Глава 48.0

Лексион протянул ей старые карманные часы.

Сериниэль знала их слишком хорошо. Давным-давно, когда она была еще ребенком, она сама подарила их отцу.

— Откуда... откуда они у вас? — спросила она, рыдая на холодной земле. — Как вы их нашли?

— Вскоре после того, как начал расследование... помог один случай.

Лексион начал всерьез изучать обстоятельства смерти графа и графини не так давно. Конечно, подозрения у него были и раньше, но не хватало прямых улик. Первым делом он нашел и допросил всех, кто в то время служил у Веллеса.

Многие все еще были верны ему, другие просто делали вид, что ничего не знают. Но среди них нашелся один человек. Старик, больной смертельным недугом, которому оставалось жить считанные дни.

[Я знал, что этот день настанет. Ведь в мире не бывает идеальных секретов.]

Мужчина, на чьем лице застыла печать болезни, говорил с глубоким раскаянием:

[Не думайте, что я жил спокойно. Все эти годы я гадал: когда же правда выйдет наружу? Когда за мной придут? Я жил с этой мыслью много лет. Наверное, поэтому я и заболел. Небо разгневалось], — сказал он, и кончики его пальцев задрожали.

Лексион записал каждое его слово на проекционный камень. Рассказ о том, как Веллес приказал им убить чету графов, как велел привязать к телам тяжелые грузы и погрузить в карету...

Поскольку это были показания лишь одного человека, Лексион не знал, насколько весомыми они станут в суде, но на тот момент это было лучшее, что он мог достать.

[Герцог, найдется ли время... и для моего наказания?]

Мужчина спросил об этом в нерешительности, но Лексион ничего не ответил. Он понимал: это «наказание» нужно старику только для того, чтобы облегчить собственную совесть.

Когда Лексион уже собирался уходить, не проронив ни слова, мужчина окликнул его:

[Это выпало из кармана графа.]

И протянул эти старые карманные часы.

[Он сжимал их в руке до самого конца, а потом выронил...]

Старик не помнил, о чем думал в тот момент, но он припрятал их. Никому не сказал и хранил в тайне. Через несколько дней после этого разговора мужчина скончался.

Лексион не стал сразу рассказывать об этом Сериниэль. Он хотел дождаться момента, когда ситуация станет определенной — когда он сможет гарантированно засадить Веллеса за решетку. Он боялся, что преждевременные новости лишь ранят ее еще сильнее.

— Это был мой самый первый подарок ему... — прошептала девушка сквозь слезы. — Они совсем старые, краска облупилась, но он всегда носил их с собой. Я хотела купить ему новые на следующий день рождения...

Тонкие белые пальцы Сериниэль, сжимавшие сломанные часы, мелко дрожали. Лексион смотрел на них с нескрываемой печалью. Он медленно опустился на колено рядом с ней, помедлил секунду и осторожно протянул свою большую ладонь.

Его рука легла на ее вздрагивающее плечо.

— Поль знает одного мастера, который делает великолепные часы. У него, вопреки внешности, широкие связи, — сказал Лексион, неловко похлопывая ее по спине. — Я сам часами почти не пользуюсь, но говорят, он лучший в империи. К нему едут со всех концов света. На следующий день рождения ты подаришь отцу новые часы. Он наверняка будет рад. Обо всем остальном позабочусь я. Ведь мне тоже есть за что поблагодарить покойного графа.

Сериниэль не могла ответить. Она зашлась в рыданиях так горько, будто готова была выплакать саму жизнь. Лексион снова колебался, но в итоге мягко притянул ее к себе и обнял, закрывая собой от холодного морского ветра. Чтобы холод не пробрался в ее сердце.

— Просто плачь сегодня, пока не надоест, — прошептал он ей на ухо, продолжая поглаживать по плечу. — Иногда это единственный способ справиться с тем, что накопилось внутри.

Она не ответила, но ее плач стал еще громче. Это было неважно. Лексион просто крепче сжал объятия, не проронив больше ни слова.

***

Слезы Сериниэль высохли лишь спустя долгое время. Все еще находясь в объятиях Лексиона, она тихонько шмыгнула носом. Выплакавшись, она наконец пришла в себя. И тут же на смену горю пришло запоздалое смущение — оно нахлынуло на нее, как приливная волна.

— Кажется, мы закончили, — сказал Лексион, слегка склонив голову и глядя на нее сверху вниз. — Судя по тому, как ты внезапно начала смущаться. 

Поразительно, насколько он был проницателен. Мог бы и не замечать таких вещей в такой момент.

— У тебя уши покраснели, — усмехнулся он. — Не пойму: то ли от резкого морского ветра, то ли от стыда.

— ...От ветра, — буркнула Сериниэль, прибегая к маленькой лжи. — Мне просто холодно.

— Не может быть. Я ведь тебя обнимаю. Холодно должно быть мне. Ты ведь забрала все мое тепло.

— ...Я не буду отвечать. Думайте что хотите.

Раз она начала обижаться, значит, точно успокоилась, — подумал Лексион с улыбкой.

— Мне любопытно кое-что.

— ...Вам? — Сериниэль удивленно округлила заплаканные глаза.

— Когда ты жила в доме Верделетов... когда ты была маленькой. Каким ты была ребенком?

Услышав такой неожиданный вопрос, она растерялась, но в нем не было ничего сложного, поэтому послушно ответила:

— Я была тихим ребенком.

— И все?

— Постоянно читала книги. С детства я была слаба здоровьем, поэтому почти не выходила в свет.

Она всегда читала. Каждый раз, когда он приходил к ней (пусть она об этом и не знала), она была с книгой. Он и сейчас ясно видел перед собой ее серьезное лицо, погруженное в чтение.

— Отец покупал мне горы книг, которые мне нравились. Я читала их взахлеб, а потом с восторгом пересказывала все Кине.

[Кина, в книге, которую я сегодня прочла, была императрица... Она такая потрясающая!]

Лексион тоже слышал эти рассказы. Он стоял в тени и внимательно слушал, как она щебетала своей горничной.

— А еще... я была очень смешливой. Хохотала над каждой мелочью. Мама всегда смеялась вместе со мной и говорила, что я очень необычная девочка.

Ее смех, доносившийся даже за пределы особняка, всегда поднимал ему настроение. Даже когда он был весь в крови и ранах, этот звук лечил его. Это были единственные моменты, когда Лексион улыбался сам — странным образом ее смех заставлял его губы невольно растягиваться в улыбке.

— Значит, ты была добрым, теплым и нежным ребенком?

— Если я отвечу «да», не будет ли это звучать как самопохвала?

Он негромко рассмеялся.

— Расскажи мне еще как-нибудь. О детстве. О своих родителях. Мне нравится слушать.

Сериниэль не понимала, зачем ему это. Ведь это совсем неинтересно. Словно прочитав ее мысли, Лексион продолжил:

— Мне правда интересно слушать твои истории. К тому же, если ты будешь чаще рассказывать о родителях, однажды счастливые воспоминания станут ярче и вытеснят грустные.

Если подумать, после смерти родителей она почти ни с кем о них не говорила. Она сама избегала этой темы, и окружающие тоже помалкивали. Кина и Бейн боялись, что упоминание о них расстроит ее. Но Лексион был прав. Чувства нужно выплакать и выговорить, чтобы стало легче.

Вместо лица родителей, полных тревоги в день отъезда... ей вдруг вспомнилась улыбка отца, протягивающего новую сказку, и сияющее лицо матери.

...Возможно, когда-нибудь действительно настанет день, когда она сможет стоять на краю этого обрыва и с улыбкой рассказывать родителям о своей жизни. И Сериниэль знала: если это случится, то только благодаря Лексиону.

— Кина… Она показывала мне наброски мебели. Сказала, что их прислал Поль.

— Знаю. Я сам велел ей это сделать.

Но Лексион слышал, что она ничего не выбрала. Он понимал причину: она собиралась когда-нибудь уйти, поэтому не хотела оставлять в его доме своих следов.

...Однако то, что Сериниэль сказала дальше, стало для него полной неожиданностью.