Глава 54.0

Лексион ничего не ответил. Его голова была слегка опущена, а длинные ресницы отбрасывали темные тени. В этом молчании он казался человеком, который напрочь забыл, как нужно говорить.

Она видела его таким впервые.

— Это… действительно я?

Он молчал.

— Герцог Лексион.

В черных, как ночь, глазах отразилось чистое лицо Сериниэль, пристально смотревшей на него.

Многое изменилось. Она больше не была обожаемой единственной дочерью графа, а Лексион перестал быть «обузой» — бастардом, на которого все смотрели свысока. Пусть их связывал лишь договор, вскоре Сериниэль должна была стать его женой, а он наконец стал тем, кто может с достоинством стоять рядом с ней.

Но в глазах Лексиона она все еще оставалась… прекрасной, бесконечно прекрасной. Настолько, что порой она казалась ему человеком, на которого он не смеет даже претендовать.

Как и в этот самый миг.

— Ответьте мне, герцог. Прошу вас.

Лишь спустя долгое время он разомкнул пересохшие губы.

— Я видел тебя раньше. Это было уже очень давно, и ты наверняка все напрочь забыла… но я помню это отчетливо.

Зрачки Сериниэль дрогнули.

Видел? Мы уже встречались? Но в ее памяти их первая встреча произошла всего полгода назад на балу.

— Ты и представить не можешь, какое значение для меня имело то воспоминание. — Лексион слегка опустил голову и бессильно усмехнулся. — И, скорее всего, никогда не вспомнишь.

— Герцог Лексион…

— У меня нет ни малейшего желания рассказывать об этом самому. Потому что, если ты узнаешь… Думаю, ты начнешь меня жалеть.

Он четко провел черту.

…Жалкое существо, «обуза», которому не было места ни в одном доме. Тот, кого жестоко избили на дебюте, куда он явился, не зная ни своего места, ни приличий. Тот, для кого подобная жизнь была привычной и естественной, как само дыхание…

Лексион не хотел, чтобы Сериниэль снова видела его таким. Было достаточно и того, что об этом помнит он один. Неважно, что она все забыла. Ведь он сам — не забыл.

— Но для меня все началось именно в тот день. — Голос Лексиона стал глубже и тяжелее. — Помнишь, ты как-то спросила: есть ли у меня к тебе чувства?

[Есть ли у вас ко мне чувства? Я… я спрашиваю, нет ли у вас ко мне романтического интереса.]

Сериниэль отчетливо помнила свои тогдашние слова.

[Я… я больше никому не верю и не собираюсь верить. Особенно если это касается личных чувств. И так будет всегда.]

— Я не считал, что мои чувства можно объяснить так просто, одним словом. Поэтому и не смог ответить. Потому что порой я ненавидел себя за то, что я никто, и проклинал свою беспомощность — и все из-за тебя.

Тогда он так и думал. Что, какие бы способы он ни испробовал, ему никогда не дотянуться до нее. Что он не имеет права даже помышлять об этом.

— Поэтому мне хотелось стереть тебя из памяти. Мне было смешно и тошно от самого себя — от того, что я цепляюсь за воспоминание, которое для тебя не значит ровным счетом ничего.

То, что произошло на дебюте, было лишь проявлением жалости. С тем же чувством люди помогают бездомным кошкам или собакам. И даже если тепло ее ладони навсегда осталось в его сердце, а улыбка — перед глазами, суть оставалась прежней.

— …Но я так и не смог.

Однако Лексион не мог окончательно стереть события того дня.

— Потому что в моей жизни это был единственный светлый миг, за который можно было держаться. Потому что ты была единственной, кто смотрел на меня с улыбкой.

Даже понимая, что это была всего лишь жалость, он так и не смог вырвать это из сердца.

— Я не собирался проводить всю жизнь на войне. Ты не знаешь, но я хотел забрать мать и навсегда уйти из этой семьи.

О таком… я никогда не слышала.

Сериниэль молча слушала Лексиона, ловя каждое его слово.

— Но мама умерла, и я остался в этом доме один. Я совершенно не понимал, что мне делать дальше. Поэтому я снова отправился на войну. Даже после того, как прибрал род к рукам.

Теперь она начинала понимать, почему он постоянно рвался в бой. В душе у него была пустота. И, как он и сказал, он просто не знал, ради чего ему жить…

— Я не боялся смерти. У меня не было причин дорожить жизнью. Но… Каждый раз, когда смерть оказывалась совсем рядом, в голове всплывало только одно — твое имя.

Наверное, поэтому он и звал ее. Имя Сериниэль, которое в обычное время он не смел даже произнести вслух.

— Наверное, я так и не смог избавиться от этой привязанности до самого конца.

Лексион бессильно усмехнулся.

— Почему… — Сериниэль заговорила, и ее голос дрогнул. — Почему вы рассказываете мне это только сейчас?

Если бы Лексион заговорил об этом раньше. Тогда… могло бы все сложиться иначе?

— Потому что ты говорила, что счастлива.

[Ты счастлива, Сериниэль Верделет?]

В ушах снова прозвучал голос Лексиона, задававшего этот вопрос полгода назад на балу.

— И мне этого было достаточно.

А еще тот вопрос в карете, в день, когда шел весенний дождь.

— Значит, если я счастлива… то этого достаточно? А я ведь ничего… ничего об этом не знала…

— О большем я и мечтать не смел.

Как он мог обременить ее счастье своими чувствами? Стать для нее ношей? Лексион выбрал молчание, считая, что так будет правильно.

— До того самого дождливого дня, когда на мой вопрос о счастье ты не смогла ответить.

Если бы не тот день, он бы так и продолжал всю жизнь молча наблюдать за ней издалека. Если бы Каллиан любил Сериниэль до конца, если бы не предал ее… Лексион никогда бы не посмел протянуть к ней руку. Ведь для него самым важным всегда были не собственные чувства, а ее счастье.

— Я покончил с войной только из-за тебя. Если бы ты была счастлива, я бы и сейчас бесцельно скитался по полям сражений — без всякой воли и смысла жизни.

Но…

— Сейчас все иначе, — продолжал Лексион, и голос его сорвался. — Поэтому я и затеял все это. Чтобы удержать тебя рядом. Я не настолько лишен эгоизма, чтобы просто стоять и смотреть, как ты несчастна.

Сериниэль молча смотрела на него. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

— Можешь считать меня подлецом, который просто выжидал удобного момента.

Девушка горько усмехнулась сквозь слезы.

— Тебе не обязательно что-то вспоминать. И не обязательно любить меня.

Лексион прекрасно это понимал. Такие вещи не случаются только потому, что ты этого хочешь. Сколько бы он ни жаждал ее любви, сколько бы ни молил о ней, словно нищий о подаянии — чувствам нельзя приказать. Вместо этого…

— Просто будь рядом. Как сейчас. По крайней мере, рядом со мной ты больше не познаешь того горя, что выпало на твою долю.

Взгляд Лексиона, которым он смотрел на Сериниэль, был полон такой отчаянной тоски, что она не находила слов.

— Возможно, когда-нибудь настанет день, когда ты мне доверишься. И, быть может, тогда… когда пройдет год, или гораздо больше времени… ты решишь остаться со мной. И больше не будешь произносить таких горьких слов, как «развод».

После этих слов он замолчал. Герцог погрузился в свои мысли, и только спустя долгое время заговорил снова.

— В моей жизни было много такого, о чем ты даже не догадываешься, но сейчас я хочу от тебя лишь одного.

Порой он ненавидел ее наивную доброту, с которой она протянула ему руку, порой ненавидел самого себя за то, что никогда не сможет до нее дотянуться. Эти чувства были слишком сложными, чтобы описать их просто словом «любовь». Но сейчас Лексиону нужно было лишь одно.

— Посмотри на меня — на того, кто стоит сейчас перед тобой. Увидь во мне того, кого отражают твои глаза.

Оставив позади все те застарелые, перегоревшие чувства… Он просто хотел дарить ей любовь. Хотел стать единственным пристанищем для Сериниэль, которая, как и он когда-то, лишилась всего и не знала, куда ей идти.

В этом и было все его желание.

— Можешь ли ты… ответить мне?