочь. Тем временем Ноа забрал у нее газету.

Она опустила взгляд на свои пустые руки, затем посмотрела на принца, который направлялся к камину. Когда он спокойно бросил газету в огонь, она нерешительно выбралась из постели и подошла к нему.

— Ноа, это клевета…

— Я знаю. Поезжай в Хамюэль.

Он пристально проследил, как пламя перекинулось на всю газету, и лишь затем обернулся к жене.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться. Не нужно ехать во дворец и что-то объяснять, и уж тем более не стоит давать интервью прессе. Просто считай, что ничего не произошло.

Он стоял перед ней, словно заграждение. Глядя на него снизу вверх, Оливия невольно подумала: разве не подобной защиты я так отчаянно хотела?

Та безопасность, о которой я мечтала всякий раз, когда приходилось выдерживать суровые бури жизни — да, это без сомнения она. 

Этот прекрасный мужчина, в чертах которого отражалось багровое пламя, действительно пытался защитить ее. Он и впрямь хотел полностью оградить Оливию от чужих взглядов и от жестоких ударов, что могли обрушиться извне.

Но почему же тогда огонь, тлеющий у меня в груди, не гаснет? Почему это пламя выходит из-под контроля, обжигая каждый волосок на голове и добираясь до самых кончиков пальцев ног?

— Даже если я поеду в Хамюэль, я хочу хотя бы объяснить, что произошло, и обсудить дальнейшие планы, — сказала она.

— В этом нет необходимости. Это даже не стоит ответа.

— Может, и не стоит, но это ставит всю семью под удар. Так что…

Ноа грубо провел рукой по волосам, и Оливия вдруг заметила синяки на костяшках.

— Что случилось?! — вскрикнула она, в тревоге схватив его за руку.

Его гладкие, безупречные руки были покрыты синеющими пятнами.

— Неужели ты… 

Когда она в потрясении подняла на него взгляд, то увидела, что его спокойные зеленые глаза теперь бурлят как штормовые волны. Он казался тихим и одновременно опасно неустойчивым, словно ледяная глыба, дрейфующая по черным водам.

Как только Оливия развернулась, собираясь пойти за бинтами, он вдруг резко спросил:

— У тебя бессонница?

Оливия пораженно обернулась. Ноа смотрел на пламя.

— Ты принимаешь лекарства?

Тяжело, прерывисто дыша, Оливия подошла к нему.

— Я… Что он тебе наговорил?

Лицо Ноа, устремленное к огню, все сильнее искажалось. Казалось, он сдерживал и поднимающийся гнев, и желание разрыдаться.

— Лив, — тихо произнес он, — Ансен Вильгельм всегда был частью твоей жизни?

Из глаз Ноа сорвалась капля слезы, в которой отражался огонь, и глухо упала вниз.

Оливия почувствовала, как бездна хватает ее за загривок. Все, что когда-то удерживало ее на плаву, исчезло. Все причины, по которым она продолжала здесь стоять, испарялись как марево в разгар летнего зноя, и это чувство хлынуло ей в грудь.

— У м-меня… правда была бессонница, — запинаясь, выговорила она. — Она началась… еще в Фаулдере. Мне выписали лекарства, но… но здесь все прошло. Я не знаю, откуда Ансен об этом узнал…

Ноа обернулся к ней. Когда слезы потекли по ее щекам, он протянул руку и стер их.

— Я знаю, — сказал он. — Забудь, что я спросил. Это был глупый вопрос.

Он достал из кармана платок и осторожно промокнул ее щеки, а затем одарил ее нарочито легкой улыбкой.

— Поезжай в Хамюэль. Я скоро приеду следом.

Оливия схватила его за руку.

— Ноа, я не хочу. Я хочу сама разобраться со своими…

Она осеклась, увидев его выражение лица, и рука бессильно соскользнула с его плеча. Он не терпит, когда кто-то идет наперекор его воле.

— Даже если ты встанешь перед всеми и скажешь, что не имеешь никакого отношения к Ансену Вильгельму, тебе не поверят. Потому что это не тот ответ, который им хочется услышать, — ответил Ноа.

Оливия закрыла глаза.

— Но если так нужно, я сделаю. Если есть хоть что-то, что я должна сделать, чтобы все уладить, — что угодно…

— Кто знает, какие еще фотографии всплывут?

От жестокости его слов она распахнула глаза и уставилась на него. Ноа нахмурился и грубо провел ладонью по лицу.

— Что ты хочешь этим сказать? 

Уставившись в пустоту, принц произнес:

— Одна из этих фотографий стала проблемой именно потому, что ее сделали в отеле. Из всех возможных мест — именно отель.

Оливия почти физически ощутила, как невидимые руки сжимаются на горле. Ей едва удалось выдавить ответ.

— Это был переговорный зал. Все, кто ведет дела в Фаулдере, встречаются там. Не может быть никаких других снимков, которые представляли бы угрозу!

— Дело не в том, что я тебе не доверяю. Я не доверяю публике, потому что она истолкует ситуацию так, как ей захочется.

В этот момент в дверь настойчиво постучали. Вошел Мейсон, и Ноа, словно больше не желая с ней говорить, безразлично отвернулся.

— Я уже сказал Джонану, — произнес он. — Оставайся в Хамюэле. В этот раз просто сделай, как я говорю, прошу тебя. Я скоро приеду.

Сказав это, он ушел. Его шаги звучали ровно и безучастно.

Оливия молча смотрела мужу вслед. Боль была такой, будто она стояла под хлестким ветром и ливнем, принимая их удары голым телом.

Где бы ты ни была — сиди тихо. Не двигайся. Просто оставайся на месте — словно ты ни жива, ни мертва.

Ее до тошноты утомила эта беспомощность, затыкающая ей рот и связывающая руки, не позволяя ни заговорить, ни действовать.

«Мир всегда был несправедлив, дитя. Ты должна это принять».

Оливия вспомнила слова, которые бабушка сказала ей когда-то очень давно.

Она опустилась на пол, уткнулась лицом в колени и, зажав уши ладонями, беззвучно разрыдалась.

А затем вспомнила еще кое-что, сказанное бабушкой.

«Когда ты признаешь, что мир несправедлив, ты сможешь увидеть очертания своей свободы».

Оливия замерла. Казалось, голос бабушки обнимает ее.

«Я не говорю, что ты должна смириться и сдаться. Но если ты это признаешь, ты поймешь, какой следующий шаг нужно сделать. И запомни, Лив. Твоя свобода — это то, что ты должна завоевать сама. Если ты вверяешь ее другому, в решающий момент ты поймешь, что на самом деле она тебе не принадлежит. Только ты сама можешь добиться свободы».

Вот почему бабушка увезла ее через море — чтобы она узнала, что такое свобода, и обрела силу, необходимую для того, чтобы защитить собственную независимость.

Когда Оливия закрыла глаза, перед ней промелькнуло ее морщинистое лицо.

— Ты права, бабушка. Я должна завоевать ее сама.

Она больше не плакала. Теперь черные глаза пылали яростью и решимостью больше никогда не жить так, как прежде.

Оливия вскочила на ноги и стремительно вышла из спальни. Она пересекла коридор и направилась в кабинет, где достала чертежи Магического Купола и все книги и документы, привезенные ею из Фаулдера.

Раньше, всякий раз оказываясь перед своей работой, она чувствовала, как сердце колотится от смеси восторга и тоски, но сейчас в ней не было ни капли печали.

С яростью глядя на документы с подписью Ансена, Оливия процедила:

— Ты пожалеешь, что спровоцировал меня.

Если бы он не загнал ее в угол, ей бы и в голову не пришло вырваться из собственной скорлупы. Она так и осталась бы робкой и маленькой, утешая себя мыслью, что сделала все возможное, и жила бы в вечном смирении.

— Так что спасибо тебе за это, Ансен, — пробормотала она.

За то, что заставил меня захотеть разрушить все мои стены.

Оливия обернулась к окну. Она увидела Ноа, пересекающего сад верхом. Ее черные глаза оставались жесткими и неподвижными, пока она наблюдала за ним.

Смотря, как он удаляется, Оливия прошептала, давая обет самой себе:

— Прости, Ноа, но я не могу поступить так, как ты говоришь.

Нет. Ни за что.