Глава 6.0

Исаак, не отрывая взгляда от записей, что продолжал делать, пробормотал:

— Если в завтрашнем скане появится хоть одна новая аномалия, мы получим то, что искали уже неделю. Надо быть готовыми.

Оскар, крутя в пальцах узкий стеклянный цилиндр с каким-то сгустком внутри, лениво посмотрел в сторону Симона, и с лёгким наклоном головы спросил:

— Ты собираешься остаться на ночь? Или тебя снова куда-то вызовут вне протокола?

Симон выдержал взгляд, сохраняя ровное, едва ли не безразличное выражение лица, и кивнул:

— Я останусь. Хочу проанализировать результаты лично. Возможно, увижу то, что вы упустили.

Оскар хмыкнул, но ничего не сказал, будто принял его слова без особого значения.

 Вместо этого он выпрямился, подошёл к обочине лагеря и вынул из складки своей странной, полупрозрачной одежды небольшой овальный объект. 

Похожее на семя, только из плотного, металлического материала, покрытого трещиноватыми жилами.

— Отойдите, — произнёс Оскар небрежно, и, не дожидаясь реакции, бросил семя на мягкий, поросший лишайником грунт.

На секунду ничего не произошло.

А потом земля под семенем дрогнула, и с тихим, но жутковатым звуком, словно кто-то выдыхал сквозь плотную ткань, из почвы начала расти структура похожая на органическое растение, но с металлическими элементами. 

Она разворачивалась, как бутон, обнажая внутри гладкие складки, из которых вытягивались тонкие опоры, и вскоре перед Симоном выросла палатка. 

 Вытянутая, похожая на купол, с полупрозрачными стенами, сквозь которые слабо пробивался внутренний свет.

Симон наблюдал за этим, стараясь не выдать удивления. Он видел не много странного с тех пор, как вернулся в этот мир. 

Хотя, проходит только первый день существования Симона в этой дыре. 

Но всё же, даже для него эта палатка, вырастающая словно живой организм, выглядела как нечто неестественное, вызывающее подсознательное отторжение.

Оскар, удовлетворённо посмотрев на результат, провёл рукой по входу. Ткань расползлась в стороны, открывая тёплый, сухой воздух внутри. Он бросил через плечо:

— Укройся, если хочешь. Она регулирует влажность и подавляет шумы. Спать будет намного комфортнее, чем в теле человека. 

— Приятных нейроснов, — добавил Исаак, сворачивая свои записи и подходя к своей собственной палатке, которая уже медленно всплывала из земли, как грибы после дождя.

Артур только кивнул Симону и скрылся в своей капсуле, не сказав больше ни слова.

***

Когда тишина лагеря стала почти плотной, Симон оставался неподвижно сидящим в своей палатке, стараясь не думать о том, что его окружает. 

Внутри, как и на его лице, царил холодный, безэмоциональный вакуум. Психика пыталась дистанцироваться от событий, от этих существ и от этой реальности, где всё было перевёрнуто, неестественно и жестоко. 

Но он знал, что не сможет спокойно заснуть. Его мысли, как тяжёлые камни, валились друг на друга, и единственный путь избавиться от них это выйти на свежий воздух.

Он выждал, пока в лагере не погасли последние огни. Когда тёмный, пульсирующий свет кристаллов поблек и скрылись последние шорохи, Симон встал.

 Его тело скользнуло через полупрозрачные стены палатки, и, несмотря на жуткое отвращение, которое вызывала сама мысль, он направился к клетке с Марией.

«Я должен её вытащить отсюда, ребёнок не должен умереть такой смертью..»

Шаги были почти бесшумными. В темноте лагерь казался мёртвым, все затихли, и лишь его собственное дыхание нарушало этот покой. 

Симон подошёл к палатке с клеткой и потянулся за клапаном, откидывая его с осторожностью, будто боялся разбудить нечто нежелательное. 

Ткань палатки мягко вздохнула, и он оказался в темноте, освещенной лишь тусклым, холодным светом изнутри клетки. 

 Тени становились толще, а воздух — густым и тяжёлым, словно каждое его дыхание накладывало новый слой на ощущение беспокойства.

Мария всё ещё сидела в клетке, её взгляд неотрывно устремлен был в его сторону. Она не пошевелилась, но её глаза следили за ним с такой настороженностью, что он почувствовал, как внутри него всё сжалось.

 Он стоял, не зная, с чего начать.

 Она была слишком похожа на того, кого бы стоило спасти, но её существование было искаженным, травмированным, разорванным множеством невидимых, но ощутимых пут.

— Мария… — его голос прозвучал неожиданно тихо, и он поспешно исправился. 

— Привет. Я не хочу причинять тебе вреда.

Её глаза не мигая смотрели на него, и в этом взгляде не было ни ожидания, ни страха, только пустота, что не могла быть заполняема словами. 

Симон почувствовал, как холодок пробегает по спине.

— Я просто хочу помочь тебе. Ты не понимаешь... я могу тебя спасти. Ты можешь быть в безопасности.

Симон сделал шаг вперёд, чувствуя, как напряжение нарастает. 

Он продолжал говорить, не замечая, как его слова начинают звучать всё более неуверенно, с попытками убедить самого себя:

— Ты не должна быть здесь. Это место, оно не для тебя, — Симон смотрел на неё своим кошачьим взглядом. 

Он снова шагнул, теперь почти в упор к клетке, надеясь, что хоть как-то разбудит в ней ответ. Но Мария не отрывала взгляда от его глаз, как будто ничего не слышала, ничего не чувствовала. Она сидела в тени, её худое тело напряжено, но не показывало ни малейшего желания двигаться. Она казалась ледяной, как сама эта тёмная палатка.

— Я знаю, что ты... что ты пережила, — продолжал Симон, пытаясь найти слова, которые не звучали бы так пусто. 

— Но... послушай меня. Это не конец.

— Мы можем остановить это, я хочу помочь тебе, ты можешь мне доверять…

Его слова, казалось, пропадали в пустоте, и вдруг его охватило странное чувство, как будто всё происходящее стало ошибкой. 

Он начал сомневаться, стоя перед ней. 

«А что если она не хочет спасения?»

Симон сделал ещё шаг, почти касаясь клетки, и тихо проговорил:

— Мы можем отсюда убежать, — Симон смотрел на бедную девочку, она же смотрела на него своим недоверчивым взглядом. 

Мария не отрывала взгляда от Симона. Он мог видеть, как её глаза, пустые и безжизненные, медленно наполняются каким-то неуловимым оттенком осознания.

 Каждое её движение было замедленным, как если бы она сама не была уверена, стоит ли отвечать или всё оставить на этом молчании. 

Но её губы, наконец, дрогнули, и тихий, едва различимый голос вырвался из её уст.

— Ты не понимаешь... — Слова Марии звучали не как вопрос, а как пустое утверждение, как если бы она произносила то, что сама давно приняла за истину. 

— Ты не можешь меня спасти. Нигде нет места, где я могу быть в безопасности.

Симон почувствовал, как его сердце сжалось. Он пытался найти в её взгляде хоть какой-то след того, что она может поверить в него, в спасение, но её слова звучали не как просьба о помощи, а как предупреждение.

 Она была как разбитая кукла, лишенная всякой надежды на восстановление.

Он сделал ещё один шаг вперёд, и его рука невольно потянулась в её сторону, но он быстро отдернул её, понимая, что она может воспринять это как угрозу.

 — Ты не должна бояться. Мы можем найти выход и убежим отсюда, я постараюсь найти для тебя убежище. 

Но Мария лишь посмотрела на него с тем же отсутствующим взглядом, и её голос, когда она заговорила, стал дрожащим, полным отчаяния.

— Ты не понимаешь. Нигде нет безопасности. Здесь... — её взгляд метнулся к клетке, к этому всему месту, как если бы она искала ответы среди невидимых теней, 

— Здесь не осталось мест, где меня не найдут. Паразиты могут почувствовать меня в любой момент. В любой... — её голос оборвался, и она, кажется, замерла на мгновение, будто ловя дыхание.

Мария всё ещё сидела в углу клетки, сжавшись в комок, будто старалась сделаться настолько маленькой, чтобы исчезнуть, раствориться в угольной темноте палатки, её взгляд оставался устремленным в одну точку. 

Куда-то сквозь решётку, мимо Симона, мимо всего, как будто она уже покинула это место. 

Симон собрался было снова заговорить, нащупывая слова, неуверенно, с затаенной надеждой, но прежде чем звук покинул его горло, раздался голос, спокойный и уверенный как шаг над пропастью.

— Ты здесь не должен находиться.

Симон вздрогнул, как от удара, обернулся резко, настолько резко, что мышцы в шее хрустнули, и в тусклом свете, проникающем сквозь стенки палатки, он увидел силуэт, стоящий у входа, словно случайная тень обрела форму и замерла в проеме, но стоял там не кто-то посторонний, не монстр, вырвавшийся из ночи, не чудовище из его страхов

 Там стоял Оскар, всё такой же, как был несколько часов назад в своей прозрачной, текучей одежде, с тем же ленивым взглядом, с той же полуулыбкой, от которой теперь по коже Симона пробежала дрожь, совсем другого рода.

Оскар просто стоял и смотрел, как человек, который наконец увидел, как падает последняя фигура на доске, как срабатывает давно заложенный механизм, и в этом взгляде не было ни злобы, ни ярости. 

Только безупречная, непоколебимая уверенность, в которой не было ничего человеческого.

— Как ты…? — вырвалось у Симона, но он тут же осёкся, потому что внутри уже всё стало ясно, всё, чего он не хотел допускать, всё, что он интуитивно отбрасывал, подавлял, объяснял себе теперь всплыло, как труп из глубины: каждое слово, сказанное Оскаром. 

Каждый странный взгляд, каждое действие, каждая пауза между предложениями, как будто он не подбирал слова, а получал инструкции всё это обретало смысл, и этот смысл был ужасен.

— Ты знал всё это время, ты знал, что я захочу её освободить..— сказал Симон, почти с обвинением.

— Конечно, знал, — наконец ответил Оскар, медленно, с лёгкой интонацией усталости, как человек, который слишком долго ждал, чтобы можно было злиться.

 — Я знал это ещё когда тебя увидел. В тебе есть щель, ты уже давно должен стать таким как мы. 

Симон стоял, не двигаясь, чувствуя, как напряжение в теле нарастает. 

Только мгновенный рывок и острые, как бритва, когти пронеслись в воздухе, целясь в позвоночник Симона.

Удар не достиг цели.

Мгновенно, на чистом инстинкте, без единой осознанной команды, из спины Симона вырос щит. 

 Кости прорвались сквозь кожу, будто спиральные пластины, охватывая его спину, лопатки, плечи, формируя плотную, изогнутую защиту, отражающую удар с сухим звуком, будто хрустнула старая древесина.

Симон замер, дыхание вырывалось из легких коротким, судорожным звуком, как будто его ударили сквозь легкую броню. 

Он опустил взгляд на руку, дрожащую от напряжения, чувствуя, как по коже пробегают остаточные импульсы боли, будто нервы пытались осознать произошедшее. Он не делал этого, Симон не вызывал щит.

Он даже не знал, как сформировать какую-то магию в этом мире.