Колыбель

Когда Марго дрожащей рукой схватила его за плечо, Ноа, пусто уставившийся в никуда, медленно перевел на нее взгляд.

— Что… что случилось? — спросила она.

Принц прищурился. Его глаза метались, не находя, за что зацепиться. Сухие губы приоткрылись, но ни слова не вырвалось, а в горле будто что-то застряло — он не мог толком даже вздохнуть.

Не раздумывая ни секунды, Марго притянула его к себе.

— О, Ноа… Ноа…

Руки едва могли сомкнуться вокруг взрослого племянника, но она все равно обняла его так крепко, как только могла. От него пахло сырой землей, холодным ветром и пеплом. И против воли Марго подумала о могиле. Испуг сжал сердце, глаза задрожали, и в этот миг над головой прозвучал хриплый, сорванный голос.

— Тетя…

Она резко вскинула голову и отступила на шаг. Ноа безучастно смотрел куда-то в сторону, и она медленно проследила за его взглядом.

Там висела фотография королевской семьи. На лестничной площадке, где прежде размещался семейный портрет всех Астридов, теперь была свадебная фотография Оливии и Ноа.

Ноа не отрываясь смотрел на Оливию в свадебном платье. Фотография была черно-белой, но его глаза видели все краски того дня. Это был день, когда она наконец стала его женой, день, который он до сих пор помнил в мельчайших подробностях.

«Я хочу развода».

Воспоминание о ее ласковом и вместе с тем жестоком голосе безжалостно хлестнуло его.

Оливия безутешно рыдала, прижимаясь к холодному надгробию своей семьи. Его клятва подарить ей тихую, спокойную жизнь в созданном им раю рассыпалась, как сухая трава на холмах кладбища. Все, что он мог, — опуститься на колени перед могилой и ждать, пока она перестанет плакать.

Глядя в оцепенении на надгробие, запятнанное слезами, он спрашивал себя, что он может сделать. И теперь, не сводя глаз с Оливии на фотографии, он с трудом выдавил:

— Те слова… которые вы тогда мне сказали.

— О чем ты?

— Что мне нужно не опекать Оливию, а быть рядом…

Ноа медленно перевел беззащитный, блестящий от слез взгляд обратно на тетю. Марго смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, пока он хрипло не спросил:

— Что вы имели в виду?

Через несколько часов Ноа оказался перед длинной, безлюдной дорогой. Это была немощеная тропа, усыпанная острым гравием, а вокруг во все стороны тянулись заросли дикой травы. По этой дороге Оливия ходила в школу, прижимая к себе огромную сумку.

«Когда я впервые встретила Оливию, она шла по кампусу, прижимая к груди сумку размером с нее саму, и выглядела до смерти напуганной. Ее не просто не принимали другие студенты. Немало профессоров тоже были недовольны тем, что ее зачислили. Подумай, Ноа. Каково, по-твоему, пытаться стоять на собственных ногах в мире, где тебя все отвергают?»

Ноа вспомнил день, когда сделал ей предложение. Под ярким солнечным светом она шла, будто в одиночку пересекала бурю. Даже сейчас, вспоминая ее в тот день, он чувствовал, как сжимается грудь.

Он медленно пошел по гравийной дороге.

«Если она сумела выстоять и не сломаться в мире, где ее никто не принимал... Насколько же изранено ее сердце?»

Утреннее солнце ласкало его щеки.

«Ноа, ты полюбил свою жену потому, что пожалел ее?»

Вопрос Марго глубоко вонзился в сердце.

Слово, когда-то казавшееся таким громким и значительным, незаметно стало частью Оливии и превратилось в нечто само собой разумеющееся. Причина, по которой я полюбил Оливию? Разве она нужна? Я люблю ее просто потому, что она — Оливия…

С этой мыслью он вдруг вспомнил их первую встречу на осеннем приеме. Даже в скромном наряде Оливия выделялась среди всех блистательных аристократов. В ее черных глазах сияла закаленная решимость.

«Оливия — девушка, сумевшая расцвести в болоте, что тянуло ее на дно. Разве не это ты увидел в ее глазах? Прекрасный дух и гордость!»

Ноа шел по пути Оливии — по дороге, в которую был вписан каждый шаг ее жизни.

Остановившись, он обнаружил, что стоит перед полем диких цветов, колышущихся под золотым солнцем. Нежные, разноцветные лепестки танцевали на ветру, наполняя воздух ароматом.

И тогда он вдруг увидел, как по полю идет маленькая девочка и собирает цветы. Она держала сумку размером с себя, зарывалась лицом в цветы и глубоко вдыхала их аромат. Когда она подняла голову, ее лицо показалось сияющим даже ярче солнца.

Глядя на этот нежный образ, Ноа вспомнил слова, сказанные ею на церемонии открытия Королевской школы.

«Оглядываясь назад, я и сама не понимаю, как мне удалось все это в десять лет. Но это была ближайшая к дому школа. Даже если бы я могла вернуться в прошлое, я бы поступила так же».

А затем он снова услышал твердый голос Марго: «Она всю жизнь прокладывала свой путь сама. Такой смелый дух не формируется за одну ночь. Ты не думаешь, что, даже прикрываясь любовью, мог попытаться сломать этот дух?»

Слезы беззвучно скользнули по щекам Ноа. Образ юной девочки уже бежал к обветшалому дому, где ее ждала бабушка с распростертыми объятиями.

⚜ ⚜ ⚜

Оливия уснула, так и не разжав рук, обнимавших надгробие. Нет — скорее не уснула, а лишь на мгновение закрыла глаза, чтобы отдохнуть. Ей казалось, что она слышит нежные, любящие голоса родителей, зовущие ее по имени. И во всех этих мгновениях она всегда была маленькой и находилась в колыбели. Эти сны кружили лишь вокруг того времени ее жизни. И тогда Оливия услышала старческий голос бабушки.

«Оливия… Лив».

В какой-то момент ей стало казаться, что голос бабушки слабый и невыносимо гнетущий. Даже ее дыхание звучало мучительно, словно ей не хватало воздуха.

«Иди сюда, моя деточка».

Оливия медленно моргнула.

«Оливия. Лив».

В тот миг, когда бабушкин голос вновь произнес ее имя, Оливию вдруг накрыло запоздалое осознание — словно она вырвалась вверх из-под толщи воды: даже тогда в голосе бабушки жила любовь, а во взгляде, обращенном на нее, таилась непоколебимая вера.

«Лишь признав, что мир несправедлив, ты сможешь увидеть свою свободу».

Сюзанна Либерти прятала свои истерзанные болью слезы и тяжелые тревоги глубоко в себе, отдавая маленькой внучке лишь безгранично теплую поддержку. Разве можно сказать, что это была не любовь? И чем это отличалось от тех улыбок, что неизменно встречали Оливию в колыбели? 

Разница была лишь в одном. В самом взгляде Оливии.

Оливия проснулась в слезах. Она точно помнила, что лежала, припав к надгробию, но, открыв глаза, обнаружила себя в постели под одеялом.

Слезы продолжали вытекать из уголков ее глаз, пропитывая волосы, но она даже не пыталась их вытереть. Девушка пустым взглядом смотрела на деревянный потолок над собой.

Медленно приподнявшись, она оглядела тускло освещенную комнату. Ни один предмет мебели здесь не был дорогим. Нет. Даже если сложить стоимость всего, из чего состоял этот дом, она не дотянула бы и до половины цены перламутрового ветрового колокольчика на балконе особняка Аппер-Ривер.

Оливия вымученно усмехнулась. Но улыбка вскоре обернулась слезами, и она, подтянув колени, уткнулась в них лицом и заплакала.

— Прости меня, бабушка…

Мне так жаль.

Она искренне раскаивалась.

Подняв заплаканные глаза, она снова оглядела комнату. Как можно оценить все это в денежном эквиваленте? Здесь были время и любовь, прожитые ею и бабушкой. На стене у входа все еще оставались отметки ее роста, а на книжных полках, которые бабушка всегда вытирала так тщательно, что на них не оседало ни пылинки, теснились ее книги и награды.

Этот дом по-прежнему был колыбелью, созданной только для нее, — теплым и безопасным местом, которое бабушка отчаянно оберегала. Последним прибежищем, которое Сюзанна Либерти, давно сдавшаяся бы, не будь у нее внучки, защищала ценой собственной жизни. Без этого места Оливия не стала бы той женщиной, которой была сейчас.

— Прости меня…

Ей не хватало воздуха. Она плакала, пока наконец не разрыдалась во весь голос.

Бетти и Джонан в тревоге подбежали к ней, но Оливия даже не осознавала их присутствия. Старушка крепко прижала ее к себе, пока девушка рыдала и каялась, умоляя родителей и бабушку с дедушкой о прощении.

Ее детство было сплошной борьбой.

Почему я простолюдинка. Почему я здесь. Почему родители и дедушка умерли. Сколько еще мне выносить эту беспричинную дискриминацию.

Все эти вопросы выжгли маленькое сердце дочерна, и, не зная, куда девать пепел, она высыпала его на бабушку. Она винила родителей и дедушку за то, что они ее оставили. Она любила их — и одновременно злилась на них. Она была благодарна за подаренную жизнь и в то же время ненавидела ее.

Как она могла осмелиться стыдиться этого места, которое бабушка защищала ценой жизни? 

Ее желание сбежать при виде гладкого, шелковистого носового платка Ноа было не стыдом, а обидой. Слишком поздно она поняла, что все это время так и не полюбила свою жизнь по-настоящему.

Теперь она прозрела. Она поняла, почему чувствовала себя такой ничтожной рядом с Ноа. Это была твердая скорлупа, из которой ей нужно было вырваться, как бы больно ни было. И в миг, когда скорлупа раскололась, Оливия увидела, как ее душа наконец начала расти, столько лет застряв в том роковом дне, когда погибли ее родители.

Душа росла и росла, пока наконец не оказалась с ней на одном уровне. Когда их взгляды встретились, Оливия стряхнула скорбь и мысленно прошептала: «Молодец. А теперь посмотри на мир как следует».