Глава 42.0

— Уже вечер, пойдём к остальным, — добавил он мягко.

Мария моргнула, потом кивнула, немного потянув ворот кофты, чтобы поправить.
— Я… на пару часов задремала. Даже не заметила.
— Первый раз в настоящей комнате, — усмехнулась она устало. 

— Слишком комфортно.

Симон отступил в сторону, давая ей выйти.
— Можешь сказать это ещё раз, когда попробуешь еду.
— Если она не подаётся в жестяной банке, я уже удивлюсь, — фыркнула Мария, выходя за ним.

Они шли по коридору рядом, не торопясь.
Мария украдкой взглянула на него.

— Ты нормально выглядишь.
— Тренировался?

Симон кивнул.
— Мне нужно. Мне… важно держать контроль.
— Особенно теперь, — его взгляд стал чуть мрачнее.

Мария опустила глаза, но сказала тихо.
— Ты не один. Просто помни об этом.

Он кивнул, и они двинулись дальше в сторону общего зала.

Общий зал оказался больше, чем Симон ожидал. Высокий потолок, укреплённый металлическими балками, отбрасывал чёткие тени от ламп дневного света. 

Воздух пах жареным хлебом, каким-то мясом и специями, ароматы почти забытые, настолько насыщенные, что у Симона подкосились ноги.

Вдоль центральной стены длинный стол, накрытый простыми, но чистыми скатертями. 

На нём стояли кастрюли, тарелки с овощами, суп в термоблоке, целая корзина с ломтями хлеба, даже куски подрумяненного мяса, источающего терпкий запах копчения.

Возле стола уже собирались люди, просто те, кто выжил. Все говорили тихо, сдержанно, но в их взглядах было что-то общее, уверенность. 

В центре этого полукруга стоял мужчина с выправкой военного.
Старше всех остальных, с коротко остриженными седыми волосами и глубоким шрамом через висок. 

Один глаз был искусственным, мягко светился янтарным в полумраке.

 На правом плече массивный протез-рука, тёмный металл с вживленными креплениями и интерфейсом.

Он повернулся к ним, когда они вошли.

— Значит, это вы, — произнёс он глухо, не враждебно.
Голос был такой, что им можно было разрубить тишину пополам.

Симон чуть замедлил шаг.

Он чувствовал, как взгляд ветерана буквально просвечивает его насквозь, не только тело, но и всё, что он скрывал.

Мария немного отступила за спину Симона, но быстро выпрямилась и встала рядом, ровно.

— Меня зовут Элиас, — продолжил ветеран. — Здесь меня зовут просто старший. 

Он посмотрел сперва на Симона, потом на Марию.

— Вижу у вас глаза живых. Это уже не так часто.

Симон чуть склонил голову.
— Мы благодарны за приём. И… за еду.
Он оглянулся.
— Всё это… невероятно. Даже больше.

— Это труд, — сказал Элиас.
— Не вера, не благословение. Только труд.

Симон ощутил лёгкий холод в груди, но кивнул.

— Справимся, — сказал он спокойно. 

На это Элиас лишь хмыкнул.

— Ну что ж, тогда ешьте.
— Пока еда наш единственный роскошный способ сказать добро пожаловать.

Он сделал шаг в сторону, давая им пройти.

Мария с благодарностью кивнула и прошла к столу, рядом с другими, осторожно взяв тарелку. 

Симон задержался, задержав взгляд на Элиасе.

Тот бросил короткую фразу, почти тихо.
— Твоя тень ходит за тобой. Научись с ней жить, или она сожрёт тебя.

Симон не ответил. Только кивнул снова и пошёл за Марией.

Общий зал наполнился звуками столовых приборов, глухими голосами, скрипами стульев и неожиданно даже смехом.
Симон с Марией заняли места ближе к краю длинного стола, напротив сидел мужчина с густой бородой и явно перебитым носом, а рядом с ним худощавая девушка лет двадцати, с взлохмаченными чёрными волосами и добрыми, цепкими глазами.

— Ты новенький, — ухмыльнулся бородач, откусывая кусок хлеба. 

— Я Тор. Не путать с богом грома. Я больше по супу.
— А это Шелли, — кивнул он в сторону девушки. 

— Она заставляет работать даже ветряки, когда ветра нет.

— Привет, — сказала Шелли, кивая. 

— Я слышала, как ты говорил с Элиасом. Он не часто интересуется кем-то новым.

Мария уселась аккуратно, держа тарелку перед собой двумя руками, как ценность.

— Это… это реально. Настоящая еда, — прошептала она.

— Погоди, — хмыкнул Тор. 

— Подожди, пока дойдёшь до тушёного мясного хлеба. У нас его называют стена отваги. Потому что после него ты либо герой, либо умираешь героически от изжоги.

— Не слушай его, — вставила Шелли. 

— Просто жуй быстро. Тогда не почувствуешь боль.

Симон рассмеялся, впервые за долгое время открыто.

— Это… приятное место, — сказал он. 

— Больше, чем я мог представить.

— Пока, — раздался позади низкий голос.

 — Посмотрим, что будет завтра.

Элиас появился снова, но теперь уже без бронежилета. Он сел в торце стола, положив рядом с собой прибор с металлическим гудением модуль связи, возможно, радио.

С ним пришли ещё трое. 

Нора, женщина с выбритой половиной головы, повар и бывший инженер-энергетик. 

Острые глаза, руки в шрамах. У неё был смех как у ворона и голос, который можно было спутать с гравием.

Люк, подросток лет шестнадцати, тощий, с обожжённой щекой и перчатками, которые не снимал.

 Он управлял локальной сетью у убежища был свой внутренний цифровой архив, и Люк знал каждый бит данных в нём.

Мико, старик-киборг, почти весь из заменённых частей. Он не говорил много, но когда говорил, всё замирало. Он был живой историей, свидетелем почти каждого этапа падения мира.

Элиас налил себе супа, поднял ложку и произнёс.

— За тех, кто не дошёл.
— И за тех, кто всё ещё идёт.

— За суп, — подхватил Тор.

— За ветряки, — хмыкнула Шелли.

— За то, что сегодня никто не взорвался, — добавила Нора и стукнула по столу кулаком.

Смех прошёл по столу, даже Мико тихо хмыкнул.

Симон ел медленно, сдержанно. Он просто наблюдал.

Все эти люди были разные, возраст, характер, происхождение.

 Но между ними была связь.
Связь выживших. Тех, кто не просто отстранился от мира, но начал его собирать заново. 

— Вам здесь безопасно? — спросила Мария.

— Относительно, — ответила Шелли.

 — У нас датчики, наблюдатели, барьеры. Но нет ничего абсолютно безопасного.
— Иногда, — она глянула на Тора. 

— Тор забывает запереть северный шлюз.

— Один раз! — возмутился Тор с хлебом в зубах.

 — И кто из нас полез вонючий туннель, чтобы спасти кошку?

— Ты, — не моргнув, ответила Нора.

— Она мяукала! — воскликнул он.

 — Я не мог её бросить.

Мария рассмеялась, почти подавившись.
Симон смотрел на неё не просто улыбающуюся, а живую, и в его груди стало чуть теплее.