Глава 47.0

Сериниэль ничего не сказала. С лицом, на котором отразилась целая буря чувств, она безучастно смотрела на бесконечные волны. Спустя долгое время она медленно двинулась вперед и остановилась у самого края обрыва.

Лексион молча смотрел ей в спину.

О чем она сейчас думает? Что чувствует? Ему пришла в голову мысль, что она, возможно, хочет остаться одна. Ведь, судя по рассказам, все эти годы она так и поступала. Но ему не хотелось уходить. Он слишком хорошо знал: порой само присутствие кого-то рядом может стать спасением. Поэтому он тихо подошел и встал рядом с ней, не нарушая эту тишину.

— Кажется, у вас сейчас такое же лицо, как тогда, — заговорила она негромко и медленно. — Когда я пришла сюда ночью в прошлый раз.

Сериниэль горько усмехнулась про себя. Ей казалось, что, сколько бы тысяч лет она ни прожила, сколько бы раз ни наступал этот день, ничего не изменится. Ей всегда будет так же невыносимо грустно.

— Мои родители... они всегда были ко мне слишком добры, — голос ее дрожал и срывался. — Окружающие иногда твердили им, что так нельзя. Что я поздний и единственный ребенок, и от такой любви я могу вырасти совсем избалованной. Но родители никого не слушали.

Она издала короткий смешок и продолжила:

— Так что я росла... очень капризной. Особенно в детстве.

Каково же было человеку, выросшему в такой любви, потерять родителей в один миг? — подумал Лексион.

— Но со временем я стала меньше вредничать. Решила, что пора взяться за ум.

Она хотела вести себя по-взрослому, чтобы родители могли за нее не волноваться. Тогда ей казалось это правильным.

— В ночь перед тем случаем они сказали, что им нужно уехать по делам на один день, и спросили, справлюсь ли я без них. Изначально они хотели взять меня с собой, но я сильно простудилась, и у меня был жар. Им было очень неспокойно оставлять меня одну.

Лексион по-прежнему хранил молчание и слушал ее сбивчивый рассказ.

— Я ответила, что все в порядке. Что со мной Бейн и Кина, так что бояться нечего. Сказала, чтобы они ехали и ни о чем не беспокоились.

«Сериниэль, ты уверена, что все будет хорошо?» — родители спрашивали ее об этом снова и снова. Но она нарочито улыбалась и твердила, что справится. Она боялась, что они из-за тревоги за нее не смогут сосредоточиться на делах или поспешат вернуться раньше срока.

— Лучше бы я тогда этого не говорила, — горько прошептала она. — Нужно было закатить истерику. Умолять их остаться. Просить не уезжать. Тогда бы они не погибли.

Слезы, скопившиеся в изумрудных глазах, беззвучно покатились по щекам.

— Если бы я тогда их остановила... Если бы хоть разок попыталась их задержать...

Если бы она попросила их остаться, они бы никуда не поехали. И тогда бы они не погибли такой несправедливой смертью.

— Я ведь даже не знала, что все так обернется. Я стояла и провожала их.

Превозмогая слабость и жар, Сериниэль провожала родителей. Она из последних сил старалась улыбаться им вслед.

— Если бы я только знала, что вижу их в последний раз... я бы так не поступила. Глупая.

Она понимала, что это не ее вина, но чувствовала себя виноватой. Именно поэтому каждый год в этот день ее сердце разрывалось от боли.

— В свои последние мгновения... — заговорил Лексион глухим голосом. — Твои родители думали совсем не о том, чтобы винить тебя. У них были другие мысли.

— Какие же?

— Ты сама только что сказала. В день их отъезда ты сильно болела. Скорее всего, они думали: «Надо было еще раз проверить, нет ли у нее жара. Надо было дать ей лекарство перед уходом». Они думали об этом, а не о гневе. А потом, должно быть, промелькнула и другая мысль.

Она замерла.

— «Ей нужно поскорее поправиться». «Как же она будет там совсем одна, пока нас нет рядом?»

Плечи Сериниэль задрожали. Она горько зарыдала, не в силах издать ни звука.

— Но ты ведь поправилась и набралась сил, верно? К тому же ты выросла и стала прекрасной женщиной. Сама, своими силами.

Лексион смотрел на нее, прежде чем продолжить:

— Твоим родителям этого было бы достаточно. Они бы очень гордились тобой.

— ...Но я ведь совсем ничего не сделала, — пробормотала она сквозь слезы. — Я была такой дурой, что лишь спустя столько лет узнала: в смерти моих родителей виноват Веллес...

— Почему ты считаешь, что ничего не сделала? — спросил Лексион. — Ты справилась. И разве ты не собиралась идти до конца?

Да, это так. Она посмотрела на него заплаканными глазами.

— Если твои родители действительно любили тебя, они могли бы опечалиться, видя твои слезы, но они никогда бы не стали тебя винить. И они наверняка ждут. Ждут того дня, когда ты сможешь прийти сюда с такой же светлой улыбкой, как прежде.

Лексион почти не знал ее родителей. Но в одном он был уверен твердо. Они не прогнали его — никчемного мальчишку, на которого все смотрели с презрением. Они терпели его пугающий вид, когда он раз за разом приходил к их дверям. Мало того, они решили ждать, пока он сам наберется смелости постучать в дом… Такие люди ни за что не стали бы винить дочь.

— Неужели такой день и правда настанет? — спросила она угасшим голосом.

Она не могла себе этого представить. Сможет ли она когда-нибудь снова искренне улыбнуться здесь? Ей казалось, что это невозможно. Что она обречена всю жизнь провести в этой печали. И что каждый год она будет навечно заперта в том самом дне, когда погибли ее родители.

— Настанет, — твердо ответил Лексион. — Я знаю, о чем говорю. Я сам через это прошел. Ручаюсь всем, что у меня есть.

С этими словами он перевел взгляд на море, залитое багрянцем заката. И в тишине, про себя… искренне поблагодарил графа — человека, проявившего к нему когда-то доброту. Отца Сериниэль.

Он благодарил его за то, что теперь у него самого хватило смелости постучать в дверь и решимости ждать. И пообещал, что будет оберегать его дочь до тех пор, пока она не примет его.

В глазах Сериниэль больше не было слез. Все-таки Лексион Розенвестер был странным человеком. Настолько странным, что каждый раз, когда ей кто-то был нужен, он оказывался рядом.

Каждый раз она терялась и недоумевала, но… Итог всегда был один. Она была безмерно благодарна ему за то, что он здесь.

— Спасибо вам. — Сериниэль поблагодарила его — так же, как Лексион в мыслях благодарил графа. — Герцог, вы совсем не умеете утешать... Но я все равно вам очень благодарна. Правда.

— Если вышло неуклюже, буду практиковаться. Но я говорил искренне.

— Нет, я не об этом... Мне именно это в вас и нравится.

— Почему?

— Так я чувствую, что ваши слова идут от самого сердца.

Он негромко рассмеялся.

— Пожалуй, для благодарности еще слишком рано.

— Что?

— Поблагодаришь меня после того, как получишь это.

С этими словами герцог медленно опустил руку за пазуху. Он достал какой-то предмет и протянул его Сериниэль.

Прошло мгновение, и недоумение на ее лице сменилось глубокой скорбью. Крепко сжав в руке то, что дал ей Лексион, она бессильно опустилась на землю.