«Я хочу развода»

Оливия погрузилась в глубокий сон без сновидений. 

Очнувшись, она оказалась в темноте. Когда глаза привыкли к мраку, девушка медленно села. Делать резкие движения было нельзя — приступы боли накатывали один за другим.

Она зажгла фонарь и направилась к тесно заставленным книжным полкам вдоль стены. Все там было связано с Оливией — ее дневники, учебники, награды, сочинения. Эти полки стояли здесь еще при жизни бабушки, и даже тогда были заполнены ее вещами.

Оливия вытащила первую попавшуюся книгу. Это оказался дневник. Она открыла его на случайной странице и начала читать.

[Сегодня в школе был ужасный день. Николас снова распускает обо мне мерзкие слухи.]

В тугих, вдавленных в бумагу строчках чувствовалась злость.

[«Простолюдинка, простолюдинка!» Такие мальчишки, как он, считают, что это и есть мое имя. Я так разозлилась. Спросила у них, знают ли они вообще, что означает слово «республика».]

Через несколько страниц тон записей меняется.

[У меня отличное настроение! Сегодня объявили оценки, и я первая в классе! Даже Николас не смог сказать обо мне ничего плохого. Мистер Нилл позвал меня после урока и подарил набор ручек. Сказал, что из меня вырастет достойный человек и что мне стоит продолжать в том же духе.]

Оливия впервые за много лет произнесла имя своего учителя вслух, затем достала целую стопку дневников и села на диван.

Каждая страница уносила ее назад во времени. Детство у нее было напряженным. Ее заставляли использовать каждую минуту без остатка.

Сдерживая слезы, Оливия перевернула еще одну страницу. Там она увидела короткую запись, сделанную не ее почерком. Она наклонилась ближе к дневнику — и у нее перехватило дыхание, когда она узнала изогнутые, элегантные буквы.

[Моей любимой внучке, Оливии. Я приехала в Фаулдер, потому что хотела дать тебе самое лучшее… думала, что ничего другого не могу для тебя сделать… но иногда я задаюсь вопросом, правильный ли это выбор?]

От этих неуверенных слов глаза Оливии наполнились слезами.

[Жизнь вообще тяжелая, не так ли?]

Она зажала ладонью рот, и слезы покатились по щекам.

[Мне бесконечно жаль. Но я верю, что однажды ты сможешь твердо стоять на ногах. Я верю, что ты сумеешь отстоять свою свободу и прожить жизнь так, как захочешь. И я постоянно молюсь о том, чтобы это сбылось.]

— Б-бабушка…

Оливия уткнулась лицом в дневник.

[Я люблю тебя — от начала вселенной и до самого ее конца. Мне жаль, что так вышло.]

— Прости меня, прости…

Я тоже тебя любила, бабушка. И…

Больше не в силах усидеть на месте, Оливия поднялась. Она накинула одежду и вышла в коридор.

— Ваше Высочество?!

Миссис Бетти выскочила неизвестно откуда, но Оливия первой добралась до входной двери. Она двигалась быстро, несмотря на то что едва могла нормально идти.

Ее бабушка была похоронена рядом с родителями и дедушкой, чьи останки перевезли из Герода.

Мне нужно увидеть их прямо сейчас.

С этой единственной мыслью Оливия вышла в пустой передний двор — и вдруг заметила человека, стоявшего под бледным лунным светом. Она замерла и уставилась на сияющие светлые волосы, на глаза, блестевшие, словно драгоценные камни, — на мужчину, по которому тосковала даже тогда, когда он находился прямо перед ней. Но он был веревкой, удерживавшей ее на месте во имя любви.

Ноа, мое жестокое спасение.

«Я верю, что ты сумеешь отстоять свою свободу».

Слезы снова покатились по ее лицу.

— Оливия.

Ноа сразу направился к ней и, прежде чем она успела хоть как-то отреагировать, притянул ее к себе. Его грудь была твердой и горячей, а руки ощущались щитами, прочнее всего на свете.

Поэтому я его полюбила?

Оливия не могла остановить слезы. Соленые капли стекали по приоткрытым губам.

— Ноа.

— Да?

— Я не…

Было безответственно говорить это после того, как она так долго желала именно такой надежной защиты. И все же…

«И я постоянно молюсь о том, чтобы это сбылось».

— Я не думаю, что смогу быть тем покоем, которого ты хотел, — сказала она.

Она почувствовала, как его тело едва заметно напряглось.

Не успев услышать его растерянный ответ, она прошептала:

— Я хочу развода.

****

Ноа примчался сюда, поддавшись страху. Он не мог усидеть на месте, зная, что она оттолкнула его. После того как Оливия очнулась после операции, она стала совершенно другим человеком. Она не смотрела ему в глаза и не улыбалась.

«Я люблю тебя».

Ее сладкое признание в любви теперь казалось галлюцинацией. Вот почему поздней ночью он мчался сюда, как безумец. И в конце этого бесконечно долгого пути его мир рухнул.

— Я хочу развода, — сказала она.

Ноа вдруг вспомнил ядовитые слова, которые бросил ему Ансен Вильгельм. Она так и не собиралась его прощать.

Оливия уперлась ладонями ему в грудь. В ее руках почти не было силы, но он без сопротивления отступил назад, пустым взглядом глядя на нее. Даже в своем худом, измученном состоянии она была прекрасна — большие, круглые, умные глаза, прямая переносица, полные алые губы… но этим она не исчерпывалась.

«Да, мой дом разваливался, и меня никто не воспринимал всерьез… но я согласилась выйти за тебя не чтобы сбежать от этого. А потому, что в тот день перед моим домом стоял именно ты. Поэтому я и сказала „да“».

— Я дала обещание Его Величеству, — продолжила Оливия. — Если он поможет мне вернуть права, которые у меня отняли, я помогу ему построить независимую оборонную систему для Герода, — сказала она, глядя в темноту.

— Оливия…

— Новый Магический Купол будет создан под именем Розмонд…

— Посмотри на меня.

Она медленно подняла голову. Глубокие зеленые глаза Ноа были затуманены слезами, но даже так она метала в него кинжалы.

— Когда все закончится…

— Не надо.

— Я хочу развода.

— Нет.

Что-то теплое скользнуло по щеке Ноа. Он даже не почувствовал этого. Резкий ветер хлестал его по волосам, но он был глух ко всему.

— Нет, Лив.

Он до ужаса боялся, что в этой женщине — той, что стала для него всем миром, — больше не осталось любви. Ее волосы были небом и землей, укрывавшими его вселенную, ее улыбка — водой, что поддерживала в нем жизнь, а любовь, которую она шептала, — воздухом, которым он дышал.

Оливия, его жестокое спасение, отвела взгляд и шагнула в темноту.

С трудом сглотнув, Ноа поспешил за ней.

— Куда ты идешь?

Она не ответила.

Не в силах сдержаться, он обхватил ее сзади и притянул к себе.

— Лив, пожалуйста…

— Отпусти меня. Я… иду к бабушке.

— Я пойду с тобой. Куда бы ты ни шла, что бы ни делала — я больше не стану тебя удерживать. Но я буду рядом. Нет, не так… позволь мне пойти с тобой, прошу.

Он отпустил ее руку и сжал ее холодные пальцы.

Оливия опустила взгляд на его широкую ладонь. Когда-то его руки казались сильнее всего на свете, но сейчас они едва заметно дрожали.

****

Бабушка Оливии была похоронена вместе с ее родителями и дедушкой на церковном кладбище на окраине Фаулдера.

Священник спокойно вышел навстречу ночным посетителям. Он, казалось, был полностью оторван от мирской суеты и вовсе не узнал ни Оливию, ни Ноа — да и кому пришло бы в голову, что принц и принцесса Герода окажутся здесь в такой час?

Кладбище располагалось на невысоком холме прямо за церковью. Там и тут висели фонари, но света от них почти не было. К счастью, сегодня луна светила достаточно ярко.

Ноа тревожился, что Оливия в любую секунду может потерять сознание или упасть, но, хотя она еще не оправилась до конца, какая-то странная сила гнала ее вперед. Она шла медленно, но ни разу не остановилась передохнуть. Почему-то это причиняло ему боль.

«Может, на обратном пути заедем в Лорвель?»

Он задумался, что она чувствовала, когда тогда задала ему этот вопрос.

«Зачем тебе туда заезжать? Там ведь почти не на что смотреть».

И он задумался, что она почувствовала, услышав его ответ.

Когда Оливия наконец остановилась перед плоским надгробием, взгляд Ноа опустился вниз. На камне были выгравированы четыре имени: Хэмил Маркс, Джеймс Маркс, Сильвия Маркс, Сюзанна Либерти.

Имя Сюзанны было выбито иначе — его добавили значительно позже.

Под именами была короткая надпись: «Я люблю тебя, Оливия».

Вероятно, бабушка оставила ее перед смертью, надеясь утешить скорбящую внучку.

Оливия некоторое время смотрела на надгробие, затем медленно опустилась на колени. Сев на холодную, твердую землю, она наклонилась вперед и тихо обняла камень. Ее родители ушли из жизни в это время года — где-то на границе весны.

Прижав щеку к надгробию, она прошептала:

— Мама, папа, дедушка, бабушка… я здесь.

Вас здесь больше нет, но все равно… я здесь.

****

Марго больше не узнавала своего царственного племянника. Его поведение и манеры не изменились — дворянский этикет давно уже был вбит в его тело намертво. И все же казалось, будто он стоит на краю пропасти или едва держится, повиснув на сухой ветке, словно сморщенный лист.

Ноа заперся в своей комнате и отказался от ужина, а затем, далеко за полночь, внезапно выскочил из поместья бегом. Марго в изумлении выбежала следом, но его уже нигде не было. Ей было очевидно, куда он направился.

Марго так и не смогла уснуть. Она ходила взад и вперед по комнате, вслушиваясь в ночную тишину, пока вновь не рассвело. Рассвет в тот день казался особенно холодным и бледным.

Устав от бесконечного хождения, она присела и сделала несколько медленных, глубоких вдохов. И в этот момент раздался звук — тяжелая входная дверь распахнулась.

Марго подбежала к окну. Увидев происходящее снаружи, она невольно выдохнула:

— Ох…

Ее глаза широко распахнулись. Даже на расстоянии было ясно: от Ноа осталась одна пустая оболочка.

Она выбежала в коридор, даже не накинув домашний халат. Спустившись по широкой парадной лестнице и добравшись до двери, она увидела стоявшего там племянника.

— Ноа.

Он не ответил.

— Ох, Ноа…

Глаза принца, некогда уставшие, но твердые и исполненные гордости, потускнели и лишились жизни. Его широкие плечи больше не выглядели могучими — они казались громоздкими и пустыми, как опустевшие мавзолеи.