Глава 5.0

Исаак не спешил входить, откинул клапан палатки с небрежной аккуратностью, как будто уже предвкушал реакцию Симона, и задержал дыхание, словно сам почтительно относился к тому, что находилось внутри.

 Свет, пробившийся изнутри, был другим, не просто тусклым или приглушенным, а каким-то холодным, стеклянным, с отливом на грани ультрафиолета, который не столько освещал, сколько очерчивал границы, делая тени гуще, а воздух плотнее.

Палатка отличалась от остальных своим строением: ткань была плотной, армированной, натянутой с такой тщательностью, словно внутри находилось нечто настолько важное или нестабильное, что даже ветер не должен был задеть его случайным дыханием. 

По периметру расставлены источники света, вмонтированные в гибкие опоры, и каждый из них испускал волны ультрафиолета, которые не мигали, не гасли, и не привлекали насекомых, только отбрасывали бледные тени, словно очерчивали невидимые границы.

Когда Симон вошёл, ощущение плотности усилилось. Воздух был другим,прохладным, почти стерильным, и пахло в нём странной смесью: кислота, прогорклое железо, мята и что-то органическое, словно рядом медленно тлела ткань живого тела, пропитанная медикаментами. 

Посреди палатки стояла клетка, не обычная, с прутьями, а скорее нечто напоминающее сосуд из прозрачного, почти хрустального материала, в который было заключено существо.

 Материал преломлял свет так, что всё за его гранью казалось чуть не в фокусе, будто реальность внутри клетки принадлежала другому пространству.

 По краям шли резные линии, напоминавшие органические жилы, но приглядевшись, можно было заметить, что это тонкие, выжженные руны, вплавленные в материал с хирургической точностью.

Внутри находился человек, это была девушка. Слишком худая, изможденная, вся покрытая сетью шрамов, будто её многократно разрывали и снова сшивали, не заботясь о симметрии. 

Её волосы были спутаны, серо-пепельные, с обломанными прядями, и ложились на лицо, которое, несмотря на изуродованность, сохраняло странную целостность, не красоту, а скорее силу.

 Её глаза смотрели прямо на Симона, без страха, но с болью, которая была не криком, а долгим, затяжным молчанием.

Симон стоял в полутьме палатки, стараясь сохранять ровное дыхание, хотя каждое новое слово, каждое движение света по изуродованному лицу девушки вызывало в нём тошнотворное чувство, будто кто-то сдавливает грудную клетку изнутри. 

Она сидела на полу, облокотившись на холодные прутья решётки, тело её было истощенным, покрытым старыми шрамами, свежими ссадинами и сеткой грубых, неровно сросшихся швов. 

На ней не было крови,паразиты тщательно очищали свои образцы, но это даже не облегчило обстановку. Напротив, подчеркивало клиническую жестокость происходящего.

Исаак, стоящий сбоку, говорил спокойным, почти академическим голосом, как человек, много раз повторявший одну и ту же лекцию и уже не придающий значения словам, которые произносит. Он говорил, будто о камне, или механизме, но никак не о живом существе, находящемся в нескольких шагах.

— Её зовут Мария, — начал Исаак, не глядя на девушку, будто имя было для отчётности, а не для обращения. 

— Мы обнаружили её на юго-западной границе, в развалинах одного из старых убежищ. Она продержалась там более трёх лет в полной изоляции, и её нервная система, как ни странно, не разрушилась. 

— Это довольно уникальный случай. Даже при базовом сканировании мы зафиксировали аномально стабильные паттерны резонанса.

— Мы подозреваем, что она адаптировалась к фоновому загрязнению, не теряя когнитивной целостности.

Симон не мог оторвать взгляда от её глаз, они не были напуганы,но в них читалась странная сосредоточенность, будто она всё видела, всё понимала, но намеренно молчала. 

Это не было выражением слабости. Наоборот, от неё веяло тишиной, в которой жила боль, даже не было сломленности. 

Сзади, из полумрака, раздался голос Артура. Он говорил неторопливо, с той уверенной холодной интонацией, с какой живодёр мог бы рассказывать о свойствах шкур.

— Она будет отправлена в город в течение двух циклов. 

— Нейроанализ, физический разбор, затем переработка. Стандартный протокол для образцов с высоким отклонением.

— Учитывая её уникальность, вероятно, часть будет передана в архив, возможно под наблюдение. Остальное на изучение или в органический резерв.

Симон слегка отстранился, будто хотел уйти в сторону, но в итоге остался на месте, не в силах отвести взгляд. 

Он чувствовал, как внутри у него поднимается что-то нечеловеческое, что хотело разрушить всё в этом месте. 

 Как если бы его внутренний компас начал тихо вибрировать, показывая, что он слишком близко подошёл к точке, за которой всё, что он знал о себе, начнёт рассыпаться.

Мария не проронила ни слова. Она просто смотрела. Её губы были приоткрыты, дыхание едва слышно, но её молчание было не безысходным. 

Симону казалось, что она будто говорила: 

«Ты видишь, вот что они сделали со мной и могут сделать с другими людьми…».

— Мы удивлены, что она всё ещё жива, — добавил Исаак, делая полшага вперёд, но не приближаясь к клетке. 

 — Хотя, возможно, именно это и делает её ценной. — Не просто человек! А Образец памяти прошедших лет! — Исаак с восторгом поднял свои руки вверх. 

— Генетический остаток. Она нечто, что не должно было сохраниться, но сохранилось. И теперь мы можем разобрать её, — его глаза засветились в некой взбудораженности. 

Эти слова, сказанные спокойным, почти любезным тоном, ударили в Симона сильнее, чем если бы на него обрушилась волна боли. 

Он не отвечал им. Внутри у него всё сжалось не от страха разоблачения, а от дикой злости на этих монстров. 

Он почувствовал, как в его ладони непроизвольно сжимаются пальцы, а на лице появляется выученное, нейтральное выражение. 

Он ещё не знал, что сделает, но понимал, что стоять в стороне больше не сможет. 

Симон стоял в полумраке, не отводя взгляда от Марии, и молчал, как будто тщательно подбирал слова, не потому что не знал, что сказать, а потому что каждое возможное слово казалось ему недостаточным. 

Он чувствовал, как в груди разгорается нечто, не гнев в привычном смысле, а медленно вскипающее отвращение, смешанное с ощущением грязи, которую невозможно смыть.

Он глубоко вдохнул, затем заговорил, с трудом сохраняя тон, близкий к нейтральному, как будто сам себя убеждал, что ещё способен разговаривать с ними как один из них.

— Вы не подумали, что, возможно, такие образцы… — Симон едва не споткнулся на слове.

 — …Нельзя разбирать. Она же может быть важна! И должна сохраняться как исчезающий вид…

Симон сделал шаг ближе к Исааку, будто желая утвердить свою точку зрения жестом, но не слишком явно, чтобы не выглядеть агрессивным.

— Она... сохранилась, да, но это значит, что её нужно сохранить дальше. Наблюдение, возможно, изоляция, если вы настаиваете, но не разборка. Вы ведь сами говорите, — Симон показал пальцем на девочку.

— Ценность может быть не только в камнях или паттерне сигнала, но и в редких созданиях. 

Слова повисли в воздухе. Паразиты молчали. Их лица оставались непроницаемыми, почти без эмоций, как будто внутри них не существовало ничего, кроме расчетов. 

Несколько секунд продолжалась эта пауза, и Симон почти уже поверил, что, может быть, ему удалось пробить хоть крошечную трещину в этой непроницаемой броне логики.

Но затем Исаак медленно повернул голову к нему, его взгляд засверкал тем же напряжённым возбуждением, что и раньше, и он произнёс без капли сомнения:

— Ты предлагаешь оставить нестабильный элемент? Искусственно продлить то, что уже нарушило свой естественный предел?

— Это… нелогично. Мы не ради гуманности существуем. Мы изучаем материал и затем перерабатываем. Всё остальное один сплошной материал и сырье для изучений.

Артур, стоявший чуть поодаль, медленно подошёл ближе. Его массивная фигура заслонила свет, падающий на клетку, и он произнёс с ленивой тягучестью, будто бы специально подчеркивая равнодушие:

— Ты слишком эмоционален. Возможно, побочные эффекты вне протокольной активации? — Глаза Артура быстро зашевелились. 

— Резонансная перегрузка? Нам стоит провести анализ твоей центральной реакции, возможно позже. 

Симон почувствовал, как что-то внутри него напряглось, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Но в этот момент случилось нечто, что прервало напряжённый разговор.

Оскар, до этого молчавший, сделал шаг вперёд и, с лёгкой усмешкой на лице, протянул руку сквозь прутья клетки. 

Его пальцы потянулись к лицу девушки, будто он хотел рассмотреть шрам, или, может быть, просто коснуться её. Как ребёнок тянется к необычному предмету, не думая о последствиях.

— Любопытно, — произнёс Оскар, — такая структура лица... несмотря на повреждения, видно, что…

Но он не успел договорить.

В одно мгновение, прежде чем его пальцы смогли дотронуться до кожи, Мария метнулась вперёд с такой молниеносной, отчаянной яростью, что даже Симон вздрогнул. 

Её зубы сомкнулись с резким щелчком в сантиметре от плоти паразита, и если бы он не отдёрнул руку, а его реакция была действительно быстрой, она бы вгрызлась в неё с силой, накопленной за всё это время внутри клетки.

— ШШШШИАААААААААШШШШШ!!! 

Оскар отшатнулся, с неприятным, визгливым шипением.

 Его глаза сузились, и в них на секунду вспыхнул гнев, но затем он, будто вспомнив, что не должен терять контроль, выпрямился и протёр пальцы платком, который вынул из-за пояса.

— Она... агрессивна, — бросил Оскар сквозь зубы, — даже слишком. Возможна инфекционная нагрузка. Лучше её не трогать.

«Молодец» — подумал Симон, внутри у него сжалось сердце от чувства благодарности или чего-то похожего. 

— Инстинкт самосохранения развит, — пробормотал Исаак с интересом, как будто делал пометку в воображаемом журнале.

 — Это может быть полезно для расшифровки эмоционального следа.

Но Симон больше не слышал их слов. Он смотрел на Марию, и в её взгляде снова встретил ту самую тяжёлую, молчаливую силу, которая прожигала насквозь.

Ночь опускалась на лес очень медленно. Лагерь начал затихать. Свет от кристаллов, установленных по периметру, потускнел, сменившись на более мягкое, пульсирующее сияние, будто отражающее сердцебиение живого существа.

Артур оторвался от клетки с девочкой и потянувшись, произнес глухим, усталым голосом:

— Пора отдохнуть.

— Завтра мы продолжим извлечение из камней.Поток нестабилен, и в утомлённом состоянии можно упустить детали, мне нужен чёткий фокус, — сказал Артур закрывая свои несколько глаз.