Стремительный спуск первой любви!

Это случилось после уроков, когда мы учились в третьем классе средней школы.

Я, Садо Таро, болтал со своим лучшим другом Хаямой Тацукити. В классе ещё оставалось около половины учеников.

Входная дверь с грохотом отъехала, и в класс вошла девушка.

Она направлялась прямиком ко мне. И остановилась прямо передо мной.

Чертовски красивая.

Мягкие волосы чуть длинной стрижки, белая и нежная, словно у младенца, кожа. Огромные, лучистые глаза сразу бросались в глаза — такая красавица, что не стыдно показаться где угодно. Её тонкие губы нежного сакура-иро отчего-то смущали меня и не давали покоя.

И вот эта красавица неотрывно смотрела на меня, но я её совершенно не помнил. Одноклассницей она точно не была.

Девушка плотно сжала губы, нахмурилась и буквально сверлила меня взглядом. На лице застыло что-то среднее между гневом и страхом — тонкое, неуловимое выражение. Тело её почему-то мелко дрожало.

Я недоумённо склонил голову и глядел в её огромные глаза.

В тот самый миг, когда я хотел спросить, что ей от меня нужно...

Её белая изящная правая рука взметнулась высоко вверх.

А затем...

Стремительно, хлёстко, будто разрывая воздух, её правая рука описала дугу и смачно впечаталась мне в левую щёку.

— Угха-а-а?!

Скорее не «шлёп», а тяжёлый «бууум!» — ударная волна от щеки дошла до самой макушки, и я позорно отлетел. Загремел назад, снося стулья и парты, и рухнул на пол.

— Т-ты... с-с чего... вдруг... — вжавшись в пол в какой-то девичьей позе и зажимая левую щёку, я поднял взгляд на незнакомую красавицу, отвесившую мне чудовищную оплеуху.

Девушка смотрела на меня сверху вниз ледяным взглядом и произнесла:

— Чтоб ты сдох.

Я не смог вымолвить ни слова.

Внезапное, беспощадное насилие. Взгляд абсолютного нуля, будто перед ней — грязный мусор. «Чтоб ты сдох» — эта невыносимая, немыслимая грубость.

Нормальный человек на моём месте взбесился бы. Да любой бы взбесился! Не разозлиться после такого — вот что странно.

Меня всего трясло. Крупной, неудержимой дрожью. Бешеная эмоция пронеслась от макушки до пят, целиком захватив моё сердце и тело.

Все в классе наверняка думали, что сейчас я в ярости брошусь на эту девушку.

Но...

Я... я, Садо Таро, рухнул к ногам девушки, которая ни с того ни с сего влепила мне пощёчину, и... взвыл:

— ЕЩЁ!!! БЕЙТЕ МЕНЯ ЕЩЁ-О-О-О-О!!!

— А?

Девушка издала озадаченный возглас. Я, расплываясь в ухмылочке до ушей, прильнул к её ногам и затараторил:

— Ещё, ещё, бейте меня ещё, умоляю! Смотрите на меня как на мусор! Ругайте меня самыми последними словами! Ну, п-пожа-а-алуйста!!!

Класс оледенел. Не замечая этого, я продолжал скалиться ей в лицо нездоровой улыбкой. Девушка, как и все остальные, застыла в полнейшем отторжении.

— Свинота! Назовите меня грязной свинотой! Пните меня, умоляю, в мой поганый зад вашей прекрасной, благородной ножкой — вот так, со всей дури-и-и!!!

Меня всего трясло, колотило крупной дрожью. Но не от злобы. А от того неведомого наслаждения, что в одно мгновение поработило душу и тело. Из-за этого запредельного блаженства я полностью потерял рассудок.

— Из... извращенец, — выдохнул кто-то в классе. — Извращенец... — Садо — извращенец. — Конченый извращуга.

— Конченый извращуга, блин.

Одноклассники столпились в отдалении и глядели на меня. С выражением такого гадливого омерзения.

— Н-нет... — я попытался возразить одноклассникам. Но в то же время... это отвращение в их взглядах тоже отозвалось во мне волной наслаждения. — Н-нет... Нет! Я не извращенец! П-поэтому не смотрите на меня так!.. А-ах... нет, от ваших ледяных взглядов мне так хорошо... хотя нет, не в этом дело! Н-нет! Я не извращенец! Не-е-е-е-е-ет!!!

Я орал. С этой гадкой улыбкой на лице.

— Ах!

И тут я проснулся — и резко подбросил с себя одеяло.

— Ха-а, ха-а, ха-а... Э-это... приснилось же?..

Моя комната. До боли знакомая. Я сидел, приподнявшись на кровати, и обхватил голову руками.

— Чёрт. Вот же кошмар приснился...

Уж если видеть сны, то я хотел бы видеть во сне её... Думал я так, вытирая пот со лба правой рукой. Девушка с блестящими чёрными длинными волосами до спины, аккуратная и изящная. Та самая, по ком я тоскую. Принцесса Сихори...

И...

— М?

Когда я машинально опустил левую руку на кровать, она на что-то наткнулась. Фьють. Что-то подозрительно мягкое для кровати. Глянул — а в моей постели спала женщина. И моя левая рука лежала прямиком на её груди.

— А-А-А?! — я в ужасе отдёрнул руку.

Прямые, тонкие волосы до ключиц, очень миниатюрная девушка. Очень. В розовой пижаме, свернувшись калачиком на боку, она безмятежно спала, чуть приоткрыв губы, и тихонько посапывала. Прядь тонких волос упала на белую щёку.

— Эй... ЭЙ! Подъём! — я, нервно дёргая лицом, проорал ей прямо в ухо.

— М-м... — медленно разлепила веки девушка. Протерев заспанные глаза тыльной стороной ладони, она мутно уставилась на меня. — Таро-тян... шумно...

— «Шумно»?!! — я вызверился на это сонное лицо. — Я ж тебе сколько раз говорил: НЕ СМЕТЬ залезать в мою кровать! Ты, дура-сеструха!!!

Эту женщину звали Садо Сидзука. Девятнадцатилетняя сестрица.

— Ну, — сестрица примостилась на кровати, поджав колени. При росточке в сто сорок девять сантиметров эта миниатюрная сестрица с таким вот невинным видом казалась просто ребёнком. — Ну потому что... вчера ночью гремел гром, и мне было так страшно. Никак не могла уснуть. Вот и пришлось, поневоле, к Таро-тяну в постельку...

— Врать-то не надо! От вчера до сегодня — абсолютно ясное небо! Вероятность осадков — ноль процентов!

— Ой, раскусили. Хи-хи.

— «Хи-хи» — не оправдание!

— У-хи.

— И не «у-хи»!

— Это всё неважно, Таро-тян. — Сестрица придвинулась губами к моему уху и заговорщицки зашептала: — Ну, как?.. Мягкая у старшей сестрички грудка?

Моё лицо вспыхнуло. — Т-так ты не спала уже!

— Ух ты! Таро-тян весь красный! Кава-а-ай!

— А ну, не прижиматься!

— Если Таро-тян в настроении — я всегда за! Бли-и-зкие родственники — только дайте зна-а-ак!

— Не неси бредятины! — я насильно оторвал сестрицу от себя.

В этот момент в поле зрения попал будильник у подушки. Семь пятьдесят.

— Д-ДА ЛАДНО?! — я схватил будильник обеими руками. — Не может быть! Я же ставил на семь! Почему он не зазвонил?!

— А, ну я его выключила!

— А?

— У меня сегодня с третьего урока, мне так рано вставать не нужно. А этот будильник зазвенел с утра пораньше... вот я его быстренько и отключила, пока ты не проснулся. У-фу!

Э-эта... эта бездельница-студентка...

— Да ты что наделала! Я ж теперь опоздаю!

— Ну не злись ты так. Это любовь старшей сестры, которая хочет чувствовать тепло Таро-тяна хоть на секунду дольше...

— Заткнись! Короче, проваливай!

— Ай-я-яй.

Вытолкав сестру вон, я на дикой скорости переоделся в школьную форму. Спустился по лестнице, заглянул в столовую.

— Ой, Таро-сан. Доброе утро. Ты сегодня что-то поздновато, — из кухни в глубине столовой выглянула моя мать, Садо Томоко.

— А, мам. Доброе утро.

Маме было за сорок, но выглядела она дай бог на тридцать с небольшим. Когда мы ходим вместе, нас часто принимают за брата и сестру. Волосы до плеч, сзади собраны в один хвост. В фартучке, с лучезарной улыбкой, мама держала в руке тарелку.

— Я сейчас быстро завтрак подам. Сегодня — мисо-суп с тофу, яичница, лосось и...

— Да нет, мам, я сегодня без завтрака. У меня времени нет.

— А? — мамина улыбка застыла. Тарелка выскользнула у неё из рук и разбилась об пол. БАМ! — Вот оно как... Таро-сан говорит, что не хочет есть мамину стряпню... — глаза мамы затуманились, и крупные слёзы покатились по щекам. Я подскочил.

— Н-нет! Я не это!..

— Ничего, ничего! Не говори ничего! Во всём виновата только я! Это я, негодная мать, только и делаю, что создаю Таро-сану одни проблемы... Прости меня... У-у-у-у...

Мама, всхлипывая, двинулась в гостиную, смежную со столовой, и опустилась на колени перед буддийским алтарём. Там за стеклом стоял портрет отца, умершего пять лет назад.

— Отец... прости меня. По моей вине, только по моей вине — я совсем не так его воспитывала — душа Таро-сана так искалечена, что он даже позавтракать не может...

— «Душа искалечена»?! Из-за завтрака-то!

— Отсюда начинается путь в NEET. О горе! Наш возлюбленный сын пополнит ряды социальных проблем общества...

— Да с чего вдруг?! Я просто спешу, поэтому решил не завтракать... А, чёрт! Ладно! Понял! Я ем! Ем!

— Ой, правда? — мама — и вновь лучезарная улыбка. Я с тяжёлым вздохом обречённо закивал.

— У-фу-фу. Как я рада. Тогда сейчас всё будет. Таро-сан, садись за стол и жди. Сегодня завтрак тоже очень вкусный. — Мама, разом повеселев, замурлыкала песенку.

— Ну что за привычка сразу плакать... Мама у меня — чуть что, слёзы на глазах, особенно если это касается меня. И с этим так трудно. Даже зная, что она тут же успокоится, когда она плачет — крыть нечем.

— Ох... сегодня точно опоздаю, — я вздохнул, уронив голову на руку за столом.

От станции недалеко от дома — трястись в электричке минут пятнадцать. Схожу на Сакурамори, оттуда пешком минут десять — и я в своей частной старшей школе Сакурамори.

— Эх, опоздал капитально...

От ворот школы к раздевалке ведёт пологий склон, метров пятьдесят. По обеим сторонам, будто аллея, высажены сакуры. Сейчас май, цветы уже опали, но помню: на церемонии поступления все эти сакуры разом распустились — потрясающе красиво было. Справа от склона, если смотреть от ворот, стоят домики кружков; слева — велосипедная парковка.

Где-то на середине склона я заметил кота бурого окраса.

— О! Норакити!

Норакити с «мя-а-а» подбежал и потёрся о мою ногу. — У-у, хороший мальчик. Хороший-хороший. — Я присел на корточки и ласково погладил его по голове. Норакити довольно сощурился. Норакити — приблудный, но очень ласковый кот, обитающий при школе. Всеобщий любимец и негласный маскот Сакурамори. Имя «Норакити», кстати, дала ему несколько лет назад школьный врач.

— Ох, прости, сейчас не до игр. Бывай, Норакити. — Я помахал ему рукой, направляясь к зданию школы. Норакити подогнул задние лапки, сел и проводил меня коротким «мя-а-а».

До класса я добрался, когда уже пять минут как начался первый урок. Приготовившись получать нагоняй, я тихонько приоткрыл дверь...

— А? В классе — тихий такой гомончик. Учительский стол пустует. А на доске большими буквами выведено: «САМО» и «ПОДГОТОВКА».

— Да ладно... Самостоятельная? Фу-ух. Пронесло. Я с облегчением выдохнул. Прошёл к своей парте — где-то в районе середины у окна.

— Йо! Поздновато изволили явиться, господин хороший, Таро! — сидевший передо мной парень развернулся ко мне и прыснул.

Коротко стриженный, осветлённые в золото волосы, худощавое лицо. Брови слегка подбриты, на первый взгляд — страшноватый тип. Униформа перешита, сидит вальяжно и неряшливо, ну вылитый хулиган. Мой лучший друг, Хаяма Тацукити.

С Тацукити мы встретились на первом году средней школы, как одноклассники, странным образом спелись и тут же сдружились. И с первого по третий год были в одном классе. И, мало того, в этой Сакурамори — тоже вместе. Четыре года подряд. Может, какая судьба.

— Это всё сеструха с матерью, из-за них опоздал!

— Ну ты даёшь. Ва, Таро, как не стыдно. Сваливать на горячо любимую семью собственное просыпание. Я тебя таким не растил.

— Да и не растил ты меня никак. Главное — на самостоятельную попал, фух.

— Учитель с первого урока, говорят, внезапно заболел, вот и устроили самоподготовку.

— Серьёзно? Сегодня везёт.

— Но на утренней линейке Мачо знатно бесился. «Куда это САДО запропастился-а-а?!!»

— Да ладно...

Мачо — это наш классный, Накаяма-сэнсей. Физрук под метр восемьдесят пять, весь как гора мышц, и почти весь класс его зовёт Мачо.

— Если б ты его видел, это, типа, всё шло к тому, что он заорёт «Опоздания — признак нехватки мышц!» и начнёт голыми руками запихивать тебе в рот протеин. С него бы сталось.

— У-э-э... Это слишком жизненно звучит, аж страшно. Мачо этот — из той породы людей, что всерьёз верят: если бы все люди на земле нарастили побольше мускулов, наступил бы мир во всём мире. Безумен.

— Ладно, проехали. А к самостоятельной что задали?

— Да ничего. Типа свободная тема. Короче — «сами занимайтесь чем хотите».

— Вообще везуха. — Одноклассники не то что учебники или тетради не открывали — кто болтал, кто спал. Ну, раз ничего не задано, дело житейское. «Сами занимайтесь чем хотите»? Да кто ж, если экзамены не на носу, будет?

— Ну-с, — произнёс Тацукити. — Тогда я, пожалуй, ещё разок подготовлюсь к сегодняшним урокам. Вчера вечером я уже проходил, но повторение и подготовка тем эффективней, чем чаще делаешь.

Был. Один такой здесь был. Парень по имени Тацукити: снаружи полный бандит, а внутри — прилежнейший ученик. В средней школе стабильно первый по успеваемости. Каждый день — подготовка и повторение, ни единого опоздания или прогула. Не пьёт, не курит — ну супер-отличник, не считая внешнего вида. Более того, в средней школе он ещё и в ученический совет входил. Школа у нас была довольно либеральная по части дисциплины, но чтоб с такой внешностью — и в совет! Наверное, учителя уже знали, насколько он способный.

А прикидывается Тацукити так неспроста. Он низкого роста. Где-то, наверное, до ста шестидесяти сантиметров не дотягивает. Примерно как средняя старшеклассница. С детства, говорит, всегда был самым мелким в классе. И ещё в начальной школе его дразнили за рост. Тогда Тацукити подумал-подумал, да и пришёл в школу с осветлёнными волосами и подбритыми бровями. Задиры, увидев такое, испугались и отстали. С тех пор он и держит этот образ.

— Ладно, я пойду готовиться. А ты, это, тоже не филонь.

И только Тацукити развернулся обратно...

...входная дверь класса тихонько приоткрылась, и внутрь вошла девушка.

Мягкие волосы короткой стрижки, огромные глаза в опушке длинных ресниц — глаза, в которых можно утонуть. Белая кожа, будто подёрнутая тонким слоем светящейся пудры. При всей своей стройности — везде, где надо, достаточно выпуклая, но ровно настолько, чтобы оставаться изящной и не скатываться в вульгарность. Идеальные формы. Красавица, от которой на улице любой оглянется.

В тот миг, когда я увидел её, изнутри автоматически поднялась депрессивная волна. Она была героиней моего сегодняшнего сна. Тогда я не знал её имени, но теперь, попав с ней в один класс, — знаю. Её зовут... Юно Арасико.

— Опять опоздала. Она ж вечно опаздывает, — пробормотал мне Тацукити. — И вчера вообще прогуляла. Может, она хулиганка?

— Ну, не тебе бы говорить, — буркнул я.

Юно мельком глянула в сторону доски, потом проскользнула между рядами парт и села на самое последнее место в среднем ряду. Тут же достала из сумки цифровой плеер, вставила наушники. Затем раскрыла книжку-бунко и с каким-то мрачным лицом углубилась в чтение. Её обычный стиль на переменах. Её взгляд внезапно качнулся — и невзначай встретился с моим, пока я так же бездумно смотрел на неё. Я поспешно отвёл глаза.

— Но это ж судьба прямо, — сказал Тацукити. — Мы втроём, из одной средней школы, и все в одном классе.

— Да уж...

Из нашей средней школы Киёва мало кто пошёл в эту частную Сакурамори. Обычно все идут в государственные, что поближе. Из Киёва сюда поступили только я, Тацукити и... та самая Юно Арасико. Трое. И все трое — в одном классе. Девять классов в параллели — и такое совпадение.

Попасть в один класс с Тацукити я был чисто рад. Но оказаться в одном классе с той Юно — честно говоря, это жутко бесило. Бесило адски.

— Чёт ты опять скис. Да не вспоминай ты тот случай так часто, — ухмыльнулся Тацукити. — Да замолчи ты, — скривил я рот.

В третьем классе средней школы, однажды после уроков...

Внезапно в наш класс ворвалась Юно и ни с того ни с сего залепила мне пощёчину.

А потом сказала мне, ошарашенному и ничего не понимающему:

«Чтоб ты сдох».

Почему она меня ударила, почему сказала такое — я до сих пор не знаю.

Но тот её поступок... пробудил что-то, дремавшее внутри моего тела. Какую-то склонность... или свойство... или что-то такое.

Когда она меня ударила. Когда посмотрела этим ледяным взглядом. Когда бросила мне жестокие слова... — из самой глубины моего тела исторглось неведомое «нечто».

И это «нечто» золотым потоком разлилось по всему телу, неся райское наслаждение, и с сокрушительной, уничтожающей силой подчинило себе каждую мою клетку. Потеряв себя, я вцепился в ноги Юно и выкрикнул:

— Ещё... Бейте меня ещё-о-о-о!!!

В тот день я пробудился.

К мазохизму... вот к чему.

В классе тогда ещё оставалась половина учеников. И то, что я — конченый М-извращенец (М — это сокращение от «мазо»), мгновенно разнеслось среди всех.

С того же дня я стал в классе изгоем. Пацаны скалились издалека, девчонки кривились от страха и омерзения, боясь подойти. Адские выдались деньки. Спасло только, что это случилось в третьем семестре, под самый конец средней школы; затянись оно дольше — я бы, наверное, вообще в школу ходить перестал. Серьёзно.

Из-за этого я в спешке сменил дальнейший путь. Общеобразовательную школу, куда пошли все, — обрубил, и выбрал эту частную Сакурамори, куда из моей Киёва почти никто не поступал. Хотелось в школу, где никто не знает, что я — М-извращенец. Хотел всё начать с чистого листа.

И вот. Ах, и вот же...

— Почему... почему она здесь?.. И почему в моём классе?..

Я с досадой помотал головой.

— Страдаешь, Таро, — заметил Тацукити.

— А ты как думал! Если... если только, представь... если только она проболтается кому-нибудь в классе, что я — М-извращенец, который тащится, когда женщины его ругают, унижают и бьют...

Меня передёрнуло от ужаса. Тацукити с огорчённым лицом покачал головой:

— О горе, бедняга извращенец Таро-кун. Не только одноклассники — вся школа его возненавидит и изолирует. Глубоко раненый Таро-кун больше не сможет ходить в школу, вскоре перестанет выходить из дома, станет хикикомори-нитом и пополнит ряды социальных проблем общества...

— А-а-а! Я же плотно позавтракал... — и тут я осёкся. — Тацукити! Да ты что!

— Ладно-ладно, шучу. Но, знаешь, мне кажется, всё путём. Смотри, та самая проблемная принцесса Арасико-химэ — ну, ты глянь на неё.

Тацукити кивнул в сторону Юно, что сидела позади.

Юно всё так же с замкнутым, будто надутым лицом молча читала. Ни на грамм интереса к одноклассникам, увлечённым болтовнёй; она тихо уткнулась в книгу.

— Я почти ни разу не видел, чтобы она с кем-то тут говорила. Даже когда к ней изредка обращаются — отвечает ледяным тоном. Как будто сама воздвигла стену и всех отвергает.

Действительно, правду Тацукити говорит: я почти не видел, чтобы она с кем-либо болтала.

Я чуть склонил голову:

— Почему она такая?

— Кто ж её знает. Может, ей просто не нравится с людьми общаться. А значит, и вероятность, что она растреплет про тебя, пока мала.

— Это верно...

Сказал я так, но тревога никуда не делась.

— Норм всё. Даже если она кому и растреплет про тебя, я тебя прикрою. Положись на меня.

— Тацукити...

От этих слов я, кажется, невольно растрогался.

Ведь только он, Тацукити, узнав, что я — конченый М-извращенец, продолжал общаться со мной как ни в чём не бывало. Да что там «как ни в чём не бывало» — он ещё и утешал меня, пока одноклассники травили. Наверное, только благодаря ему я и смог хоть как-то окончить школу и сдать экзамены сюда.

И в Сакурамори Тацукити, скорее всего, поступил потому, что волновался за меня. Он мне этого не говорил, но я уверен.

Я перед ним в неоплатном долгу. Когда-нибудь, думал я, хорошо бы этот долг вернуть.

— Спасибо, Тацукити.

— Ч-чё это ты? Что-то подозрительно ласковый. Наоборот, аж противно.

— Чего это противно-то?

Я невесело хмыкнул. На ругань от Тацукити или других парней я реагирую нормально, без этого... извращённого удовольствия. Такое у меня случается только с женщинами, не из семьи.

— Но знаешь, Тацукити... — я опустил глаза и тихо понизил голос. — Мне во что бы то ни стало нужно излечиться от этой М-конституции. Срочно.

— Зачем? Чтобы если та Юно проболтается, отмазаться — мол, неправда?

— Не в этом дело. Тут Юно ни при чём.

— А в чём?

— Н-ну, это... — я принялся нервно теребить кончики пальцев и наконец выдавил: — Я-я-я-я... в-в-влю... бился.

— А? Чего ты там бурчишь? Влю? В «влю»?

— У меня... появилась... любимая.

— ЧЁ?! Л-любовь, что ли?!

— Д-да... так и есть.

Я сдавленно хехекнул и заговорил, глядя куда-то вдаль. Перед глазами всплыл аккуратный, изящный образ принцессы Сихори.

— У меня никогда раньше так сердце не щемило... Неужели это и есть первая любовь? Чёрт, горько-сладко-то как...

— Что за муть ты несёшь, а?

Я по-орлиному вцепился правой рукой себе в грудь:

— Я больше не могу сдерживать это чувство! Поэтому хочу — нет, признаюсь! Признаюсь моей возлюбленной! Но... прежде... я должен исправить свою М-конституцию!

— А признайся прямо так, с М-конституцией.

— Да ты что, нельзя же!

Я впился в Тацукити яростным взглядом.

— Если... представь только! Ну, допустим, признание пройдёт удачно. Тогда, конечно, мы начнём встречаться.

— Ну, так.

— Встречаться, ворковать. Ах, какая мечта. Но, чёрт возьми, одними воркованиями дело не ограничится. Иногда будут и мелкие ссоры.

— С женщиной ни разу не встречался, а воображение — будь здоров.

— И вот, в ссоре она мне сердито выскажет. Может, и накричит. А чуть погорячится — и рука у неё сорвётся, такую вероятность тоже не исключить.

— А-а, вот оно что... — на лице Тацукити наконец отразилось понимание. Я кивнул:

— Вот именно. Если такое случится... я же...

Меня затрясло, и взгляд сам собой скользнул в сторону Юно. С моей-то судьбоносной М-конституцией: если женщина высказывает мне, кричит или распускает руки...

...мне становится чертовски приятно.

И если это наслаждение окажется таким, что я потеряю рассудок, то я рухну к ногам любимой... А-а-ах... и тогда...

— Это катастрофа. Полная катастрофа.

— Точно... — скрестив руки, Тацукити кивнул.

— Так что — да! Прежде чем признаваться возлюбленной, я должен преодолеть эту проклятую М-конституцию!

— Хм. Вон оно что. Кстати, забыл спросить: а кто она, твоя девушка? Кто-то, кого я знаю? Может... — Тацукити снова глянул на мрачную Юно. Я замотал головой:

— Да нет-нет. С чего ты взял.

— Тогда кто? Как зовут?

— Си... Сихори... Да нет, ты её не знаешь.

— Чё скрывать-то.

— Ничего я не скрываю. Ну, ещё чуть-чуть — и всё расскажу.

Точнее... по правде, я ещё и настоящего её имени не знаю. Сихори-химэ — это всего лишь прозвище. Поэтому и сказать ничего не могу — информации-то нет.

— Вот такие у меня заботы, — заключил я.

— Хм... Первая любовь, значит, — задумчиво прошептал Тацукити. Мне вдруг захотелось спросить:

— Слышь, Тацукити. А у тебя когда была первая любовь?

— Ч-чё ты с бухты-барахты-то?

— Да ладно. Интересно же, какая у тебя была. Расскажи.

— Моя первая любовь?.. В третьем классе начальной школы, — с ностальгией протянул он.

— Ого. И кто?

— Красивая старшая девушка из соседей. Где-то чуть за двадцать. Мечтала стать самостоятельным визажистом.

— О как. Сильно старше тебя была. Ах ты, дамский угодник.

— Ага. Она меня очень любила, и я часто ходил к ней домой. Только оттого, что она рядом, сердце колотилось.

— Ну точно, дамский угодник... И чем закончилось?

— Примерно через полгода после знакомства у неё, кажется, что-то стряслось в семье, и ей пришлось уехать обратно к родителям. Тогда попрощались, и всё. Где она сейчас... Интересно.

— М-да... горько-сладко.

— Так, мои дела неважны. Мы же о твоей первой любви. Ты говоришь, что перед признанием тебе надо излечить М-конституцию. А конкретно — как лечить-то собираешься?

Вот это-то и было главной проблемой.

— Конкретного плана нет. Я как раз и хотел с тобой посоветоваться.

— Да уж, удружил советом...

— И не говори.

М-м-м-м, я обхватил голову руками. Признаться ей. Чтобы признаться и начать встречаться, нужно излечить М-конституцию. Но как — не представляю совершенно.

— За эти дни я столько передумал, но ничего путного в голову не пришло. Ну вот честно — ЧТО ДЕЛАТЬ-ТО?! Фуэ-э-эн!

— Не плачь, умоляю.

Тацукити вздохнул. А потом сказал мне, погрязшему в терзаниях:

— Если уж совсем тупик и никаких вариантов, может, сходишь во «Второй волонтёрский кружок»?

— Второй волонтёрский?.. Второй?

Тацукити коротко кивнул:

— Ага. У нас в школе два волонтёрских кружка. Первый — тот, что по-обычному: уборка окрестностей, помощь в собесах по району — обычная волонтёрская деятельность. А Второй волонтёрский кружок, говорят, занимается вообще не этим.

— А чем же?

Я наклонил голову. Тацукити чуть замялся, подбирая слова:

— Типа... исполняют желания учеников Сакурамори... ну, или что-то вроде консультаций по проблемам...

— А? Исполняют желания? Консультации?

— Да я тоже недавно от знакомого слышал, деталей не знаю. Но, вроде, к ним приходят ученики, рассказывают маленькие желания или делятся проблемами, заботами, исповедуются. И они это всё выслушивают. Такова их деятельность. Вот я и подумал: если тебе так туго и ты не знаешь, как избавиться от своего М, — может, сгонять туда... Ты чего на меня так смотришь? Как на мутного мошенника.

— Ну а как...

Выслушивать желания и проблемы учеников? И это — клубная деятельность?

— Звучит до ужаса мутно! Слышь, это ж не платно?

— Это ж школьный кружок, какие деньги... наверное, — Тацукити обессиленно улыбнулся и добавил: — Ну, я просто рассказал, что в Сакурамори есть такой необычный кружок. Покажется мутным — ну и не ходи.

— Хм... Второй волонтёрский кружок, значит...

После уроков мы с Тацукити вышли из класса.

— Давай, Таро.

— Ага, до завтра.

Тацукити махнул рукой и двинулся в сторону, противоположную лестнице к выходу. Он ходил в кулинарный кружок — занятие, совершенно не вяжущееся с его внешностью, — и после уроков направлялся в кабинет домоводства. Я же, состоя в «кружке возвращения домой», просто шёл домой.

И только я направился к лестнице...

...заметил, как Юно Арасико моет окно.

Вытянув тоненькие руки и ноги — «н-но!» — она тянулась тряпкой к высокому стеклу. Её лицо прямо у стекла было вовсе не тем мрачным лицом, что в классе, а совсем детским, беззащитным. Полуоткрыв губы сакура-иро, распахнув невинные глаза, она старательно драила стекло. Мягкие волосы трепетно обрамляли её щёку.

На мгновение я засмотрелся.

— Да что ж это я, — пробормотал и поспешно покинул коридор.

Всё-таки Юно — красавица. Факт бесспорный. Но она — та, что пробудила во мне М-конституцию, омерзительная для меня девушка! А я засмотрелся... С лёгким самобичеванием я поплёлся дальше.

У выхода переобулся, вышел из здания.

Где-то на середине склона к воротам я остановился.

И уставился на домики кружков.

— Второй волонтёрский кружок, да... Ну и муть...

Но... сейчас я готов был ухватиться и за соломинку.

— Ладно... Загляну одним глазком. Только одним глазком.

Пробормотав это себе под нос, я свернул с аллеи сакур и направился к домикам кружков.

Второй волонтёрский кружок оказался в самом торце.

— Здесь.

Табличка над дверью гласила «Второй волонтёрский кружок» — ошибки быть не могло.

Я робко взялся за ручку и медленно приоткрыл дверь.

В тот же миг...

...дыхание перехватило.

Комнатка примерно в десять татами. Кое-где столы и стулья, у стены шкафчики. В глубине — ещё одна дверь, за ней, кажется, ещё одно помещение.

А посередине...

...на стуле сидела девушка, читая книгу-бунко.

Длинные волосы нежного тона мягко ложились на плечи; жемчужная кожа сияла гладкостью, будто подсвеченная изнутри. Идеальные двойные веки, огромные глаза. Тонкие брови, прямая изящная переносица, крохотные губы — черты её лица были столь совершенны, что хотелось молитвенно сложить руки.

Я застыл, сам того не желая, перед этой совершенной красотой.

До нереального совершенная красавица сидела с лицом мадонны, кротко опустив взгляд в книгу. Эта картина была как произведение искусства.

Ни ослепительная Юно, ни моя первая любовь Сихори-химэ — по одной лишь внешности — ни за что не сравнялись бы с этой девушкой. До того она была красива.

Белые тонкие пальцы уже готовы были перевернуть страницу — но вместо этого...

...двойные веки девушки вздрогнули, и её взгляд поймал меня, застывшего у входа. Одно это — и моё сердце подпрыгнуло.

— Ой? — девушка с мягкой улыбкой чуть наклонила голову, разглядывая меня. Шёлк её длинных волос соскользнул по плечу.

Она отложила книгу на стол и легко поднялась со стула.

— Здравствуйте. У вас какое-то дело во Второй волонтёрский кружок?

Голос — чистый, будто звон колокольчика, — погладил мои барабанные перепонки.

— А?

Я вздрогнул, приходя в себя.

— А... э-э-э... э-э...

Красавица с безмятежной улыбкой шагнула ближе. Остановилась передо мной и посмотрела прямо в глаза.

Дыхание снова перехватило. Вблизи её лицо выглядело до пугающего совершенным. Сколько же добродетелей нужно было накопить в прошлой жизни, чтобы родиться такой красивой?

— Может быть... вы специально пришли во Второй волонтёрский кружок, потому что у вас есть какое-то желание или вам нужно с кем-то посоветоваться?

Сказав это, она мягко улыбнулась. «Ух ты...» — чуть не вырвалось у меня вслух: до того это была ослепительная, обворожительная улыбка.

И, словно ведомый этой улыбкой...

— Д-да. Честно говоря, так и есть... Я пришёл... чтобы мне исполнили желание... — выпалил я, краснея.

— О, правда? Это... меня очень радует.

Это плохо. Такая улыбка — это очень плохо.

— Ах... я же ещё не представилась. Простите.

Девушка продолжила:

— Меня зовут Исуруги Мио. Я учусь на втором году и занимаю должность руководителя Второго волонтёрского кружка.

— А?.. Так вы — руководитель Второго волонтёрского кружка?

Красавица — Исуруги-сэмпай — кивнула и просияла ещё шире.

— А... можно узнать и ваше имя?

— А, да. Я — Садо Таро.

Когда я назвался, Исуруги-сэмпай удивлённо захлопала ресницами.

— Садо Таро?.. Так ты — Садо Таро-кун?

— А?.. Да.

— Вот как, это ты... Кажется, долгих предисловий не понадобится... — Исуруги-сэмпай пристально вглядывалась в моё лицо и несколько раз кивнула.

Предисловий не понадобится? О чём это она?

— Э-э... вы меня знаете?

— А? Ах, не обращайте внимания, пожалуйста.

— Ну...

В этот миг дверь за моей спиной отворилась. Я рефлекторно обернулся.

— И-и-и! — раздался короткий вскрик. Огромные глаза, полные испуга; человек вжался в себя, глядя на меня... Это была Юно. Моя одноклассница, та самая, что пробудила во мне «М», — Юно Арасико.

— А-а?!

Я от неожиданности шарахнулся назад и тихо пробормотал:

— П-почему... почему Юно здесь?..

Может, она тоже пришла во Второй волонтёрский кружок с какой-то проблемой?..

— Садо-кун, вы знакомы с Арасико-сан? — видимо, услышав моё бормотание, спросила Исуруги-сэмпай.

 — Арасико-сан — участница нашего Второго волонтёрского кружка.

— А?..

Юно — участница?! Я изумлённо уставился на неё. Юно же дёрнула лицом и, обходя меня по широкой дуге, бочком-бочком прокралась в комнату — с таким видом, будто одного приближения ко мне достаточно, чтобы подхватить жуткий вирус.

— Арасико-сан, вы ведь вчера не пришли в школу из-за плохого самочувствия? Я очень волновалась. Как вы сейчас, вам уже лучше? — с нежным лицом спросила Исуруги-сэмпай.

Юно удивлённо подняла взгляд от одного из столов, за который она уцепилась:

— А?.. Э-э, я в порядке... А... а вы, Мио-сан? Вы-то как? В-всё ли хорошо?

— Я? Ну разумеется, я в полном порядке. Странная вы, Арасико-сан.

Сэмпай приложила пальцы к губам и тихонько засмеялась.

— Итак... Садо Таро-кун, — Исуруги-сэмпай повернулась ко мне. — Расскажите же, в чём состоит ваше желание.

— А? — я уставился на неё. — Э... говорить?.. Прямо сейчас, здесь?

— Да. Если вы не скажете мне, в чём заключается желание, я ведь не смогу его исполнить.

— Ну... в общем-то, да, но...

Я мельком глянул в сторону Юно. Та поймала мой взгляд, крупно вздрогнула всем телом и поспешно отвела глаза. В этом жесте читалось: «Почему он на меня смотрит? Фу, это так мерзко...» И говорить об этом здесь, перед ней... Нет, не только перед ней — рассказывать такое самой Исуруги-сэмпай тоже безумно тяжело. Я только сейчас с ужасом осознал: чтобы попросить избавить меня от М-сущности, я должен признаться кому-то, что я — М! И я совершенно упустил это из виду.

— М? Что случилось?

— Э-э...

— Да?

— Всё-таки, я, пожалуй, откажусь.

— А?

— Н-ну, с желанием... я, наверное, зря. Это не настолько важно, чтобы просить кого-то исполнять. Так что, извините...

Я развернулся к Исуруги-сэмпай спиной.

— Ах... постойте, пожалуйста! — донёсся вслед её изящный голос. Я, не слушая, двинулся к двери. Говорить при них двоих я не мог. А значит, оставаться здесь бессмысленно.

— Постойте. Ну, послушайте...

Мягкий голос Исуруги-сэмпай летел в спину, но вдруг...

— Да я же тебе сказала — ПОДОЖДИ-И-И-И!!!

...врезался в неё с чудовищной силой.

— А?

Я вздрогнул от оглушительного крика. Меня схватили за шиворот — и моё тело резко затормозило. Ч-что? А в следующий миг — сильнейший рывок назад, и меня швырнуло обратно.

— Угхэ-э-э?!

Я грохнулся на зад так, что полетел по полу. Голова мотнулась и со всего маху впечаталась затылком в угол стола. Я взвыл, схватившись за голову.

— Н-ну, огх! Такая боль, будто череп проломился!

Ч-что вообще произошло? Я попытался поднять голову — и увидел, как надо мной взметнулась вверх стройная, изящная нога в чёрных гольфах, выглянувшая из-под юбки. Ступня этой ноги уже неслась вниз — и приземлиться должна была аккурат мне в пах, пока я сижу враскоряку на полу! Я весь сжался, готовясь, что меня вот-вот растопчут. Но ступня ударила чуть ближе — в пол, между моими раскинутыми ногами. Ничего не понимая, я поднял голову.

Надо мной возвышалась Исуруги-сэмпай. И смотрела на меня сверху вниз.

Кроткая улыбка мадонны исчезла. Сейчас лицо сэмпай было таким раздражённым, что, казалось, она вот-вот плюнет.

— Э? А-а? Э... э-э-э...

— «Э-э-э»?! Совсем берега попутал, жалкий первогодка? — надменно фыркнула она, отбрасывая назад свои длинные волосы.

Сэмпай величественно приложила правую руку к груди:

— Я, госпожа Мио, так снизошла до тебя, а ты что? «Всё-таки, я, пожалуй, откажусь»?! Да ты издеваешься, придурок! А ну быстро вымаливай прощение, пока я тебе голосовые связки не раздавила!

А-а-а... что вообще происходит?

— Ах, — с явным облегчением выдохнула Юно, — наконец-то Мио-сан вернулась к своей обычной ипостаси.

Обычной? Это — её обычная сторона?!

— Фу-ух, плечи затекли ужасно, — сэмпай потёрла правое плечо и повернулась к Юно. — Арасико, насчёт той книги, что ты мне одолжила...

Она кинула взгляд на книгу-бунко, что лежала на столе.

— Я, конечно, сама попросила, но, слушай, я не могу. Слишком много текста набито, читать тяжело. Высокий порог вхождения, короче. Можешь в следующий раз принести что-нибудь поудобнее? Желательно с картинками местами — тогда вообще шик.

— А, да, хорошо. Тогда в следующий раз я принесу такую.

— Ага, спасибо.

Сказав это, Исуруги-сэмпай снова обернулась ко мне. Вздохнула. Упёрла руки в бока, и взгляд её заострился.

— Ну-ну, — она демонстративно цыкнула. — Думала: как прикинусь чистенькой и благородной, первогодки-новички сразу поведутся и все свои дурацкие желания повыкладывают. А потом слухи о прекрасной сэмпай разнесутся среди свежего набора, и все прибегут сюда толпой — хотеть, чтобы такая чудная сэмпай исполнила их мечты... Такой был план. Но он провалился. И вчера, и сегодня! Бесит! Честное слово — аж тошнит, что я тут ломала этот дурацкий вежливый язык!

Она смерила меня взглядом — и по спине пробежала дрожь.

— Извиняйся.

— А?

— Давай, извиняйся. От всего сердца. Проси прощения.

— Из... извиняться? — ошарашенно переспросил я. — Но я же ничего такого не...

— Ты что, не слышал? Госпожа Мио велела тебе извиниться, — высокомерно бросила она.

Что с этой женщиной? Только что у неё личность сменилась, а теперь она срывается на мне и требует бессмысленных извинений. Ничего не понимаю. С какой стати я должен извиняться, да пошла ты... — собрался сказать я, но мой рот вдруг произнёс совсем другое:

— П-простите! Я был совершенно неправ!

А? Погодите. Рот сам извиняется. Почему?

— Хм. Ладно, сгодится, мусор. — Сэмпай вдруг резко наклонилась ко мне — её точеное лицо оказалось прямо перед моим. — Ты чего это так тяжело дышишь? Задыхаешься, фу, мерзость.

— Ха... ха... ха... Что?

Так и есть. Я, извращенец, самым невероятным образом... возбудился от этого бешеного наезда. Почувствовал мазохистское наслаждение.

— Фу, какой-то ты мерзкий тип... Ну, ладно.

Сэмпай скрестила руки, чуть задрала острый подбородок и посмотрела на меня сверху вниз.

— Для начала продолжим первый разговор.

— А? П-первый разговор?..

— О твоём желании. Ты пришёл во Второй волонтёрский кружок, потому что у тебя есть какое-то желание. Ты сам так сказал с самого начала.

— Э... ну...

— Говори своё желание. Я его исполню.

— А? Н-нет, я же только что сказал, что это уже не...

— Эй, — голос упал сверху. — Мне тоже, знаешь ли, влом исполнять желания такого мусора, как ты. Но это — работа богини, ничего не поделать.

— Работа... богини?

— Именно. Поэтому я как следует исполню твоё желание. Я — богиня, вот так. Понял? Тогда давай быстро выкладывай.

«Богиня»... Что эта женщина несёт? У неё с головой не всё в порядке?

Исуруги-сэмпай присела рядом и сгребла мою щёку правой рукой:

— Ну, живо говори, тормоз.

— А... ау...

Хватка была зверская — казалось, сейчас хруст раздастся. А передо мной — её острый взгляд. Идеальные двойные веки лучились убийственной аурой, и этот взгляд играл со мной.

— Ха-а... ха-а... ха-а...

Мелкая дрожь пробежала по телу. И это был не страх и не боль, а предвестник наслаждения, что ринулся по телу со скоростью света. Всё. Ещё чуть-чуть — и моя М-сущность пробудится. Отсчитывая ускоряющиеся вдохи и удары сердца, я понимал: конец близок.

— П-понял! Скажу! Я скажу своё желание!

Всё равно, продлится это ещё немного — и я пробужусь. Выбора уже не осталось.

— Вот-вот. Надо было сразу таким послушным быть, — сэмпай разом подобрела. — Молодец, молодец. За это поглажу.

С улыбкой она грубо ерошила мне голову. Честно говоря, ощущение было — как с животным обращаются... но мне это даже понравилось. Сэмпай выпрямилась и шагнула назад.

— Ну, давай. Говори своё желание.

— Х-хорошо... Чёрт... бесит, но ничего не поделать. — Я со вздохом поднялся на ноги. — Э... желание, ну, оно...

— Ага.

— К-как бы сказать... я хочу, чтобы исправили одну мою особую конституцию...

Плечи Юно, которая всё это время отводила глаза, мелко дрогнули.

— Особую конституцию? Что ещё за конституция?

— Н-ну... Это... то есть... мазохизм...

— А? Мазохизм?

— Д-да. Я мазохист — у меня М-конституция... Но сам я её ненавижу, и поэтому пришёл сюда просить...

— Погоди. Что такое «М-конституция»? Вообще не понимаю. Скажи яснее.

— Э... короче... — лицо моё покрылось испариной. Объяснять кому-то свою извращённую натуру — это же дикий позор. А здесь ещё и Юно Арасико — та, что впервые пробудила во мне эту извращённость. — Кх... к-короче, к-короче говоря... Ха-а... ха-а... ха-а...

Сейчас я признаюсь в своей извращённой сущности. Что подумает сэмпай — эта неземная красавица Исуруги-сэмпай — обо мне? Сочтёт омерзительным? Кинет уничтожающий взгляд? Какое лицо, какие глаза будут у неё...

— Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а, ха, ха, ха, ха...

Плохо. В голове словно белый туман.

— Ч-что с тобой? У тебя дыхание ненормально частое...

— Н-нормально! Всё прекрасно!

— П-правда?.. Глаза кровью налились, и вообще — выглядишь совсем не прекрасно, скорее страшно и мерзко...

Всё, предел.

Я выпучил глаза и выпалил на одном дыхании:

— Д-дело в том! Что я такой человек! Что когда женщины меня ругают, или презирают, или бьют — мне становится зверски хорошо! П-прямо до потери себя хорошо, ха-а-ха-а-ха! Это дичь полная! Я — дикий тип!

Я вцепился обеими руками в плечи Исуруги-сэмпай. Сэмпай в ужасе уставилась на меня.

— Н-нормального человека, если его ругать, презирать или бить, — это же бесит ведь, да?! А я — не такой! У меня наоборот! Мне хорошо! Я извращенец! Я конченый извращенец! Вот это и есть М-конституция! И-и-и я эту конституцию ненавижу, поэтому сюда и пришёл!!!

— П-погоди... успокойся! Т-ты слишком завёлся!

Растерялась. Сэмпай дико растерялась. У-фу-фу-фу...

— Успокойся?..

— Ха-а-а... ха-а-а...

— ДА СКОЛЬКО МОЖНО-О-О-О!!!

Исуруги-сэмпай с криком со всей дури заехала мне ногой в челюсть.

— Б-бвэээра?!..

От нечеловеческой силы удара я эффектно отлетел. Тяжело рухнул на пол. Меня ударила ногой красавица. Ногой.

— А-ха, а-ха-ха-ха-ха-ха!!!..

Распластавшись на полу звездой, я ощущал, как дофамин хлещет в мозг, будто из брандспойта. Запредельное блаженство пронзило мозг, и врата рая распахнул передо мной торговец пороком. Всё уже было лишено смысла.

— А-ха-ха-ха... у-у-у-у-у... — я безумно хохотал и плакал. Такой я сам себе был отвратителен.

— Понятно. Теперь я в курсе, — Исуруги-сэмпай, бесцеремонно усевшаяся на стол и слушавшая мой рассказ со скрещёнными руками, наконец кивнула.

Я кое-как выбрался из мазохистского транса и, чуть успокоившись, сумел толком рассказать сэмпай о своей конституции и желании — на сей раз хладнокровно.

— Значит, когда женщины тебя ругают, унижают или бьют, ты впадаешь в дикое возбуждение. До такой степени, что теряешь контроль. И ты себя люто ненавидишь, хочешь стать нормальным и поэтому пришёл сюда — как за соломинку хватаешься.

— Да. Именно так.

— Хм-м... вон оно что. М-конституция, значит... — сэмпай закрыла лицо и опустила голову. Плечи её, кажется, чуть подрагивали. Что с ней? Неужели она сейчас плачет от жалости ко мне, родившемуся с такой несчастной натурой?..

— П-ф-ф! Бвха-ха-ха-ха! Чего?! М-конституция?! Д-да это же умора, что за конституция такая! Гья-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Исуруги-сэмпай покатилась со смеху по полу.

— М-Мио-сан! Вы так форму испачкаете! — вскинулась Юно.

— Арасико! Да смейся ты тоже! Такого диковинного зверя не каждый день увидишь! А-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Через некоторое время... Отсмеявшись наконец до слёз, Исуруги-сэмпай медленно поднялась. Подоспевшая Юно отряхивала её форму.

Я сидел на стуле и молчал.

— Хм-м, М-конституция, значит... — с кривой ухмылкой сэмпай приблизилась ко мне. — Так, выходит, когда я тебя заставляла извиняться и всяко поносила, ты, значит, испытывал М-удовольствие и внутри радовался?

— У-у...

Обиднее всего, что я не мог наотрез это отрицать. Видя, как я мямлю, сэмпай посмотрела на меня обольстительной улыбкой:

— Ага-а, значит, так и есть. Ну а что? Получается, ты использовал меня, госпожу Мио, как инструмент для своего удовольствия?

— Д-да нет...

— Фу, мерзость. Ты и правда гадкий, безнадёжный извращуга.

Левой рукой сэмпай грубо вцепилась мне в волосы, а правой легонько зашлёпала меня по щекам.

— А... ау... ау, ау, ау...

— Замолкни со своим «ау», скоростной извращенец-экспресс. Такие свиньи, как ты, — вот из-за кого мир никогда не станет мирным. Ты тоже так думаешь?

— Ау... Д-думаю... Ха-а, ха-а, ха-а...

— Раз думаешь — извиняйся ещё раз. С чистой совестью, от всего сердца. Извинись перед миром за то, что такая свинья, как ты, вообще родилась.

Сэмпай несла полнейший бред. Требовала извинений, в которых не было ни грамма логики. Но я, несчастный...

— Д-ДА-А-А!!! Я ИЗВИНЮСЬ!!!

Почти рефлекторно рухнув руками на пол, я взвыл:

— Простите!!! Простите, что я родился!!!

— Тихо орёшь!! А ну из живота давай, свинота!!!

— ЙЕССА Винова-а-а-ат!!! Простите, что такой червь, как я, посмел родиться-я-я-я!!!

— Уп-ф!

Сэмпай прикрыла рот сложенной правой ладонью и прыснула.

— Уп-ф, уп-фу-фу! Ты видела?! Арасико, ты сейчас видела?! Он и правда извинился! Что «простите, что родился»! И главное — с таким счастливым лицом!

Повернувшись к стоявшей рядом Юно, сэмпай хохотала, хлопая себя по коленям.

— Настоящий! Этот тип — натуральный мазо-уродец! А-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Я готов был заплакать. Такого унижения я в жизни не испытывал. И оттого, что я возбуждаюсь от такого унижения, мне было так горько, что слёзы наворачивались.

— О-ох, умора. Итак-итак, — Исуруги-сэмпай хоть и перестала смеяться, но уголок рта всё равно подрагивал, и она повернулась ко мне. — Даже такое извращённое желание богиня, то есть я, обязана исполнить. Ну что за морока.

«Фух-хи-и», — вздохнула она.

— Ну, да ладно. Твоё желание я действительно приняла. И раз так — я его исполню. Обязательно.

Сказав это, она посмотрела мне прямо в глаза. Её пронзительный, прозрачный взгляд будто втыкался в сердце. Несмотря на всё шутовство до сих пор, в этом взгляде была такая чистая сила, что я опешил.

— Н-ну... но как конкретно вы собираетесь это лечить?

— М-м-м... — Исуруги-сэмпай скрестила руки и с трудным лицом замычала. — Сразу хорошего способа не придумать... Прецедентов с таким идиотским запросом у нас нет. Но ничего. К завтрашнему дню я что-нибудь хорошее измыслю. Пока иди домой и завтра снова покажись в этом кабинете.

«К завтрашнему дню»?.. Неужели так быстро можно придумать?

— Ты чего с таким лицом? Ты что же, не доверяешь этой госпоже Мио? — она зыркнула на меня.

— Н-нет, я не... Тогда я завтра зайду...

— Хм. Вот так и надо было сразу говорить, чумазый свинота.

— «Свинота»?.. Я вообще-то не толстый...

— А? Ты о чём? «Свинота» — это не про жирных. Это титул для никчёмных, ниже домашней скотины, мусорных существ. То есть «свинота» — в отношении такого, как ты, ультра-извращенца — это высочайшая концептуальная хула. Понял, свинота?

— Н-ну... — несла она опять полную ахинею. Но моё М-нутро принимало эти слова выше всякой логики. «Свинота» — это слово, этот звук — он превосходил любую ругань. До чего же волшебное слово...

— К-как и ожидалось от Исуруги-сэмпай. Не зря вы носите звание садистки...

— Я ни разу в жизни не называла себя садисткой. Не пори чушь.

Сэмпай посмотрела на меня как на что-то донельзя гнусное.

— Ладно. В общем, завтра — чтоб обязательно пришёл. Обязательно. А кроме желания, у меня к тебе есть ещё одно дело.

— Ещё одно дело?.. Какое?..

— Молчи. Это моё дело. А ты делай, как я говорю.

— Ну...

Потом Юно с убийственным взглядом сунула мне бланк — видимо, все посетители с желаниями и проблемами обязаны его заполнять. Я вписал имя, мобильный, адрес и суть желания.

— Э... Только, пожалуйста, о моём желании... никому...

— Да знаю я. О твоей конституции никому не скажу. Кроме членов кружка и причастных. У нас вообще-то тоже есть понятие о конфиденциальности.

— Н-ну, хорошо...

— А что? Ты хочешь, чтобы растрепали? Если так, я могу без стеснения...

— Д-да нет! Прекратите!

— Хм. Шутка.

Провожаемый насмешливой улыбкой Исуруги-сэмпай и брезгливым лицом Юно, я вышел из комнаты кружка.

Стоит ли вообще надеяться на этот Второй волонтёрский кружок и Исуруги-сэмпай?.. С такими мыслями я брёл к воротам, когда зазвонил мобильный. Тацукити.

— О, Тацукити. Что?

«А, Таро! Слышь... ты ещё не ходил со своим желанием во Второй волонтёрский кружок?»

«А? Ч-что, уже сходил? Хотя так не хотел?»

— За... заткнись. Я сейчас за соломинку хватаюсь.

«Вон оно как...»

— А что? Что стряслось, Тацукити?

Тацукити в трубке звучал как-то взволнованно.

«Ну, как бы... Тот Второй волонтёрский кружок, куда ты только что сходил...»

— Ага.

«Я тоже заинтересовался, что это за кружок, и спросил у старших из кулинарного. И, по их словам, руководительница Второго волонтёрского кружка Исуруги Мио... она довольно-таки... проблемный человек».

Проблемный?

— В смысле «проблемный»?

«Ну, эта сэмпай... похоже, она всерьёз считает себя воплощением богини».

А-а... вот это реально проблемно...

Кстати, она вроде только что сама такое говорила...

«Я не знаю, на полном серьёзе она это или нет... но эта сэмпай во всеуслышание заявляет, что она — богиня. А раз она богиня, то должна исполнять желания жалких смертных — так она решила и на первом году создала этот Второй волонтёрский кружок».

Ничего себе... да это ж ультимативный садизм какой-то...

«Но эта сэмпай — человек-катастрофа, у неё всё через край, и под видом "исполнения желаний" она, говорят, творила раньше полнейший беспредел. Вообще-то тот сэмпай из кулинарного, который мне это рассказал, сам когда-то пришёл туда с желанием — и с ним случилось такое, что он чуть не помер. После таких дел теперь почти никто не хочет идти в тот кружок, и там вечно тишина».

Чуть не помер... Я невольно вспомнил садистскую улыбку Исуруги-сэмпай.

— Э-э... не может быть... — ошеломлённо пробормотал я. — Я ведь уже выложил ей своё желание. Если всё, что ты говоришь, правда... это ж полный абзац?

«Ага, может, и абзац...»

— Да ладно... а-ах, ну что за напасть...

«И правда, что за напасть...» — эхом отозвался Тацукити.

— Слышь, Тацукити. А ты-то чего таким убитым голосом говоришь?

«А? А-а, да нет... ты так подавленно бубнишь, что и я заразился».

— Чего-о?.. — я вздохнул.

«Прости, Таро, — сказал Тацукити извиняющимся тоном. — Это ж я тебе удружил, сосватал этот Второй волонтёрский кружок...»

— И правда ведь... — я ещё раз тяжко вздохнул.

Я повесил трубку, в самых синих чувствах вышел за ворота и двинулся домой. Сел в поезд, доехал до ближайшей к дому станции. Идти от неё — несколько минут. Только я вышел со станции и направился к дому, как мимо прошла девушка в форме другой школы. С длинными, красивыми чёрными волосами. «Не может быть», — подумал я и заглянул ей в лицо.

Но это была не она. Совершенно незнакомая девушка.

— Ну да... такие случайные встречи здесь — это было бы слишком... — я разочарованно вздохнул и пробормотал: — Интересно, в какую же школу она ходит...

Та, что появляется передо мной ровно в девять вечера. Длинноволосая красавица. Я думал о ней. О девушке, в которую влюбился с первого взгляда — у которой не знаю ни имени, ни где живёт.

Я подрабатываю два раза в неделю, по понедельникам и четвергам, в круглосуточном магазинчике неподалёку. С пяти вечера до десяти — пять часов. Начал примерно тогда же, когда поступил в старшую школу.

Прошло, наверное, с неделю после того, как я устроился. Тогда-то я и заметил её — девушку, что проходила по улице перед магазином. В магазине не было ни души, начальник ушёл в подсобку, и я один скучал за кассой. Рассеянно глянул наружу — и увидел: по дороге перед магазином шла девушка примерно моих лет. С гладкими, чёрными как смоль волосами до спины — такая, что дух захватывало.

Я невольно засмотрелся. Может, даже прошептал что-то вроде «ничего себе, какая красивая...». Подумал: вот, отличная отрада для глаз. Но, наверное, больше никогда её не увижу. Это казалось чем-то само собой разумеющимся. Но. На следующую мою смену она появилась опять. И на следующую, и потом. Чуть покачивая блестящими чёрными волосами, глядя прямо перед собой, она шла по дороге перед магазином — справа налево. А вскоре я заметил: она проходит здесь ровно в девять вечера. Когда я мечусь у кассы, когда меня распекает начальник за ошибку, когда я тупо торчу без дела, — она с точностью часов, ровно в девять, проходит по дороге перед магазином.

Может, она где-то подрабатывает и возвращается этим путём? Потому и идёт всегда в одно и то же время? Я тревожился: как можно девушке одной ходить по такой тёмной улице. Каждый раз, когда она появлялась, я молился: только бы добралась до дома. А в следующую смену, стоило её увидеть, — с облегчением выдыхал.

— А знаешь, она чем-то похожа на Сихори-тян, — сказал однажды начальник, провожая её взглядом. Сихори — это, кажется, персонаж из аниме, которое он любит. Начальник у нас снаружи — ну вылитый хост, крутой красавчик, а в душе — до мозга костей аниме-отаку. Сихори... Принцесса Сихори. Незаметно для себя я тоже начал называть её так. И сам не понял, как стал с нетерпением ждать её появления.

Ровно в девять вечера, на считаные мгновения, перед моими глазами возникала красавица. Даже возвращаясь с работы, я думал о ней. Как её зовут? Где она живёт? В какую школу ходит? Каким голосом говорит? Какой улыбкой улыбается? Что это за чувство? — задумался я. И вдруг понял. Это... любовь. Любовь. Первая любовь.

С тех пор как я это осознал, росток любви в груди начал стремительно набухать. Переполнявшие меня чувства были готовы взорваться. Я больше не мог их сдерживать. Я хотел передать ей свои чувства. Но... была огромная проблема. Само собой — моя М-конституция. Вот почему я должен был её исправить. Чтобы признаться ей.

Добравшись до дома, я открыл входную дверь.

— Я дома...

— Ой, Таро-сан. С возвращением. Ты сегодня что-то поздновато, — из гостиной с лучезарной улыбкой выглянула мама. Сейчас около пяти. Из-за того что заходил в кружок, вышло чуть позже обычного.

Я поднялся к себе, переоделся. Отдохнув с час, спустился вниз. У нас ужин обычно ровно в шесть. Кстати, в дни подработки я ем один, когда прихожу.

Когда я вошёл в столовую, мама сказала:

— Сидзука-сан ещё не вернулась, так что давай поедим вдвоём.

— Ага. Сеструха ещё не пришла, значит.

Сеструха возвращается нерегулярно — то занятия до позднего, то с друзьями гуляет. Так что в такие дни мы обычно едим вдвоём.

На столе уже стояли две порции, мы сели напротив друг друга.

Ну, в общем-то, мама у меня — переводчик, работа тяжёлая, но хозяйство она ведёт как надо, и готовит вполне вкусно. Короче говоря...

— Ладно, понял. В этом году я про День матери не забуду. Обещаю. Так что больше таких фокусов не устраивай.

— А... правда?

— Правда.

И тогда мама с сияющим лицом завопила:

— Ура-а! Получилось! Йяху-у!

— Взрослая женщина, а орёшь «йяху»!

В этот миг:

— Я дома-а, — с этими словами в столовую вошла сестрица. — Ой? Вы уже поели? А я думала, успею.

— Сидзука-сан, послушайте!

— М? Мама, что такое? Ты какая-то довольная.

— У-фу-фу... дело в том, что Таро-сан только что пообещал подарить мне подарок на День матери. Сказал, что хочет сделать подарок любимой мамочке.

— Эй-эй, последнего я не говорил!

— А... — сестрица посмотрела на меня с шокированным лицом. — Н-ну... Таро-тян, а мне подарок будет?

— С какой стати? Это ж День матери.

— Ж-жестоко!

— Как жаль, Сидзука-сан.

— Нечестно! Это нечестно! Почему есть День матери и нет Дня старшей сестры?! Чьи, чьи это происки?!

Сестрица несла какую-то ахинею и исступлённо мотала головой.

— Прости, Сидзука-сан. Всю любовь Таро-сана я забираю себе.

— Да что ты говоришь!

Сестрица взревела и с топотом ринулась ко мне, сграбастав в объятия.

— Таро-тян — мой!

— Э-эй... сестрица, ты чего...

— Вот именно, Сидзука-сан. Что вы такое говорите. Это же пустой лай проигравшей собаки, — мама произнесла это с лучезарной улыбкой. У сестрицы на висках вздулась метка гнева:

— А фиг тебе! Таро-тян любит меня больше, чем маму! Вчера мы спали в одной постели! И Таро-тян, пока лежал у меня на руке, сказал: «Вообще-то я маму ненавижу. Она меня бесит»!

— Э, э-эй!! Ты что несёшь!

— А... — мама обратила ко мне ошеломлённое лицо. — П-п-правда, Таро-сан?.. Т-т-ты меня... н-ненавидишь?.. Та-ро-сан, ме-ня, не-на-ви...

— Да не впадай в такой шок, что аж речь коверкается! Не говорил я такого! Это всё сестрицыно враньё, ясно же!

Сестрица разочарованно цыкнула. Мама с оторопелым видом повернулась к ней:

— Ах ты!.. Как ты смеешь так врать! Это ужасно! Я родила дьявола!

— Да замолчи! Я хочу сказать, что Таро-тян больше всех любит меня!

— Это неправда! Таро-сан больше всех любит меня!

— Да-а-а! Хватит уже!

Я схватился за голову и заорал.

— Ох, ну что за...

Сбежав от матери и сестры, продолжавших бесплодную войну, я вышел из дома и поплёлся по улицам, залитым закатом. «Эти двое всегда были такими...» Мать, которая с гипертрофированной — но только по отношению к сыну — страстью меня обожала, и сестра с её гипертрофированной братокомплексной любовью. Всю жизнь я прожил зажатым между ними. Обе обожали меня, так что были до тошноты ласковы. И вечно липли — честно говоря, не раз жутко бесило.

Поэтому, когда я в третьем классе средней школы осознал свою М-конституцию, я какое-то время думал, что это всё из-за мамы и сестрицы. Они до чёртиков меня избаловали, вечно улыбались и обожали — и от противодействия этому у меня, мол, развилось свойство наслаждаться, когда женщины ругают, унижают и бьют. Всё из-за матери и сестры. Однако, если причина в этом, думал я, то, может, эта извращённая конституция — временная. Просто подростковый бунт чуть поехал не в ту сторону, и со временем пройдёт само. Я так оптимистично считал.

Пока не нашёл ЭТО в отцовском кабинете.

Это было вскоре после выпускного из средней школы. Я кое-как пережил школьный ад после того, как вскрылась моя М-конституция, и была короткая передышка до старшей школы. В тот день мне было дико скучно, и я отправился в отцовский кабинет — поискать, нет ли какой интересной книжки. Отец умер, когда я был в пятом классе, но мама, желая сохранить память, оставила кабинет как есть. Отец был книгочеем, и там стояли горы книг; я иногда вытаскивал что-то почитать.

В кабинете я порылся в аккуратно расставленных стеллажах. Но ничего, что хотелось бы почитать сейчас, не нашёл. Устав искать, я обратил внимание на роскошный стол. Отцовский стол. Подошёл и без задней мысли открыл самый нижний большой ящик.

Там лежала какая-то крупная коробка.

Теперь-то я понимаю: это был ящик Пандоры. Но тогда я, конечно, не знал и открыл её — что там, мол.

А внутри оказались:

Чёрный хлыст. Толстая восковая свеча. Наручники. Верёвка. Ошейник с цепью. Непонятное приспособление из шарика для пинг-понга с дыркой и приделанным ремнём... и прочие, прочие сомнительные орудия.

Я остолбенел. Да. В этой коробке горой лежали SM-принадлежности.

П-почему такое в отцовском кабинете... Пока я ошарашенно таращился на них, на мою беду в кабинет зашла мама — как раз убираться. Увидев моё смятение, она сказала:

«Ах... ты нашёл».

Мама, слегка зарумянившись, поведала мне об этих инструментах. О том, о чём можно было и не рассказывать, но она рассказала.

«Это всё принадлежало твоему папе. Он, знаешь ли, был мазохистом... ну, может, так? У него была такая конституция: когда женщины его ругали, или унижали, или били, он жутко возбуждался. И поэтому, ну... в-в нашей супружеской ночной жизни он просил использовать эти... эти вещи...»

От этих слов часть моего мира рухнула.

«Сначала я удивилась, но я любила твоего папу, так что согласилась. И тогда папа так радовался...»

Хватит. Не говори больше ничего.

«Папа рассказывал: на самом деле не только он, но и дедушка, и прадедушка... ну, как бы... тоже были мазохистами. Поэтому, возможно, и тебе, Таро-сан, это передалось по наследству. Но не волнуйся: даже если ты мазохист, моя любовь не изменится. У-фу-у».

Быть того не может... Я был так потрясён, что даже слов не мог вымолвить.

Отец при жизни — адвокат — был очень серьёзным, строгим, собранным человеком. Он никогда не показывал неопрятности перед семьёй, и я считал его крутым. И этот отец — натуральный мазохист... И не только отец — дед, прадед...

В тот миг я понял. Понять пришлось. Моя М-конституция — не искорёженный подростковый бунт, а кровь рода Садо. Мой род — проклятая мазохистская линия. Ах, какая идиотская и жуткая кровь. Иными словами, я — урождённый М-человек. Жалкий извращенец, несущий на себе судьбу мазохиста.

— Ха-а, — сам того не замечая, я вздохнул, вспоминая прошлое. Солнце уже почти зашло. Ноги незаметно принесли меня к торговому кварталу. — А, кстати. Раз уж я здесь, поищу-ка подарок на День матери.

Я зашёл в пятиэтажный универмаг. Побрёл по нему и набрёл на секцию «Ярмарка ко Дню матери». Похоже, ярмарка косметики. «Косметика... может, неплохо», — бормотал я, направляясь туда. И тут наткнулся на знакомое лицо.

У кассы косметического отдела стоял... Тацукити.

Похоже, он после кружка — всё ещё в школьной форме. Он расплатился с девушкой за кассой и получил маленькую, красиво упакованную коробочку.

— Эй, Тацукити! Ты что здесь делаешь?

— А?..

Окликнутый со спины, Тацукити с невероятной скоростью обернулся. Его лицо было окрашено паникой. Чего такое-то?

— Т-Таро?! Ты почему здесь?!

— Чего так пугаться-то? Я тоже иногда в универмаг захожу. Ну и что это?

— «Это» — что? Не понимаю. Тебе не померещилось?

— То, что ты сейчас получил. Красиво упакованное. Раз купил здесь — это косметика, да?

Тацукити опустил голову и замолчал. Что такое? Странный он какой-то.

— Может, подарок на День матери?

— А? Э-э-э... а, ну да. Как ты догадался?

— Так и есть. Я ведь тоже здесь, ищу подарок на День матери. Мама так усиленно намекала, что деваться некуда. Вот я и подумал: может, и ты тоже. Раз заворачивают — точно кому-то в подарок. — Я слегка усмехнулся. — И чего так пугаться, что тебя увидели за покупкой подарка?

— Д-да нет...

Тацукити отвёл глаза. Всё равно какой-то странный. Почему? Может, это не для матери? И тут я кое-что вспомнил.

— Слышь, это часом не подарок...

— А?!

— ...для твоей девушки? Ну, той самой, с которой ты в средней школе встречался.

У Тацукити в средней школе была девушка. Из другого класса: они познакомились по делам студсовета и сблизились. Потом она сама предложила ему встречаться, он согласился — и вот так появилась пара.

— Нет. Такого быть не может, — Тацукити стёр выражение с лица и сухо сказал: — Ведь мы с Юми уже расстались.

Эту историю я тоже знаю. На самом деле у Юми-сан под конец средней школы родители внезапно получили перевод, и сразу после выпуска она уехала из города. Некоторое время они поддерживали отношения на расстоянии, а потом как-то само собой сошло на нет... Так рассказывал Тацукити. Но, может, он захотел снова сойтись с ней и решил послать подарок...

— Это подарок на День матери, как ты и сказал. Просто... когда кто-то видит, как я покупаю подарок на День матери, — это ж смущает. Вот и растерялся.

— Хм-м...

Тацукити спрятал упаковку в сумку и сказал:

— Это всё ерунда, Таро. Ты мне по телефону говорил...

— А-а... — мой голос сделался синим.

— Ты же ходил во Второй волонтёрский кружок — попросить, чтобы тебя вылечили от твоего «М»? И как оно? Та самая Исуруги-сэмпай — она и правда такая, как сказал сэмпай из кулинарного...

— Похоже... что твой сэмпай говорил правду. Эта Исуруги — реально опасный и отбитый человек... — я вздохнул. — Она нагло вытянула из меня желание, а потом смеялась до упаду. Ещё и развлекалась, издеваясь надо мной, М-извращенцем. И такое несла — я, мол, богиня и всё такое опасное. А после всего этого надругательства сказала: я, мол, придумаю способ исполнить твоё желание, приходи завтра...

— И что ты будешь делать? Пойдёшь?

— Да ну... Чтобы какая-то больная сэмпай мною крутила? Увольте. Так что завтра я в кружок не пойду.

— Вот как... Не пойдёшь?

— А? Ты думаешь, надо?

— Хм... но вдруг она правда придумала отличный способ?

— Ну, может, вероятность и не ноль...

Я вспомнил Исуруги-сэмпай. А ещё — Юно Арасико.

— Нет. Всё-таки не пойду. Потому что там, во Втором волонтёрском, — Юно! Она там, оказывается, участница.

— Что? Юно? Почему?

— Да это я сам хочу спросить! Так что я больше туда ни ногой. И сэмпай там явно безнадёжна.

— Юно — во Втором волонтёрском...

— Ага. Эта сэмпай и Юно Арасико. Для меня Второй волонтёрский кружок — это врата ада.

И тут я вдруг вспомнил. Кажется, Исуруги-сэмпай говорила, что у неё ко мне есть ещё какое-то дело, помимо моего желания... И поэтому велела обязательно прийти завтра...

«Ну, да ладно. Это всё равно неважно», — пробормотал я, решив, что дело наверняка какое-нибудь дрянное.

На следующее утро я добрался до ворот старшей школы Сакурамори. Вошёл в раздевалку, собрался переобуваться у шкафчиков — и тут:

— САДО ТАРО!!!

Громоподобный окрик из-за спины. Я рефлекторно обернулся — но лишь ветер чиркнул по щеке. Что-то на бешеной скорости пронеслось прямо у лица. Мгновение спустя — БАБАХ! — грохот разорвался над ухом.

— Ч-что... — я потерял дар речи. Железная дверца шкафчика — моего, того самого, который я хотел открыть, — смялась вогнутой вмятиной. Чтобы так её вдавить, нужна зверская сила.

Что? Что произошло? Т-теракт?!

У моих ног что-то запрыгало: теньк-теньк. Всмотрелся — это был бейсбольный мяч-«жёсткий». Откуда?..

— Ух, какая жалость! Промахнулась!

Голос знакомый. Я поднял лицо и уставился туда. У входа в раздевалку стояла... Исуруги-сэмпай. В правой руке — металлическая бита, за спиной — корзина с кучей мячей. И на ней, почему-то... форма горничной. Исуруги-сэмпай в наряде горничной, с дерзкой усмешкой, смотрела на меня.

Я остолбенел, не зная даже, с какого места начинать возмущаться.

— Исуруги-сэмпай... что это за представление? И почему форма горничной...

— Угх... — лицо сэмпай исказилось так, что послышался треск. И кажется, чуть покраснело. Редкая для неё реакция.

— Э-это всё Митиру-нээ...

— Митиру-нээ? Кто это?

— Заткнись, молчи, не трогай эту тему, ещё раз скажешь — сто раз убью, свинота!

Она скороговоркой выпалила и с силой зыркнула. Ладно, эту тему не трогаем.

Кстати, сейчас меня больше волнует другое. Я опять посмотрел на мяч, валяющийся на земле:

— Э-э... это сейчас вы в меня мячом целились, сэмпай?

— Именно-о-о!

Исуруги-сэмпай отчего-то выпятила грудь и заорала с полной улыбкой.

Откуда ни возьмись подул холодный ветер. Ученики, переобувающиеся у шкафчиков, пялились на горничную-сэмпай, но одного её взгляда хватало, чтобы они поспешно скрывались в школе. Похоже, страх перед Исуруги-сэмпай был широко признан.

— Объясните, в чём дело? — низким голосом, глядя на неё в упор, произнёс я. Это уже не шутки. Промахнулась — хорошо, но попади такой мяч в тело...

Но сэмпай, ничуть не раскаиваясь, наоборот — весело скалилась:

— Вчера я же сказала: придумаю, как исполнить твоё идиотское желание. Слово сдержала — я отчаянно думала. Прямо отчаянно! Даже в интернете искала! Я ради такого извращенца, как ты, столько сделала — благодари меня до глубины души! Запиши благодарность ко мне в книгу и передавай из поколения в поколение!

— Но, признаться, задачка была не из лёгких... Даже для моего, Мио-сама, ума придумать было непросто. Пока думала, бесилась и в фантазиях сто раз тебя убила. Но! Я наконец нашла! Способ исполнить твоё желание! Способ вылечить твою М-конституцию!

Исуруги-сэмпай с торжествующей улыбкой провозгласила это. Я пока молча слушал. Если она правда нашла способ, это было бы круто.

— Согласно моим изысканиям, мазохист получает удовольствие от боли и страданий, причиняемых другими. Но нормальный человек всеми силами старается избежать боли и страданий, потому что сильная боль и страдания угрожают жизни. А мазохист в них находит наслаждение. И даже сам в них кидается. И тут меня осенило! Как вылечить М-конституцию? И способ таков...

— Каков же? — спросил я, и Исуруги-сэмпай наставила на меня биту:

— Нужно просто ВНУШИТЬ ТВОЕМУ ТЕЛУ, ЧТО БОЛЬ И СТРАДАНИЯ — ЭТО ЖУТКО ОПАСНО!!!

Она прокричала это.

— Боль и страдания — это не что-то приятное! Это жутко опасно, смертельно, и твоему телу нужно это вдолбить! И вот для этого — ЭТО СНАРЯЖЕНИЕ!!!

Договорив, она левой рукой выхватила из корзины мяч, подбросила в воздух, обеими руками крепко сжала рукоятку биты — и со всей мочи, без тени пощады, нанесла полный свинг.

Пущенный профессиональным свингом мяч понёсся на меня с чудовищной скоростью. Мяч, посланный сэмпай... красавицей...

Что будет, если он попадёт? Наверное, жутко больно. До смерти больно.

— У-хе, у-хе-хе-хе... А НУ НЕТ!!!

Я в самый последний момент крутанул корпусом и еле-еле ушёл от мяча. Мяч влепился в шкафчик, проломив дверцу. Опасно. Ещё чуть-чуть — и прыгнул бы прямиком в наслаждение.

— А ну! Не убегать!!!

— Д-да ясное дело, убегу! Одно неверное движение — и труп!!!

— Вот именно! Я и делаю это, чтобы вдолбить твоему телу: оступишься — умрёшь! Я дам твоему телу смертельную боль, и оно инстинктивно поймёт: боль и унижение — это не то, от чего можно тащиться! Пробудить инстинкт самосохранения и исправить М-конституцию — вот мой гениальный план!

— А если я умру до того, как оно исправится?!

— Всё нормально! Впритык, но нормально!

— Вообще без оснований!

Всё. Эта сэмпай — безумна. Я хотел рвануть прочь, но:

— Ну! Не пущу-у!!!

Исуруги-сэмпай принялась лупить мячами один за другим из корзины.

— Ух! Ох! Ах!

Я являл чудеса реакции, кое-как уклоняясь. Грохот мячей, проламывающих дверцы, стоял непрерывно.

— Ха-а, ха-а, ха-а... — я дышал плечами. От усталости, напряжения — и наслаждения, бьющего из самых глубин тела. — Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а-ха-а-ха-а...

П-плохо. Голова говорит: надо уклоняться. А тело — желает, чтобы в него попало. Желает экстаза, хлещущего через край от дикой боли. Что за проклятое тело! Что за извращённое тело!

— Чёрт... а ты ничего. Даром что извращенец, лишённый права зваться человеком, — остро процедила Исуруги-сэмпай. — Так уклоняться от моих коронных ударов... А я-то, к бейсбольной утренней тренировке примазавшись, до изнеможения репетировала... Но так дело не пойдёт. Гордость не позволяет. Я тебе этот мяч в тело обязательно вколочу...

— С-стойте! Чёт ваши мотивы поменялись!!!

Проигнорировав меня, сэмпай подбросила мяч высоко-высоко. И:

— Получа-а-а-а-а-а-ай!!!

С боевым кличем она нанесла полный свинг. Грохоча, мяч устремился ко мне.

— Ха-а, ха-а, ха-а...

Мяч идёт мне в живот. Так точно попадёт. А-ах... несётся с такой скоростью. Если попадёт — как же больно будет? И как же... приятно? Наверное, такое наслаждение, какого я ещё никогда не испытывал. Испытав такое, можно и умереть...

— А НУ — НЕЛЬЗЯ ЖЕ УМИРАТЬ!!!

Против мазохистского демона, пожирающего не только тело, но и сознание, я восстал последним разумом. Чтобы увернуться — и: — Дэ-э-я-я-я-я!!! — я изо всех сил подпрыгнул на месте.

Но движение вышло на чуть-чуть запоздалым. Мяч должен был пролететь под моими раздвинутыми в прыжке ногами — но не пролетел. Он мега-влупил мне прямо в пах.

— .........! ...а-а... а-ах!..

Адская боль, крушащая тело и сознание, в одно мгновение обратилась запредельным экстазом. То был Таоюань — чудотворная идеальная страна, какую можно узреть, лишь подойдя на полшага к смерти.

— Т-ты... чтобы вкусить М-наслаждение... нарочно подставил пах под мяч. Н-не думала, что ты дойдёшь до такой степени. Даже я, честно, офигела.

— ...а-ха... а-ха-ха...

В угасающем сознании я думал: и правда ли я прыгнул, чтобы искренне увернуться? Или, как сказала сэмпай, чтобы специально поймать мяч промежностью? Не знаю... я и сам уже ничего не понимаю... Только отчаянно молюсь, чтобы первое.

Слушая звонок на первый урок, разнёсшийся по раздевалке, я потерял сознание.

Очнулся я на кровати.

— Где... это я? — пробормотал, пытаясь приподнять голову.

— И-и-и! — пронзительный, похожий на вскрик ужаса, звук раздался совсем рядом. Недоумевая, я повернул голову.

На стуле у кровати сидела девушка в школьной форме. Струящиеся волосы чуть короче каре, гладкая белая кожа. Девушка, уставившаяся на меня огромными глазами, была... Юно Арасико.

— Что?! Ю-Юно! Ты почему здесь?!

Я опешил и отпрянул на кровати. Так и застыл. Юно смотрела на меня с каким-то испуганным лицом. Повисла гнетущая тишина.

Наконец...

— Притащила, — очень тихо произнесла Юно.

— А?

— К-когда я пришла в школу, у шкафчиков была Мио-сан, а рядом ты — валялся без сознания. Мы поговорили с Мио-сан и решили пока отнести тебя в медпункт. Вот и принесли.

Медпункт? А, так я на койке в медпункте.

— В-вот оно что. Вы с Исуруги-сэмпай меня сюда дотащили?

— Тащила тебя Мио-сан. Я только принесла твою сумку. Потому что не хочу прикасаться к твоему телу даже ценой жизни.

М? Кажется, мне сейчас очень тихим голосом сказали что-то чудовищное...

— Митиру-сэнсей сейчас ненадолго вышла. Думаю, скоро вернётся.

Митиру-сэнсей? Кто это? Кстати, Исуруги-сэмпай в раздевалке вроде тоже упоминала какое-то имя — Митиру.

— А, ясно...

Не зная, что сказать, я произнёс бессмысленное слово. Юно, не встречаясь со мной взглядом, опустила голову.

Моя голова, спросонья пребывавшая в хаосе, наконец начала правильно функционировать. Точно. Сейчас передо мной та самая Юно Арасико. Загадочная девушка, которая в средней школе вдруг ворвалась в класс, избила меня и выплюнула грубость. Девушка, которая пробудила во мне спящую кровь мазохиста.

На мгновение мелькнула мысль — высказать хоть одну претензию, но я понял, что не в настроении. Всё равно я мазохист. Обвинять — не моё.

Я бросил взгляд на часы: уже начался первый урок.

— Эй, Юно. Первый урок уже идёт. Тебе можно здесь торчать?

— Нормально. Я и так опоздала, — не поднимая головы, тихо сказала Юно.

Ну да, если она пришла, когда я был без сознания, то точно опоздала. Кстати, она вообще жутко часто опаздывает.

— Хм? Юно?

Что такое? Вся она, опустив голову, мелко дрожала.

— Эй, Юно. Ты в порядке?

Забеспокоившись, я чуть подался к ней, чтобы заглянуть в лицо. Тело Юно крупно вздрогнуло. Лицо бледное, всё в испарине, огромные глаза совершенно блуждают — в общем, состояние явно ненормальное.

— Э-эй...

Я бессознательно протянул правую руку и положил её на плечо дрожащей Юно.

В тот же миг выражение лица Юно застыло.

— И-и-и... — Юно вскочила, будто пнув стул. — И-И-Я-Я-Я-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Издав ультразвуковой вопль, с искажённым лицом она левой рукой схватила меня за грудки. А затем...

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, АБСОЛЮТНЫЙ ЗВЕРЬ!!!

— Бвэбра?!

Безжалостный хук её правой руки впечатался мне в левую щёку.

— Фу! Ненавижу! Почему я должна находиться в одном пространстве с таким, как ты?! Это бессмысленно!

— Гэб! Гоб!

— Не могу поверить, что мы с тобой — биологические существа одной категории! Не понимаю! Не выношу! Больше того — вообще не ясно, зачем ты живёшь!

— Бэм! Бэра! Бэро!

Юно вдруг завелась и, яростно отрицая мой смысл существования, без разговоров молотила мне кулаками по лицу. Это были настолько дикие слова и насилие. А я, как мужчина...

— А-ха! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!

Как обычно, по шаблону, запустил М-режим. Да и как в такой шикарной ситуации не пробудиться М-конституции.

— А-ха-ха-ха-ха-ха! У-убей! Убей же! Разрушь клинком этого наслаждения мою плоть! Тогда душа моя, вырвавшись из пут тела, устремится в сверхчувственный мир!!!

— Н-не-ет! Страшно! Страшно, страшно, страшно, страшно!!!

— ША-А-НГРИ-ЛА-А-А!!!

Медпункт окончательно преобразился в извращённое пространство, где не действуют логика и здравый смысл.

— Н-не... хватит... — сказала Юно почти плачущим голосом и отпустила мою грудь, которую сжимала левой рукой. Я рухнул на койку.

— С-стра-а-шно!!!

Выкрикнув это, Юно пулей вылетела из медпункта.

— У-у, — спустя время, кое-как придя в себя, я потёр больное лицо и приподнялся. Когда уходит наслаждение, остаётся только боль. Хоть и женская рука, но когда по лицу лупят кулаками — это довольно, нет, зверски больно.

— Д-да что ж она такое...

Внезапно сорвалась и накинулась с кулаками. Её действия были совершенно непонятны. Невозможно понять. И страшно. Слишком непонятно, оттого страшно.

Пока я сидел на койке в оторопи, дверь медпункта отворилась, и кто-то вошёл. Высокая женщина с длинными чёрными волосами, убранными сзади. На вид — чуть за двадцать. Стройная, в белом халате, довольно красивая. Её холодноватые глаза обратились ко мне, лежащему на койке.

— Я только что пересеклась с Арасико — та неслась как угорелая, — разомкнула тонкие губы женщина в халате. — Ты что, сделал с ней что-то непристойное?

— Ничего я не делал!

Что несёт-то, с ходу?

— Шутка. Не принимай всерьёз, — с таким невыразительным лицом, будто и не шутила вовсе, ответила женщина. — Я знаю, почему Арасико убежала. Возможно, ситуация наедине с тобой была для неё несколько жестокой. Но иногда и радикальное лечение нужно.

Пробормотав это себе под нос, она опустилась на стул, где только что сидела Юно. Кстати, а кто она вообще?

— Э-э...

— Что?

— Вы кто?

На мой вопрос женщина чуть-чуть приподняла бровь.

— Ты даже не знаешь лица школьного врача?

— А? Вы — школьный врач?..

— Да. Онигавара Митиру. Пишется хираганой «митиру».

— Онигавара-сэнсей, значит...

— Зови меня Митиру-сэнсей. Даже не так — ЗОВИ.

— А? Э-э, почему?

— Мне не очень нравится моя фамилия. «Онигавара» — звучит жутковато, правда? Поэтому я принуждаю учеников звать меня Митиру-сэнсей.

— А-а... вот оно что.

Хотя, если честно, мне кажется, фамилия «Онигавара» подходит ей куда больше, чем такое миленькое имя, как Митиру.

— Митиру... Митиру-нээ... ах!

— М? Что?

— Д-да нет. Просто... я подумал: и Исуруги-сэмпай, и Юно упоминали имя Митиру-сэнсей.

— А, ну да. Эти двое — вроде как мои подруги. Особенно Мио — мы с ней почти как сёстры.

— Вот как...

— Это всё ерунда. Садо Таро, я хочу покурить, ты не против? Впрочем, даже если скажешь «нет», всё равно закурю.

— А? Разве можно учителю курить в медпункте?

— Не парься. Ну, можешь париться, но не вслух.

Митиру-сэнсей вытащила из кармана сигарету и зажгла.

— У меня как раз кончились, выходила купить за ворота. На это время попросила Арасико присмотреть за тобой, но... похоже, она всё-таки сбежала.

— Вот оно что... А откуда вы знаете моё имя, Митиру-сэнсей?

— Да мне Мио много чего рассказывала.

Сказав это, Митиру-сэнсей на мгновение прижала кончик сигареты к моей руке.

— А-а, горячо! Ч-что вы делаете?!

— Хм. Похоже, Мио говорила правду.

— А?

— У тебя сейчас жутко счастливое лицо.

— Что?! — я схватился за лицо обеими руками. К-когда это я...

Я схватился за лицо обеими руками. К-когда это я...

— Ты, говорят, с проблемой М-конституции и пришёл во Второй волонтёрский кружок, чтобы тебя от этого избавили.

— Ч-что?!.. А эта сэмпай, значит, растрепала другим...

«Конфиденциальность соблюдаем» — как же. Ничего вы не соблюдаете.

— Не волнуйся. Мио рассказывает о желаниях только членам кружка и мне. Я у неё вроде консультанта, так что она часто со мной разговаривает.

Митиру-сэнсей с удовольствием выдохнула дым.

— Она и о тебе советовалась. Говорила, что желание очень непростое. Я ей сказала: «Может, и радикальное лечение сгодится» — и у неё стало такое лицо, будто она что-то придумала.

— ... — я уставился на этого врача с бедной мимикой. Так это из-за того, что вы ей тут про «радикальное лечение» ляпнули, эта Исуруги-сэмпай устроила такое?

— И как же Мио попыталась исполнить твоё желание? Я слышала, что она примазалась к утренней тренировке бейсбольного кружка и тренировала подачи, но конкретного метода и того, что было дальше, не знаю. Расскажи, если не сложно.

— Что за метод... да жуткий метод.

И я поведал Митиру-сэнсей историю о том, как Исуруги-сэмпай лупила по мне «жёсткими» мячами с металлической биты.

— Вот оно что. Значит, напала прямо в раздевалке.

— Просто ужасно. Пробудить, мол, инстинкт самосохранения и тем исправить М-конституцию — сказала какую-то несуразицу и давай лупить. Я ведь правда чуть не умер. И главное, на ней тогда невесть с чего была форма горничной. Иначе как издевательством и не назвать.

— А, форма горничной. Это я её надела.

— А?

Точно, она что-то такое говорила...

— У меня хобби — шить одежду. И я иногда надеваю свои творения на Мио. Модель ведь лучше, когда хорошенькая. Ты тоже так считаешь?

— А? Ну... но зачем же с раннего утра в таком виде...

— Мио после тренировки подач ждала тебя в комнате кружка, чтобы ты пришёл. Комната кружка рядом со склоном к школе, из окна видно проходящих учеников. Вообще-то она планировала осуществить это после уроков, когда ты зайдёшь в кружок, но, похоже, придумала настолько гениальный метод, что не смогла дотерпеть до конца занятий.

И где же он «гениальный»...

— Ну, а когда Мио глядела из окна на склон, её заметила я, как раз пришедшая в школу. А у меня в сумке лежала новая форма горничной, которую я собиралась надеть на неё. Вообще-то я хотела нарядить её после уроков, но, увидев Мио, сама не сдержалась. Зашла в кружок и почти насильно одела её.

— А тут ты как раз проходил по склону, и Мио пришлось идти в атаку прямо в форме горничной.

«Не сдержалась»... Вы двое — дети, что ли?

— Кстати, покажу тебе отличную вещь.

Сказав это, Митиру-сэнсей встала. Затем вытащила с рабочего стола у окна что-то вроде тонкой папки, открыла и передала мне. Внутри были наклеены фотографии. По шесть на страницу. Похоже, фотоальбом.

Там была изображена Исуруги-сэмпай. На правой странице Исуруги-сэмпай была в босоножках с цветочной брошью и белом платье с оборками. На шести снимках она слегка меняла позу — прямо как гравюрные фото идола. На соседней странице сэмпай была в модных кроссовках, джинсовых шортах и кружевной блузке. Причёска тоже — высокий конский хвост.

— Эту одежду вы сделали сами, сэнсей?

— Не всё. Туфли и шорты — покупные. Но главное: как тебе? По-моему, Мио прелесть. Она настолько прелестна, что я фотографирую её и сохраняю образы.

Что верно, то верно: сэмпай была красива. С её-то нереальной, совершенной внешностью — когда она в таких нарядах, это красота, которую даже не выразить словами. Единственный минус — на лице чуть проступает «меня заставили», но даже с этим настолько красивой девушки не найдётся, наверное, ни среди идолов, ни среди актрис.

Я перевернул страницу и застыл. На этой странице Исуруги-сэмпай была в матроске. И с пулемётом в руках. А на соседней странице — о боже! — в костюме медсестры.

— Ч-ч-что это?!

— Это я купила в одном магазине. Ну как? Это тоже довольно мило, правда?

— Это же... просто косплей, разве нет?

На следующей странице — китайское платье и форма для кэндо. Дальше — чирлидерша и деловой костюм, ещё дальше — чёрное одеяние ведьмы...

Я в полном офигении повернулся к Митиру-сэнсей. Да это ж просто косплей-сборище! Митиру-сэнсей отвела взгляд и выпустила струйку дыма.

— Мио такая хорошенькая, что я невольно...

Какое «невольно»! Вы что творите с ученицей-то!

— Н-но, как ни крути, и сегодняшняя форма горничной, и всё это... как вы вообще добились от Исуруги-сэмпай, чтобы она такое носила?

— Мио — послушная и хорошая девочка. Если я прошу, она почти всё делает.

— С-серьёзно?

Может, у этой женщины есть какой-то компромат на сэмпай?

— Ну, это всё так...

Митиру-сэнсей ловко вынула альбом у меня из рук и вернула на стол. Потом неспешно подошла обратно и снова опустилась на стул передо мной. Затем посмотрела мне прямо в лицо:

— Слушай. Насчёт Мио...

Она заговорила. По-прежнему без всякого выражения, но почему-то лицо казалось серьёзнее, чем до этого.

— А... да.

— Тебе, возможно, и досталось, но она делает это не ради шутки. Поэтому, пожалуйста, прости её.

— Что значит «прости»... — я нахмурился. — Эта особа, как ни посмотри, просто издевается. Разве нет? Полный беспредел. У меня-то всё очень серьёзно, а она... пусть хоть немного поставит себя на место того, кого крутит.

Митиру-сэнсей молча прижала кончик сигареты к моей руке.

— А, а-а! Горячо!!! Жутко горячо!

Я задул на руку и заорал на Митиру-сэнсей:

— Вы что творите?!

— А, прости. Просто шальная мысль.

— Что значит «шальная мысль»?!

— Но у тебя сейчас такое насыщенное лицо?

— Что?! — я схватился за лицо обеими руками.

— Кстати, сколько ты собираешься оккупировать койку? Наружных травм нет, так что выйди уже. Давай, выходи.

— Ч-что?! Что за внезапный холод?!

— Тебе кажется. Ладно, выходи.

— П-понял.

Я нехотя сполз с койки.

— Но у меня ещё кое-что болит, так что я сегодня уйду домой. Всё равно следующий урок — физкультура, а если меня выгонят с койки, мне будет скучно.

Митиру-сэнсей не реагировала на мои слова, пускала дым, даже не глядя в мою сторону. Полностью игнорировала меня.

— М-Митиру-сэнсей... э-э...

— М? А, ты ещё здесь?

— Э-э, я спросил, можно ли мне уйти домой...

— А, понятно. Если хочешь — иди. Мне всё равно.

Она произнесла это даже без холода — совершенно ровным, лишённым эмоций голосом.

— Для меня твоё существование не имеет никакой ценности и никакого смысла. Что бы ты где ни делал, живи ты или умри — мне абсолютно безразлично. Не интересно.

Сказав это, Митиру-сэнсей посмотрела на меня таким взглядом, будто разглядывала сломанный грифель механического карандаша.

— Для меня ты — ничто.

— Ч-что за выражения? Почему такое холодное обращение... «ничто»?.. Красивая взрослая женщина... сказала мне, что я — ничто... ха-а, ха-а, ха-а...

— Хм. Мио была права.

— Ха-а, ха-а... А?

— Подкалывать М-людей довольно забавно. Ты сейчас возбудился от моего холодного обращения, да? По твоему возбуждённому лицу видно.

— Ч-что?!..

— Когда я тебя подкалываю, такое чувство, будто играю с редким зверьком. Буду заниматься этим, когда будет скучно.

— Подкалывать... перестаньте, пожалуйста.

— Когда ты говоришь это с таким счастливым лицом, это не очень убедительно.

— Что?!

Плохо. Оставаться здесь долго — опасно. Я быстрым шагом направился к двери.

— А, кстати.

Уже почти выйдя из медпункта, я обернулся:

— А куда делась Исуруги-сэмпай?.. А, ну да, сейчас же уроки, она в своём классе.

— Нет. Мио, после того как принесла тебя сюда, сказала, что пропустит первый урок, чтобы переработать план и в этот раз уж точно исполнить твоё желание, и куда-то ушла. Она сказала что-то вроде: «Концепция должна быть верной, так что надо немного сменить подход».

— ... — у меня опустились плечи. Эта проблемная сэмпай всё ещё собирается иметь со мной дело?

— Прошу, хватит уже... — пробормотал я и вышел из медпункта.

Переобулся у шкафчиков и вышел из раздевалки. И тут...

— «С детства малого извра-а-щенец, в пятнадцать прозвали М-молодцо-о-ом. Это про тебя-а, свинота-а!!!»

Голос дьявола из-за спины. Я медленно обернулся — на выступе типа козырька над входом в раздевалку, в величественной позе стояла Исуруги-сэмпай. Кстати, уже не в форме горничной, а в обычной школьной. И в правой руке у неё... был зажат деревянный меч.

Представив мрачное будущее, я схватился за голову.

— СВИНОТА! Теперь-то я исполню твоё желание! — ТУ!

Громко провозгласив это, Исуруги-сэмпай лихо спрыгнула с выступа.

— Уо! П-прыгнула?!

Крутясь в воздухе, сэмпай перелетела через мою голову и элегантно приземлилась, оказавшись спиной ко мне. Взмахнув длинными волосами, Исуруги-сэмпай обернулась.

— И-Исуруги-сэмпай. Откуда вы знали, что я выйду из школы...

— Хм. Когда я заглянула в медпункт, через дверь было слышно, как вы разговариваете с Митиру-нээ. Вот я и устроила здесь засаду. Буянить внутри школы — потом одни хлопоты.

Сэмпай сверкнула ослепительной, до отвращения ясной улыбкой.

— И вообще... — её лицо вдруг досадливо исказилось. — Ты чего это самовольно домой намылился? Без моего разрешения.

— А?.. А мне-то зачем разрешение сэмпай...

— Я вчера почти всю ночь не спала, думала, как вылечить твоё «М». И ты, не выказав никакой благодарности, мало того — самовольно, без моего позволения, пытаешься уйти домой... Бесит нереально.

— Б-благодарность? С какой стати?..

— Раздевайся.

— А?

— Сначала раздевайся. Здесь, догола, и своим телом вырази мне раскаяние. Ну, быстро.

Что эта женщина несёт? Раздеться здесь — да как такое можно...

— Эй, ты.

Сэмпай метнула в меня насмешливый взгляд.

— Ты чего на полном серьёзе раздеваться собрался? Шутка же.

— Ха-а, ха-а, ха-а... А?

Я в ошеломлении уставился на свои руки. Оказывается, мои пальцы уже сами расстёгивали пуговицы пиджака.

— Ч-что... когда это?!

— Хм. Кому охота смотреть на твоё грязное тело. Или что? Ты хотел, чтобы я на него посмотрела?

Сказав это, сэмпай тихонько захихикала.

— Фу, супер-мерзость. Ты реально запредельный извращенец.

— У, у-у... — обидно, что не могу отрицать.

— Ну ладно. Я здесь в засаде не для того, чтобы с тобой играть.

Закинув деревянный меч на плечо, сэмпай прямо посмотрела на меня.

— Я немного провалилась в прошлый раз. Честно признаю.

— Провалились?

— Со снайпингом «жёсткими» мячами.

— А-а... Да уж, это был, мягко говоря, не «немного», а полный провал.

— Концепция-то должна быть верной. Но инструмент я выбрала не тот. Способ снайпинга «жёсткими» мячами с металлической биты — немного сложный. Во-первых, трудно прицеливаться, во-вторых, и это главное, — трудно регулировать силу. Поэтому я не смогла воплотить свою идею: постепенно, дозированно загонять тебя болью и страданиями на грань — физически и ментально. Это и есть причина того провала. Верно, свинота? Ты тоже так считаешь?

— Я бы хотел, чтобы вы саму концепцию пересмотрели, да и вообще чтобы вы больше ко мне не лезли...

— Поэтому следующим я выбрала этот деревянный меч!

— Вы спросили и просто проигнорировали?!

Впрочем, она, наверное, и не слушает моих слов.

— С этим деревянным мечом, который я могу держать прямо в руке и управлять им, и прицелиться легче, и силу можно регулировать как угодно! Теперь факторов для провала нет!

— То есть, ЧТО?! Теперь вы этим деревянным мечом будете меня лупить?

— Ага, — сэмпай уверенно кивнула.

— Д-да вы шутите! Чтобы меня лупили деревянным мечом?! Хотя бы синай возьмите! Х-хотя синаем тоже не надо!

— Тогда, приступим.

— Слушайте! Слушайте, что человек говорит!!!

Не слушая меня, Исуруги-сэмпай занесла деревянный меч в верхнюю стойку. Сохраняя эту стойку, она бросилась ко мне — и обрушила меч вниз.

— ЧЕ-Е-Е-ЕСТЬ!!!

Со свистом рассекая воздух, деревянный меч надвигался мне прямо в лоб. «Попади. Попади же. Так прия-а-атно», — послышался дьявольский шёпот.

— А ВОТ И НЕ ПОПАДЁШЬ!!!

Тотально мобилизовав рассудок, я управлял телом. Рванулся вбок. Меч прошёл вплотную к моему телу и врезался в землю. ДОН! — раздался глухой удар.

— УКИ-И! Почему уклоняешься, свинота! Не смей уклоняться!!!

— Да если бы не уклонился — умер бы! И что это за «проблема с регулировкой силы»?! Никакой регулировки! Это ж был удар со всей мочи!!!

— Не парься о мелочах!

— Вы же сами сказали, что это была причина провала!!!

Путь к бегству мне стремительно перекрыла Исуруги-сэмпай.

— У, у-у...

Сэмпай снова занесла деревянный меч в верхнюю стойку и издала долгий выдох. Её тело окутало невероятной аурой меча. Носок Исуруги-сэмпай скользнул — дзир.

— ПОЛУЧА-А-А-А-А-А-А-АЙ!!!

Скорость меча была потрясающей. Но я прыгнул в сторону и кое-как увернулся. Во всех смыслах кое-как увернулся. Но!

Но клинок, мгновенно взметнувшись вверх, будто преследуя меня, бегущего, набросился снова.

— Уо?!

Откинувшись назад, я едва-едва ушёл от этого удара. Но равновесие было потеряно, и я шлёпнулся наземь, больно ударившись копчиком.

— У-фу-фу-фу-фу-фу-фу...

Прямо передо мной стояла Исуруги-сэмпай со зловещим лицом.

— Теперь не убежишь...

— Гх...

Действительно, в такой позе мне уже не увернуться от её удара.

Сэмпай, посмеиваясь, кончиком деревянного меча в правой руке приподняла мой подбородок.

— Надо же, ты, мусор, заставил меня повозиться.

— У, у-у-у...

Кончик деревянного меча, будто облизывая, скользнул вниз по моей шее, прошёл по середине груди и остановился где-то у солнечного сплетения.

— Что за счастливое лицо? Ах ты конченый извращенец.

С этими словами она с силой надавила кончиком меча мне под дых.

— А! А-а! А-а-а-а... ха-а, ха-а, ха-а...

— Радоваться такому... Ты просто позорный объект. Сдохни уже, свинья.

Всё, конец. Конец. Меня захлестнуло мазохистским наслаждением на пределе, и потерять себя — только вопрос времени... Да я уже и не знаю, в своём ли я уме.

— Ну, хорошо. Эту твою извращённую конституцию я, Мио-сама, вылечу. Приготовься!

Сэмпай взяла деревянный меч обеими руками и занесла его высоко над головой.

— И-и-и-и!!!

А-а-а-а-а... Всё. Мне конец. Во всех смыслах мне конец...

Я на всё махнул рукой и крепко зажмурился.

Прошла секунда. Прошло две.

— А?

Сколько бы ни ждал — нет и намёка, что деревянный меч обрушится. Я осторожно приподнял веки.

Исуруги-сэмпай, так и застыв с мечом над головой, широко раскрытыми глазами смотрела в сторону школьных ворот. На её лице читались то ли изумление, то ли ошеломление. Что случилось? Я проследил за её взглядом.

Метрах в пяти от нас... сидел кот бурого окраса. Это был Норакити, бездомный кот, ночующий при школе. Сэмпай пристально, в упор, смотрела на него. Норакити с «мя-а-а» двинулся к нам.

— Кх!.. — сэмпай коротко вскрикнула и резко отпрыгнула — в сторону здания, подальше от Норакити. — Режим тревоги первого уровня... — пробормотала она, продолжая сверлить кота яростным взглядом.

— Ч-чёрт... повезло тебе, свинота, — с досадой сказала сэмпай. Повезло?.. Разве сэмпай не пыталась вылечить мою М-конституцию? Или она всё-таки убить меня хотела?

— Но в следующий раз я точно сделаю это!.. Берегись тёмных безлунных улиц. Берегись и лунных улиц. Берегись и не улиц. Хотя всё без толку.

Изрыгнув что-то похожее на бессмысленное предостережение, сэмпай с топотом умчалась к зданию школы. Будто спасаясь бегством.

Подошедший Норакити потёрся о мою ногу.

— Ну правда, ничего не понятно с этой женщиной.

Я ласково погладил Норакити по голове и пробормотал.

Воскресенье. Я лежал на кровати в своей комнате. Рассеянно глядя в потолок, я думал о девушке и своей первой любви — принцессе Сихори. Струящиеся длинные волосы цвета лакированного чёрного, прозрачные глаза. Её кристальный облик, чистую атмосферу я чувствовал даже через окно комбини. Это было как если бы идеальная красавица из моих снов просто воплотилась в реальности.

— Ах, где же, в каком краю сейчас моя возлюбленная принцесса Сихори...

Я закрыл глаза. Во тьме возник образ красавицы первой любви. Я решил потренироваться в признании принцессе Сихори в воображаемом пространстве.

«Э-э... я люблю вас! Встречайтесь со мной!»

«А... но...» — принцесса Сихори приложила слегка сжатую правую руку к губам с озадаченным лицом. Её лицо чуть-чуть окрасилось алым.

«Я ведь ещё вас совсем не знаю...»

«Все мы сначала такие! Так что давайте не спеша, со временем узнавать друг друга! Давай прямо сейчас начнём нашу любовь!»

Когда я горячо произнёс это —

«Мерзость», — с пронзительным взглядом сказала принцесса Сихори и откуда-то достала деревянный меч.

«С чего это я должна встречаться с таким конченым извращенцем, как ты? Ты — загрязнитель хуже диоксина, знай разницу в статусе».

Меч заносится. Обрушивается. Снова и снова. С каждым ударом крошится плоть, ломаются кости, рушится самоуважение. Девушка, насмехаясь надо мной, беспощадно избивает существо по имени Садо Таро.

«А, а-а-а-а!»

«Сдохни! Сдохни, сдохни, сдохни! Переродись хоть в какашку дафнии!»

«А-а-а-а!!! Е-ещё!!! Сильнее, дерзко и тонко!!!»

«Не отдавай мне приказы, тупая ты свинота!!!»

Та, что с обольстительной улыбкой обрушивала на меня деревянный меч, была... Исуруги-сэмпай...

— ДА ПОЧЕМУ-У-У-У!!!

Я заорал и рывком поднялся на кровати.

П-плохо. Вчерашняя атака деревянным мечом была так впечатляюща, что образ той Исуруги-сэмпай отпечатался в мозгу.

— Ч-чёрт. Не хочу вспоминать вчерашнее... — пробормотал я и вздохнул.

Эта безумная сэмпай — она что, собирается продолжать такое? Будить инстинкт самосохранения, чтобы исправить М-конституцию... С такими вот бессмысленными речами она опять попытается убить меня деревянным мечом?

— Н-нет. Так меня реально убьют...

Надо что-то делать. Срочно что-то делать.

И в этот момент —

— Таро-тя-я-ян!

Без стука открылась дверь, и в комнату вошла сестрица. Я подскочил. Сестрица подсела ко мне:

— Таро-тян! Мама... мама на первом этаже всё танцует какой-то загадочный танец! Это точно танец радости! М-может, Таро-тян... ты подарил маме подарок на День матери?

— А? А-а, ну да. Подарил. Косметику из универмага...

— Фуэ-э-эн! Сегодня День матери! Проклятый День матери! Старшая сестричка тоже хочет подарок от Таро-тяна!

Сестрица завопила и крепко меня обняла.

— Да ну! Сегодня ж День матери, ничего не поделать! Терпи!

— Не-ет! Не хочу-не хочу-не хочу! Не могу терпеть! Не могу больше терпеть эти отношения старшей сестры и младшего брата!

— О чём ты вообще!

Пока я отчаянно пытался отодрать сестрицу —

— Т-Таро-сан!

Мама, изменившись в лице, ворвалась в комнату.

— Т-теперь мама! Да что такое-то!

— О-оно вылезло! Я в хорошем настроении танцевала, а на кухне — ОНО!!!

Мама в дикой панике кричала, размахивая руками.

— «Оно»?..

— Если «оно», то точно Оно! Этот, ЧЁРНЫЙ ДЬЯВОЛ-О-О!!!

Мама была на грани слёз.

— Чёрный дьявол?.. — я чуть подумал. — А, может, таракан?

— Та-тара?!. — сестрица застыла. — Та-та, тарака, ка... бу-бу-бу-бу...

И, пуская пену изо рта, повалилась навзничь.

— Уо-о-ой! А, сестрица!

— Б-бры-бры-бры...

Точно! Я совсем забыл! Сестрица панически боится тараканов и падает в обморок от одного этого слова.

— М? «Боится»?

И тут меня осенило. Вчерашняя Исуруги-сэмпай. В тот миг, прямо перед тем как обрушить на меня деревянный меч, она вдруг бросилась прочь, будто спасаясь. Тогда точно...

Выходит, может быть...

— Мам, я сейчас ненадолго выйду. Позаботься о сестре.

— А-а-а?! П-подожди, Таро-сан! А-а-а, Сидзука-сан!

— Бры-бры-бры... буль-буль...

Я сел на поезд, вышел на станции Сакурамори. Прошёл минут десять и добрался до ворот старшей школы Сакурамори. Цель — комната Второго волонтёрского кружка. Я не знал, работает ли кружок по воскресеньям, и не был уверен, что Исуруги-сэмпай там. Но откладывать до понедельника я никак не мог. Если завтра утром, когда я пойду в школу, или по дороге на меня нападёт Исуруги-сэмпай, моя жизнь закончится — было такое предчувствие. Поэтому — «кто первый, тот и победил». Надо самим выдвинуться и гарантированно добиться результата.

К счастью, секретное оружие против Исуруги Мио уже добыто — оно приводило себя в порядок у ворот. Осталось только, чтобы моя гипотеза подтвердилась...

Я подошёл к двери кружка. Глубоко вздохнул и чуть приоткрыл дверь. Заглянул в щель в несколько сантиметров. Но.

— М. Никого нет.

Я полностью открыл дверь и вошёл внутрь.

— Всё-таки по воскресеньям кружок не работает?

Нет, ещё не ясно. Я бросил взгляд в глубину комнаты. В этой комнате кружка есть ещё одна смежная комната. Может, сэмпай там. Я прошёл через комнату и тихонько заглянул в заднюю комнату.

Это была комната с татами, примерно в шесть дзё. И там была Исуруги-сэмпай.

Сэмпай спала, накрывшись поверх формы махровым одеялом. Левая рука лежала на одеяле у живота, правая была согнута в форме буквы V, и рядом с лицом покоилась легко сжатая правая рука. Чуть склонив голову вправо, сэмпай тихонько и спокойно дышала во сне. Грудь мерно поднималась и опускалась в такт медленному дыханию.

— Исуруги-сэмпай... вы спите?

Спросил, но в ответ — только дыхание. Похоже, она крепко спала.

— Когда спит — тихая. Ну, впрочем, это естественно.

Вечно заносчивая и садистская сэмпай во сне выглядела куда младше своих лет. Прямо как ребёнок из начальной школы. Может, потому что обычно она слишком шумная, так казалось.

— Ладно, надо её разбудить, иначе разговора не выйдет... Сэмпай, просыпайтесь.

Собравшись с духом, который почему-то угасал, я обратился к ней.

— Бесполезно. Просто от голоса она, кажется, не просыпается.

Я снял обувь у порога и ступил на татами. Подошёл к сэмпай.

— Исуруги-сэмпай. Просыпайтесь.

Правое секретное оружие я кое-как прятал за спиной одной правой рукой, а левой схватил сэмпай за левое плечо, чтобы потрясти...

Попытался потрясти — и отдёрнул руку. Её плечо было таким мягким, что я ощутил это даже через форму, — и я опешил. Ну да, дух у сэмпай дьявольский, но тело-то девичье, удивляться нечему. Но всё равно: я как-то подтвердил, что сэмпай — всё-таки девушка... Я почему-то растерялся. И лицо слегка горело.

И тут.

— М-м...

То ли оттого что я коснулся тела, то ли от переданной нервозной ауры, сэмпай проснулась. Моё сердце громко подпрыгнуло. И не от страха, я думаю.

Медленно приоткрыв веки, Исуруги-сэмпай, слегка протерев глаза правой рукой, лениво поднялась. Одеяло соскользнуло.

— Фу-у... н-н-н...

Сэмпай сидела с пустым лицом, полностью расслабленная. «Фа...» — издала она маленький зевок.

— И-Исуруги-сэмпай...

— Фа-ай?

На мой оклик сэмпай повернула ко мне своё всё ещё пустое лицо. Никаких привычных агрессивных флюидов. Похоже, спросонья она была жутко рассеянной.

— Рэ-рэ?

Сэмпай наклонила голову.

— Пачиму... Свинота... здесь?..

— Исуруги-сэмпай.

Она была полностью беспечна. Это был шанс.

— Посмотрите сюда!

Я решился и выставил перед её лицом спрятанное за спиной секретное оружие. Её глаза уставились на него. И вовремя — раздалось «мя-а-а». Рассеянное лицо сэмпай вдруг застыло.

— Гих-х!

Тут же вскочив, Исуруги-сэмпай великолепным движением отпрыгнула от меня.

— Ч-ч... ты! С-свинота!

— Фу-фу-фу... Впервые вижу у вас такое лицо, сэмпай. Такое лицо, искажённое ужасом.

Я злорадно ухмыльнулся. В правой руке у меня было секретное оружие — Норакити.

— Что случилось, сэмпай? Это же просто бездомный котик. Милый-премилый котик. А почему у вас такое лицо? Удивительно.

— А-ах ты... свинья...

— Исуруги-сэмпай. Всё раскрыто. — Я фыркнул. — Сэмпай, вы... боитесь кошек?

— У, у-у-у...

— Значит, так и есть. Фу-фу-фу...

Посмеиваясь, я потихоньку приближался. Сэмпай мелко дрожала и пятилась назад, пока её движение не остановила стена комнаты.

— И-и-и... не подходи!

— «Не подходи»? В таком-то положении — и в повелительном наклонении? Как и ожидалось от вас, сэмпай.

— Т-ты... мне...

Я поднёс Норакити поближе. Тонкое лицо сэмпай исказилось ещё больше.

— Сэмпай. У меня только одно требование. Пожалуйста, прекратите нападать на меня с деревянным мечом и с бредовыми словами. Такими темпами мне жизни не хватит.

— Ч-чего?.. Я, Мио-сама, так старалась придумать... и-и-я-я! П-перестань! Не подходи-и!!!

— Пообещайте, что больше так не будете. Тогда и я это...

Но на полуслове Норакити у меня в руках вдруг — скок!

— А!

Я в панике потянулся, но не успел. Вырвавшийся Норакити... прилепился прямо к лицу Исуруги-сэмпай.

Тишина повисла в комнате.

— Э-э... сэмпай?..

Сэмпай стояла как столб, не двигаясь ни на миллиметр. Выражения лица за телом Норакити не было видно.

— Се-сем...

Медленно. Тело сэмпай повалилось набок.

— А?! С-сэмпай!!

С нацепленным на лицо Норакити сэмпай мелко конвульсировала. Её правая рука вытянулась прямо вверх, будто за что-то хватаясь.

Из уст сэмпай вырвался очень слабый голос:

— Па... па...

— Па?

— Па... па... и-и-ите...

Тело сэмпай конвульсировало всё сильнее. Возможно, это реально опасно.

— Н-Норакити!!! А ну брысь!!!

Я содрал Норакити с лица сэмпай и выставил за дверь.

— Сэмпай!! Вы в порядке?!

— А... а-а, ау...

Сэмпай, хоть и красавица, пускала слюни и вздрагивала.

— Се-сэмпай! Норакити выбежал из комнаты! Кошек рядом больше нет!

— У-у, у-у-у...

Некоторое время ещё подрагивая, сэмпай вскоре тихо поднялась.

— Исуруги-сэмпай... вы в порядке?

— К-кошки... нельзя... — сэмпай сжалась, обхватив колени, и уткнулась лицом в них. — В детстве... сразу десяток кошек на меня напали... наверное, нацелились на сладости, что я держала... меня просто разорвали... у-у-у...

— В-вот как... и это стало травмой.

— Ага... — сэмпай всё ещё дрожала. Может быть, она даже чуть-чуть плакала.

— Н-но теперь всё в порядке. Кошка куда-то ушла.

— Правда? Не вернётся?

— Да, больше не придёт. Я её совсем выгнал.

— Вот как... — тихо пробормотала сэмпай.

И тут мне померещился огромный серп у моего горла. Я скосил глаза — сбоку скелет в чёрном плаще приставил к моей шее громадный серп. А? Что это? Скелет исчез за одно моргание. Это была галлюцинация? Но с чего вдруг такая галлюцинация — типа Смерти...

— Садо Таро-кун.

Меня продрал мороз. Меня всего лишь позвали по имени — но что за леденящий холод?

— Могу пообещать тебе то, что ты просил.

— А?

— Ну, прекратить нападать с деревянным мечом... Ладно. Деревянный меч я отменяю.

Исуруги-сэмпай медленно встала. В её руках... уже неведомо как оказалась металлическая бита.

— Вот, эту... которой я «жёсткими» мячами стреляла... забыла вернуть бейсбольному кружку, оставила здесь... как хорошо, что забыла... К-А-К ЭТО Х-О-Р-О-Ш-О...

— А, а-а-а-а-а-а...

Исуруги-сэмпай улыбалась, свесив правую руку с битой. Но улыбался только рот, а из глаз струилось жестокое сияние.

— Я ведь... ради такого, как ты... мусор... так старалась... а ты... а ты-ы-ы-ы...

Всё тело сэмпай источало убийственную ауру невероятной плотности. Это был выброс такой яростной и зловещей жажды убийства, что, казалось, мелкий зверёк сдох бы от одного её давления.

— А, а-а-а-а, а-а-а-а-а-а...

— Чаша моего терпения... лопнула.

Покачнувшись, сэмпай шагнула ко мне.

— Фу-фу-фу... я заставлю тебя раскаяться до мозга костей, что ты родился... Пока все шестьдесят триллионов клеток, из которых состоит твоя мерзкая сущность, не сойдут с ума, я волью в твою плоть свою испепеляющую ярость...

Дрожь пробежала по всему телу.

Сейчас Исуруги-сэмпай была воплощением всепоглощающей ярости, олицетворением стихийного насилия, символом абсолютной смерти — и... абсолютной Королевы.

— Прощай... Свинота.

С тихим шёпотом Исуруги-сэмпай без тени колебания занесла металлическую биту.

— Эй, — донёсся откуда-то голос. — Эй, Садо Таро...

Голос просачивался сквозь тьму.

— Садо Таро, ты в порядке? Приди в себя.

Меня позвали по имени. Я разлепил веки — и увидел перед собой бесстрастное лицо Митиру-сэнсей.

— Очнулся. Я уж было подумала, не умер ли ты, но жив — и хорошо.

— А?.. Что? Где я?..

Я валялся в комнате с татами и кое-как, превозмогая боль, поднялся.

— О случившемся я слышала от Мио, — произнесла Митиру-сэнсей своим обычным бесцветным голосом и мельком оглянулась. Там, опершись спиной о стену, стояла Исуруги-сэмпай с раздражённым лицом. Рядом была прислонена металлическая бита.

— Ты, кажется, заметил, что у Мио слабость к кошкам, и попытался, используя это, остановить её агрессивные действия.

— Эй, Митиру-нээ. Никакие это не агрессивные действия. Это было полноценное лечение, — надув губы, возразила сэмпай.

Точно. Я... вызвал гнев Исуруги-сэмпай и был нещадно избит металлической битой... Потирая саднящее тело, я вспомнил это.

— Болит? Лицо и голова целы, но тело, похоже, перенесло весьма жестокое насилие... Впрочем, для человека, которого мутузили металлической битой, с костями и внутренностями всё в порядке, так что считай, легко отделался. Поблагодари мать за то, что родила тебя с крепким телом.

— Ну... вообще-то тело у меня всегда было крепким... Но всё равно до чего ж больно. Хотя эта боль — доказательство, что я жив.

— Хм. Не останови меня Митиру-нээ — я бы полностью пресекла твоё дыхание... — с глубочайшей досадой в голосе проворчала сэмпай.

— Ну, не говори так. Я зашла в кружок, чтобы принести Мио новую одежду, и это к счастью. Не появись я — ты бы, возможно, был уже убит Мио.

— Митиру-сэнсей... спасибо вам. Эта женщина спасла мне жизнь.

— Только не пойми превратно, — и Митиру-сэнсей посмотрела на меня таким взглядом, будто разглядывала использованную зубочистку.

— Я не о тебе тревожилась. Просто умри ты — и Мио стала бы убийцей. Мне было жаль её. Ты не находишь, что из-за такой, как ты, вещи, Мио страдать от чувства вины и оказаться под стражей — это совершенно того не стоит?

— А?

— Тебе бы следовало получше осознать бессмысленность своего существования. Тогда в будущем тебе не придётся страдать.

— Д-да как она смеет такое говорить. «Осознать бессмысленность»... ха-а, ха-а, ха-а...

— Шутка, — сказала Митиру-сэнсей. — Когда я смотрю на твоё лицо, мне так и хочется тебя подколоть. Так и тянет обойтись с тобой холодно. Похоже, я — человек с садистскими наклонностями. Да что ж она за человек-то.

— Эй! — Исуруги-сэмпай, которая незаметно приблизилась, испепеляла меня взглядом. — О том, что было... никому не говори, что я боюсь кошек, — произнесла она жутким голосом, взяв меня за грудки. — В этой школе, кроме Митиру-нээ, это знаешь только ты... Если расскажешь ещё кому-нибудь — я истреблю весь твой род.

— А... д-да...

— Непременно. Потому что, узнай кто-то о такой моей фатальной слабости, вполне могут найтись те, кто захочет спланировать месть. Действительно, мне кажется, желающих отомстить этой сэмпай — предостаточно. Чисто интуитивно.

— Ну, это... не то чтобы взамен... — произнесла Исуруги-сэмпай с неохотой. — Так и быть, операцию по пробуждению инстинкта самосохранения с целью исправить М-конституцию я пока что приостановлю.

Я услышал довольно неожиданные слова.

— А? П-правда?

— Правда... Вернее, ты... — она обратила на меня взгляд, каким смотрят на нечто очень грязное. — Я ж тебя той металлической битой лупила, а ты до последнего мига, пока не потерял сознание, корчил эту мерзкую ухмылку. Увидев такое, я не могу не признать эту операцию бесполезной. Думала пробудить инстинкт самосохранения... а у тебя и этот инстинкт начисто разъеден мазохизмом. О-о-ох, ну ты правда, за пределами моего воображения конченый извращенец. Может, тебе просто лучше умереть? В смысле — сдохни.

— Ну и высказалась она... Но если та операция прекратится — я не против.

— А, кстати... заодно и ещё одно дело завершу, — Исуруги-сэмпай скрестила руки и пробормотала.

— Ещё одно дело?

— Да. Вообще-то я хотела сначала исправить твою М-конституцию, но... похоже, это займёт время, так что сначала займусь этим.

«Дело»... Кстати, когда я впервые встретил Исуруги-сэмпай в этой комнате кружка, она тоже говорила, что у неё есть ко мне какое-то дело. Ах да, и ещё: сэмпай, с которой мы вроде как виделись впервые, почему-то уже знала моё имя. С чего бы это?..

— Что за дело?

— А-а... Перед этим я хочу с тобой кое о чём посоветоваться.

— А? Совет? Перед делом... посоветоваться?.. — Дела, советы... занятая женщина. Выбрала бы что-то одно.

— А? Что? Есть возражения?

— Н-нет...

— Хм. Ну да. Ты, чьё существование равно запрещённому в эфире слову, не можешь мне перечить. ...Тогда слушай внимательно и благоговейно совет, который я тебе дам.

— Понимаешь, совет этот... касается желания одного ученика, — сказала Исуруги-сэмпай. — У этого ученика есть очень близкий друг. Говорит, лучший друг, с которым они общаются уже много лет. Но этот ученик всё время что-то скрывает от этого близкого друга. Ему это страшно неприятно, и он очень хочет признаться в этом секрете.

— Вот как...

— Но этот секрет — вещь, которую нелегко произнести. Поэтому он боится. Вдруг, откроешь этот секрет — и отношения с другом изменятся. Вдруг его возненавидят. Говорит, что всё время мучается из-за этого.

— Понимаю.

— И вот, я хочу с тобой посоветоваться... А если бы ТЫ был этим другом — что бы ты сделал?

— А? В смысле... что именно?

— Если бы твой близкий друг, который считает тебя своим лучшим другом, признался тебе в том, что всё время скрывал от тебя. Ты бы изменил свои отношения с ним? Стал бы его ненавидеть? — сказав это, сэмпай пристально посмотрела на меня.

— Даже если вы так говорите... разве это не зависит от СОДЕРЖАНИЯ секрета?

— Молчи. Да, это так, но у меня тоже есть обязательство конфиденциальности, и я не могу просто раскрыть содержание. Поэтому представь это сам и отвечай.

— Ну и беспредел... Ладно. Под суровым взглядом сэмпай я покорно кивнул. Если бы я был этим другом, да?

 — Мой лучший друг — это, конечно, Тацукити. Если бы Тацукити что-то важное скрывал от меня и однажды признался... М-м-м... Немного подумав, я открыл рот.

— Честно говоря, представить содержание этого секрета и думать о нём слишком сложно, я не могу... Но если бы это был я, то, какое бы признание я ни услышал, я бы не стал менять отношения с этим человеком или ненавидеть его.

— О-о. Вот как?

— Да. У меня тоже есть лучший друг, и он потрясающий парень. Когда в средней школе все узнали, что я М-извращенец, и меня затравили одноклассники, он единственный общался со мной как обычно. Все смеялись надо мной или боялись, а он был со мной. Я ему за это страшно благодарен. Никогда не говорил ему в лицо, но на самом деле, на самом деле благодарен.

Почти все одноклассники надо мной издевались, брезговали, боялись, обращались как с прокажённым. Даже те, с кем я раньше дружил, отдалились, а девочка, которая мне немного нравилась, перестала со мной разговаривать. Было правда очень больно. Я всерьёз думал о смерти. Но у меня был Тацукити. Он меня поддержал...

— Поэтому, если с ним что-то случится, теперь я хочу быть ему опорой. Он настолько важный друг, что какое бы признание он ни сделал — я не могу его возненавидеть. В конце концов, он же принял мою М-конституцию. Так что теперь моя очередь принять его, и я хочу его принять, вот так я думаю.

— Хм-м... вот как... — пробормотала сэмпай.

— Но это в моём случае. К тому ученику, что обратился за советом, это не имеет ни малейшего отношения, так что вряд ли это может быть полезно, да?

— Полезно или нет — решать мне. Не болтай лишнего, свинья, — фыркнула она.

А? Сказала-то свои обычные слова, но тон у этой Исуруги-сэмпай сейчас показался чуть мягче, чем всегда. Почему?

— Совет уже закончен?

— Да, закончен.

— Э-э... тогда что за дело у сэмпай?

— Дело? А-а, это. Его уже не нужно делать.

— А? — я замер в недоумении. — Уже не нужно... что это значит?

— То и значит. Моё дело уже не нужно.

— Вот как... — «Дело уже не нужно»... Как-то не укладывается в голове.

И в этот момент дверь кружка открылась. Я повернулся — на пороге стояла Юно Арасико.

— Что?!

— О-о, Арасико. Ты сегодня поздновато, — весело сказала сэмпай.

Ах да, совершенно забыл: Юно ведь тоже член Второго волонтёрского кружка... Кстати, она что, даже по воскресеньям ходит на кружок? Юно застыла, глядя на меня. С таким лицом — «почему этот здесь».

— Почему этот здесь...

А, она не только лицом, но и словами это сказала.

— Неловко. Жутко неловко. Что делать? Уйти уже? Пока я думал об этом, зазвонил мой мобильный. Глянул: это из комбини, где я подрабатываю.

— Да, Садо слушает. А, начальник. Что такое? А? Тот, кто должен был выйти сегодня, заболел и не пришёл? И поэтому я? А-а, ну, хорошо. Понял. Тогда всё.

Повесив трубку, я сказал Исуруги-сэмпай:

— Ну, у меня срочное дело, так что я пойду.

— А? Почему?

— Извините. Меня срочно попросили выйти на смену.

— Хм. Смена, значит...

— Да. Тогда я пойду.

Поспешно покидая кружок, я в душе вздохнул с облегчением. Начальник, отличный тайминг! Теперь я могу отсюда естественно уйти.

— И всё-таки... — шагая к школьным воротам, я склонил голову в раздумье.

— Что же это за «дело» было у сэмпай?

Наступил вечер, и я направился в комбини. Как обычно, пробивал товары, пополнял полки — и время пролетело незаметно. И вот — скоро девять вечера. Для меня это особенное время. Посетителей почти нет, начальник ушёл в подсобку, и в магазине я один. Стою перед кассой, смотрю в окно. Пройдёт ли она — принцесса Сихори — здесь? Сегодня не тот день недели, что обычно, так что может и не пройти. Но хочу, чтобы прошла.

Стрелки часов показали девять вечера.

Девушка появилась. Покачивая длинными, прекрасными волосами, она медленно шла по улице перед магазином. От радости моё лицо залилось краской. Встретил. Сегодня тоже встретил.

— Хорошенькая... Ах, какая хорошенькая...

Ах, но сейчас она пройдёт мимо. Это чудное время закончится. Жаль. Ужасно жаль. Так я думал...

— А?..

Так я думал.

— А?..

Принцесса Сихори остановилась. Прямо перед дверью магазина. Автоматическая дверь, само собой, открылась. И потрясающе — эта девушка, моя возлюбленная принцесса Сихори... вошла в магазин!

— А... а-а...

Ну да. Конечно, такая красавица тоже может зайти в комбини. Запросто может случайно забрести в проходящий мимо магазин.

Я затаил дыхание и следил за каждым её движением.

Войдя внутрь, принцесса Сихори отчего-то замерла на месте, опустив голову. У неё было какое-то неуверенное лицо. Что же случилось с моей принцессой?

Вскоре она подняла голову и снова зашагала. Я думал, что́ она хочет купить, но... принцесса Сихори шла прямиком к кассе.

Это было как гром среди ясного неба. Моё сердце колотилось: дуг-дуг, нет, ДЫГ-ДЫГ — с такой силой, будто начинался приступ.

П-приближается. Девушка моей первой любви приближается ко мне...

Она встала прямо напротив кассы. Передо мной.

Что ей нужно? Может, хочет купить куриные наггетсы, что лежат рядом с кассой? Или за марками и открытками пришла? Или заказать проявку одноразового плёночного фотоаппарата...

Я украдкой разглядывал её. Чёрная туника с бежевым болеро и юбка по колено. Этот сдержанный наряд невероятно шёл ей, он был прекрасен.

Ах, какая же она красавица. Моя возлюбленная богиня. Ха-а, ха-а, ха-а... О, пусть она посмотрит на меня сверху вниз этими божественно-совершенными глазами, полными презрения. Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а... Пусть обругает меня «мусором», «дерьмецом похуже блевоты» и наступит ногой на лицо. Ха-а-ха-а-ха-а-ха-а-ха-а... А-а, чёрт!!! От ненормально возросшего возбуждения вот-вот пробудится М-конституция!! Не-нельзя! Терпи! Терпи, Садо Таро!

«Пожалуйста, вот эти наггетсы».

«Да, прошу».

«А, сколько с меня?»

«Платы не надо. Взамен дайте мне пару пощёчин».

«Хорошо. Эй! Эй-эй!»

«А-ах! А-а-а-а-а!!! Ещё!!! Сильнее!!!»

Да что за бред я себе воображаю! Из... извращенец! Непреложно извращённый тип, вот я кто!

Пока я предавался этим гнусным фантазиям, принцесса Сихори молча стояла передо мной. Что же случилось? Разве она не за покупками пришла?

Принцесса Сихори пристально смотрела на меня.

— А?..

Её глаза, казалось, взывали ко мне. Сомнений нет — она пришла сюда по делу ко мне. Неужели... принцесса Сихори заметила парня, который всегда смотрит на неё, когда она проходит мимо, и незаметно для себя этот парень стал её волновать, и она уже не может сдержать это растущее чувство... — такой вот сказочный поворот?..

Красивые губы девушки медленно раскрылись. Моё сердце бешено забилось. Принцесса Сихори хочет что-то сказать!

— Но.

На мгновение замешкавшись, она снова сомкнула губы. И, неловко отведя от меня взгляд...

Принцесса Сихори развернулась ко мне спиной и бросилась прочь. Её фигура, выскочившая за автоматическую дверь, мгновенно исчезла из поля зрения.

— А... Э-эй, постой!

Прямо в фартуке для работы в комбини я вылетел из-за кассы и бросился за ней. Если потеряю её здесь — больше никогда не увижу... Это отчаянное предчувствие заполнило грудь, и я не мог усидеть на месте.

Я выскочил в ночной город. Заметил её убегающую спину. И со всех ног кинулся догонять. Отчаянно догонял.

— Сто-ой... Постой же!

Под ослепительным лунным светом.

Моё дыхание смешивалось с ночным воздухом.

Огромное чувство неистовствовало в груди.

Я гнался за девушкой своей первой любви.

— Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а...

Она была очень быстрой. Может, занимается лёгкой атлетикой. Но я и сам в беге довольно уверен. Расстояние между нами постепенно сокращалось. Ещё чуть-чуть — и я догоню её...

— Ах!

Моя нога запнулась обо что-то на земле, и я эффектно покатился. Острая боль пронзила левое колено. Перед глазами всё перевернулось. Возникла бетонная стена, и я, кувыркнувшись, рухнул на землю.

— Чё-ё-ёрт! Кх-х!

Как назло, кажется, я очень сильно ударился левым коленом. Едва попытавшись встать, я застонал от боли. Схватился за колено и скорчился на месте.

— Ч-чёрт...

Я смотрел на её удаляющуюся спину. Не достану... Отчаянная мысль пронеслась в голове.

— Чёрт! Чёрт бы тебя побрал!!!

Я заорал в ночь. И, не обращая внимания на дикую боль, поднялся.

Да пошло оно всё! Ещё не всё. Я ещё не сдался.

Я изо всех сил заработал ногами. Сделав вид, что забыл о боли в колене, я снова сокращал расстояние. Она, похоже, заметила, что я гонюсь, и не собиралась останавливаться.

Но.

То ли адреналин, но скорость моего бега стала даже выше, чем до падения.

— Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а...

Не успел опомниться — спина девушки моей первой любви была прямо передо мной.

— Достать!

Я отчаянно вытянул правую руку — и крепко схватил её за левую руку.

Принцесса Сихори удивлённо посмотрела на меня, держащего её за руку. Но тут же вывернулась, пытаясь вырваться.

— Д-да постой ты спокойно! Я просто хочу поговорить!

Принцесса Сихори оказалась на удивление сильной. Я хотел было схватить её за плечо левой рукой...

И в этот миг её правая рука, которой она отчаянно махала, а точнее — её острый локоть...

...вонзился мне прямо в лицо.

— Гха-а-а-а-а!

Удар пришёлся как раз контровым, так что был невероятно мощным. Я отпустил её и отлетел назад.

— А, а-а-а...

А-а-а... Всё... конец...

Изумительный удар от девушки первой любви. Испытать такое — не было шансов, что у меня, извращенца, не пробудится М-конституция. Сейчас, потеряв себя от экстаза, я должен жалко пасть к её ногам, с мерзкой улыбкой на лице умоляя её о садистских действиях... А-а-а... Всему конец... И какой же это безнадёжный «плохой финал»...

Я шлёпнулся на зад и...

— М? А? Ой?

Понял, что моя М-конституция не пробудилась.

— А? Ч-что это значит? Неужели... сила любви?

Я поднял взгляд на принцессу Сихори. Под светом уличного фонаря она смотрела на меня сверху вниз, и её красивое лицо выглядело очень встревоженным. Похоже, она за меня переживает. Я тотчас вскочил и приблизился к ней.

— Э-э...

Я заговорил с ней, весь дрожа от напряжения.

— П-почему вы убежали? Н-нет, я не сержусь, просто мне показалось, что у вас ко мне какое-то дело... Ой, простите. Я же ещё не представился. Меня зовут Садо Таро, я первогодка в старшей школе Сакурамори, ну, в общем...

Когда я сбивчиво пробормотал это, принцесса Сихори посмотрела на меня с очень удивлённым лицом. А затем... её губы медленно разомкнулись.

— Разве ты не потому погнался, что заметил мою истинную сущность?..

Заговорила! Что-то сказала! А-а-а, а-а-а! Я возбуждённо восхищался первым услышанным голосом девушки!

— Вот оно что...

Вскоре принцесса Сихори с решительным лицом:

— Я всё время... всё время хотел сказать...

Чётко, вслух произнесла:

— Я знаю ТВОЙ секрет, но СВОЙ секрет я не могу тебе рассказать. Это было так мучительно. Скрывать что-то от тебя, лучшего друга, было до ужаса невыносимо.

Ах, как красив её голос. Будто ангельский инструмент, звенящий с небес...

М? М-м-м? П-погоди-ка. Эта девушка сейчас сказала о себе «я» — в мужском роде? И — «ты, лучший друг»? Да и голос этот я где-то слышал...

Пока я, в экстазе и смятении неспособный нормально соображать, смотрел на неё, принцесса Сихори медленно подняла правую руку и взялась за голову. Вместе с опущенной правой рукой потянулись длинные волосы. Это был парик. А на голове девушки были...

...короткие, выбеленные в золото волосы.

Я хорошо знал эту голову.

Я вгляделся. Всмотрелся пристально в это лицо.

— О... о-о-о-о... т-ты...

Кончик пальца, которым я указывал, дрожал. Да что палец — всё моё тело колотила крупная дрожь.

— Т-т-т-т-т... Тацу...

Из вибрирующих голосовых связок я выдавливал дрожащий звук.

— Тацу, тацу, тацу-тацу... тацу-тацу-тацу... Т-Тацукити?

— Ага. Так и есть.

Принцесса Сихори — нет, Хаяма Тацукити, — отведя от меня взгляд, произнёс это.

Я застыл. От непомерного душевного шока все мои мозговые клетки, казалось, сейчас разом покончат с собой.

Тацукити снова водрузил парик на голову и продолжил:

— Н-ну, удивляться естественно. Н-но... это и есть моя вторая сущность.

— П-п-почему... В-в-ведь кожа... белее, чем обычно...

— Это я выровнял тон тональным кремом.

— А-а? Р-ресницы... длинные... и глаза... как-то...

— Нанес тушь с волокнами, чтобы ресницы казались длиннее. Глаза подвёл жидкой подводкой и наложил тени.

— Б-б-брови... они же у тебя... появились...

— Я их нарисовал карандашом для бровей. Вообще-то я их сбривал как раз для того, чтобы рисовать. У меня от природы довольно густые брови, и для женского образа это мешало. А «чтобы выглядеть как хулиган» — это была просто отговорка...

Я только рот разевал.

— Мы же как-то столкнулись в универмаге, в центре? Тогда я с перепугу сказал, что это подарок на День матери, но на самом деле я пошёл покупать косметику для себя. И тут встретил тебя — жутко перепугался.

— А?.. Н-но там же была подарочная упаковка...

— Это продавщица спросила: «Это кому-то в подарок?». Не мог же я сказать, что для себя, вот и кивнул неопределённо. А она: «Тогда давайте завернём в подарочную упаковку?» Я подумал, что отказываться — странно...

Вот оно что. Поэтому тогда Тацукити был такой странный.

— Н-н-но почему... переодевания в женщину?..

— Моя первая любовь в третьем классе — я говорил тебе, это была старшая девушка из соседей, она хотела стать самостоятельным визажистом... Помнишь?

Тацукити, не глядя на меня, произнёс это. Я кивнул.

— Эта девушка сказала, что у меня лицо милое, как у девочки, и каждый раз, когда я приходил к ней в гости, она надевала на меня парик с длинными волосами и делала макияж. И ещё покупала юбки и девичью одежду и наряжала меня.

— П-первая любовь... тебя?..

— Ага. И когда я полностью превращался в девочку, она радовалась: «какой милый, какой милый». И мне тоже было приятно, что она радуется, и постепенно мне самому стало нравиться переодеваться.

— Но... однажды она уехала к себе домой и исчезла из моей жизни.

С взглядом, устремлённым куда-то вдаль, Тацукити ронял слова.

— Мне было ужасно грустно... так грустно... и я подумал: если я буду в образе милой девочки, может быть, она ещё придёт ко мне... Это было по-детски глупо, но тогда я всерьёз так думал и, даже когда она пропала, продолжал один переодеваться. И вот, пока я долго этим занимался... как-то незаметно... это переодевание стало для меня отрадой.

В глазах Тацукити был страх.

— Я чувствую, что мне нравится переодеваться. Но я понимаю, что это хобби — не очень нормальное. Поэтому никому не мог рассказать. Но я считал тебя лучшим другом и думал, что, пока я скрываю этот секрет, я не могу быть тебе настоящим другом. К тому же я знаю о твоей М-конституции. Это было нечестно, и мне было от этого муторно... всё время.

— Но самому, из своих уст, я никак не мог сказать. Но сказать хотелось. Разрываясь между двумя чувствами, я даже выдумывал такое: специально переодевался в женщину и проходил мимо магазина в твою смену. Ты, может, и не замечал...

Да нет, замечал. Что красавица всё время проходит перед магазином. Но чтобы это был Тацукити... мне и в страшном сне не могло присниться.

— Я и сам толком не понимаю, зачем это делал... Наверное, где-то в душе надеялся, что ты увидишь меня в женском образе и заметишь. Боялся быть раскрытым, но в то же время хотел раскрыться и почувствовать облегчение... В последнее время я был жутко неуравновешен...

— Вот оно что... — пробормотал я, глядя сверху на маленькую фигуру Тацукити. Комплекцией он был как обычная девушка. Поэтому, когда переодевался, это не вызывало отторжения... Но даже так...

— И вот тогда-то я и услышал о Втором волонтёрском кружке.

Тацукити тихо заговорил.

— В Сакурамори есть кружок «Второй волонтёрский», и там исполняют желания учеников, консультируют и выслушивают исповеди. Узнав это, я очень колебался, но решил пойти к ним.

— А? Т-ты тоже во Второй волонтёрский?

— Ага. За день до того, как ты пошёл просить вылечить твою М-конституцию.

Тацукити тоже туда ходил...

— Я признался сэмпай в своём увлечении переодеванием и рассказал, что мучаюсь, потому что не могу признаться в этом своему лучшему другу — парню по имени Садо Таро. Признаваться в переодевании было жутко стыдно... но Исуруги-сэмпай выглядела такой доброй и, казалось, от всего сердца переживала за меня, так что я решился и всё рассказал. А потом...

Тацукити скривил какую-то сухую усмешку.

— Эта сэмпай вдруг резко переменилась... и стала с хохотом тыкать в меня пальцем, крича: «Извращенец! Вот это извращенец!» Ха-ха-ха...

— А, вот как... — меня ведь тоже сперва обмануло это притворство, ага.

— И потом... Во Втором волонтёрском же была Юно? Ты и перед Юно раскрыл своё увлечение?

— Нет. В тот день, когда я приходил, Юно не было в школе, и в кружке её тоже не было. Если бы там была Юно из моего же класса, я бы, наверное, не смог признаться.

А вот при мне Юно была. Но Юно и так уже знала о моей М-конституции, так что признаваться мне было не так трудно. Неловко было, но неловко.

— А потом, отсмеявшись, сэмпай сказала: «Я войду в контакт с парнем по имени Садо Таро, расспрошу о твоём переодевании и выясню, что он за человек. Я разберусь, способен ли Садо Таро принять твоё увлечение или нет, и доложу тебе...»

Вот оно что. Так вот почему сэмпай знала моё имя заранее.

— Мне было немного... нет, ОЧЕНЬ тревожно, но я решил довериться сэмпай.

— П-почему? Она же насмеялась над твоим переодеванием! Почему ты решил ей довериться?

— Да, так и было... Но понимаешь, когда она сказала, что исполнит моё желание, лицо у неё — вот это лицо — было таким сильным, надёжным и серьёзным... Поэтому я и подумал: может, довериться...

И, стало быть, Тацукити, который хоть немного поверил в Исуруги-сэмпай, рассказал о кружке и мне.

— Но на следующий день я услышал от сэмпая из кулинарного дурные слухи об Исуруги-сэмпай, и подумал: может, я совершил чудовищную ошибку.

— Когда ты мне позвонил, я тоже так подумал...

— Но... только что мне на мобильный позвонила Исуруги-сэмпай. И сказала, что закончила расследование насчёт Садо Таро.

Тацукити поднял голову и прямо посмотрел на меня.

— Она так сказала: «Садо Таро — извращённая свинота».

— «Этот тип — безнадёжный мазо-уродец, ультимативное извращённое существо, и когда он, задыхаясь, корчится в М-экстазе, на это до того мерзко и безумно смотреть, что это, без сомнения, худшее творение божества, так что пусть поскорее сдохнет».

— Н-ну и жестокие вещи она говорит...

— «Этот тип, конечно, худший в истории извращуга. Но он не из тех, кто станет тебя презирать только за то, что тебе нравится переодеваться в женщину».

— А?..

— «Садо Таро сказал так. В средней школе, когда его М-конституция раскрылась перед одноклассниками и его затравили, только лучший друг остался с ним. Он от всего сердца благодарен за это. Поэтому, что бы ни открыл ему этот лучший друг, он хочет принять это. — Так что, Хаяма Тацукити, твои страхи — пустая тревога».

— У-услышав это, я решился. Признаться Таро в моём секрете. П-потому что я хочу быть с Таро настоящим другом. И ещё Исуруги-сэмпай сказала, что Таро сегодня срочно вышел на смену, так что это удобно, и я пришёл к магазину... Н-но...

Тело Тацукити мелко дрожало.

— Когда дошло до дела... мне стало страшно... и я невольно убежал. Но ты догнал меня, схватил... И я понял: я должен сказать. Как будто само провидение говорило мне: «Признайся в своём секрете»...

— Вот оно что... так вот почему...

Когда он заехал мне локтем, моя М-конституция не пробудилась. Потому что наслаждение я испытываю только от женщин, не родственниц. Моё подсознание распознало, что принцесса Сихори — не женщина.

— Ах, так... значит, то «дело»...

Теперь я наконец понял. Что это было за «дело», о котором говорила Исуруги-сэмпай. Тот неестественный разговор-консультация в кружке — это оно и было.

— Хе-хе... хе-хе-хе...

Сам собой вырвался смешок. Какой же это был топорный способ навести меня! А я так ловко на него попался — вот дурак.

— Т-Таро? Ч-что такое? — Тацукити забеспокоился.

Ну и ну. И он тоже. Ну что за канитель. И главное — «увлечение переодеванием»...

— Что значит «увлечение переодеванием»? Ты что, извращенец?

На мои слова Тацукити сделал обиженное лицо.

— Но знаешь... — я ухмыльнулся. — Это куда лучше, чем быть М-извращенцем.

— А?..

— Ты правда дурак. Думаешь, я отшатнусь из-за какого-то переодевания? Да если б я от такого шарахался, то я, рождённый в семье с потомственной М-кровью, вообще бы не выжил. Вот дубина. Надо было сразу всё рассказать.

Услышав это, Тацукити... разрыдался. Я впервые видел, как он плачет, и слегка растерялся.

— Т-Таро... Таро-о...

— Э-эй, не плачь. Из-за такого — не плачь.

— Д-да ведь... — всхлипывая, Тацукити рыдал, а я хлопнул его по голове. — Ну правда, всего-то переодевание... переодевание... всего-то...

И в этот миг... я наконец осознал. С запозданием понял.

Девушка, в которую я влюбился. Красавица первой любви.

Это... получается... Тацукити?

Моя первая любовь... это был переодетый парень?

— Ха-УА-А! — я схватился за грудь обеими руками и отшатнулся. — Гх, гхо-о! Н-не может быть! Такая потерянная любовь!!!

П-первая девушка, в которую я влюбился по-настоящему... и такое...

— Э-эй, Таро! Ч-что такое?!

— Н-ничего... у-у-у...

Я присел на корточки и отчаянно терпел сердечную боль. Прощай... моя первая любовь...

Было за десять вечера. Закончив смену, я плёлся по ночной улице к дому. К счастью, начальник не заметил, что я посреди работы бросил всё и погнался за Тацукити. Если бы узнал — мог бы и уволить, так что пронесло.

Но...

— У, у-у... — Чёрт. Ещё немного — и сам расплачусь.

— М?

Перед воротами моего дома кто-то стоял.

Это была... Исуруги-сэмпай.

— Исуруги-сэмпай? Почему вы здесь...

Я подошёл. Сэмпай с недовольным лицом сказала:

— Поздно. Я ждала целых десять минут. Как ты смеешь заставлять меня, Мио-сама, ждать больше двух минут? А ещё конченый извращенец.

Мне-то что за дело. Мы и не договаривались.

На ней был красный спортивный костюм — и верх, и низ. И на груди была надпись какой-то средней школы.

— Сэмпай... этот костюм...

— М? Это из моей средней школы. Ещё носится, так что я дома хожу. А что? Ты, при всём своём ничтожестве, собираешься критиковать мой стиль?

— Н-нет... Но почему вы здесь, сэмпай?..

— Хм! — она упёрла руки в бока и отвернулась. — Ну, и как всё прошло?

— А?

Не понимаю, о чём она.

— О чём «прошло»?

— О Хаяме Тацукити. Он ведь признался тебе в своём секрете? Вот мне и стало немного интересно, что стало с вашими отношениями.

Она произнесла это, чуть надув губы.

— «Стало» — да ничего особенного, — ответил я.

— Конечно, когда я услышал, то страшно удивился, но не почувствовал отвращения из-за того, что у Тацукити такое увлечение, и наши отношения не изменятся. Он и раньше, и теперь, и впредь — мой лучший друг.

Шок от необычной потери любви ещё не прошёл, но это другое.

— Хм, вот как... — пробормотала сэмпай, и её лицо как будто смягчилось с облегчением. Ах да, это ведь Исуруги-сэмпай посоветовала Тацукити признаться, когда тот пришёл к ней. Поэтому она и волновалась о результате и специально ждала меня...

Вот уж неожиданная сторона. Оказывается, она так серьёзно думала о Тацукити.

— Тацукити, уходя, так и сказал.

Глядя на это спокойное лицо Исуруги-сэмпай, я невольно произнёс:

— Что он смог признаться в своём увлечении — это благодаря вам, Исуруги-сэмпай. Что он очень рад, что обратился к вам в кружок. Он был вам очень благодарен. И смеялся при этом так светло.

— Сэмпай?

Исуруги-сэмпай, прикрыв рот правой рукой, отвернулась от меня. Мочки ушей у неё стали совершенно пунцовыми. И...

— Блин. Вот сейчас... мне жутко приятно, — словно невольно, слетели с её губ слова. Тут же, опомнившись, сэмпай покраснела ещё больше и, глядя на меня, застывшего с открытым ртом, пробормотала:

— Н-не смотри, дурак.

В её тоне не было обычного напора.

Глядя на это выражение, я подумал. Эта сэмпай, может, и правда вечно перегибает палку, садистка и ужасный человек, но желание исполнять желания учеников у неё, кажется, не ложь... И сам того не желая, я поймал себя на этой мысли.

И ещё — тоже невольно — я сейчас впервые подумал о краснеющей Исуруги-сэмпай не «красивая», а... «милая»...

— Чё ты лыбишься, мерзость. А? Может, сидишь тут в фантазиях, как я тебя хлестаю плетью, и наслаждаешься? Фу, ультра-мерзость, блевать тянет.

Беру свои слова обратно.

— А, кстати! — Исуруги-сэмпай посмотрела на меня. — Мне надо было тебе кое-что сказать.

— А? Что?

— С сегодняшнего дня ты становишься членом Второго волонтёрского кружка. Так что после уроков каждый день являйся в кружок.

— А?

Что эта женщина сейчас будничным тоном изрекла?

— П-п-погодите!!

— Что? Хочешь сказать слова благодарности? Давай, говори.

— Нет! С какой стати я должен вступать во Второй волонтёрский кружок?!

С какой стати я должен идти в кружок, где заправляет такая сэмпай...

Исуруги-сэмпай в красном спортивном костюме скрестила руки:

— Ты же сказал мне: «Вылечи мою М-конституцию». Я очень старалась, но из-за того, что ты оказался слишком большим извращенцем, я не смогла исполнить это желание... Однако я, перфекционистка, не могу смириться с таким финалом! Поэтому я решила принять тебя во Второй волонтёрский кружок!

Логика совершенно недоступная.

— Почему, чтобы вылечить мою М-конституцию, я должен вступать во Второй волонтёрский кружок?! Оставьте меня уже в покое!

— Я богиня и хочу исполнить твоё идиотское желание. Но сейчас я не знаю, как исправить твою ультра-извращённую конституцию.

— Тогда просто оставьте...

— Поэтому! Я принимаю тебя в кружок, и я, и ты, и все члены кружка будем думать вместе, сотрудничать и искать способ вылечить твою М-конституцию. По расчётам моего гениального ума, это наилучший выход.

У меня отвисла челюсть.

— Рад, что будешь в одном кружке со мной? Всё-таки хочешь меня поблагодарить? Давай, говори.

— ДА ВЫ ИДИОТКА!!! — я невольно заорал. — Ни за что! Обратитесь к кому-нибудь другому!

— А-а?! — сэмпай вперила в меня сверкающий, как лезвие, взгляд. — Ты, мировой класс извращённого фантазисты, говоришь, что отвергнешь моё предложение?!

— У...

— Сядь в сэйдза.

— А?

— Сядь здесь в сэйдза, говорю!

— У, у-у... — я сел в сэйдза на месте. Не мог противиться горестной природе М-мужчины.

— Я скажу ещё раз. — Исуруги-сэмпай, с красивым лицом, надменно скрестив руки, высокомерно вздёрнула тонкий подбородок и произнесла: — Мне и самой тошно, но я принимаю тебя во Второй волонтёрский кружок. Не пойми превратно: это не просьба, а приказ.

— Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а...

С презрительной ухмылкой, будто глядя сверху вниз на жалкую свинью:

— Дерьмовое извращённое отребье вроде тебя не смеет перечить приказам госпожи Мио и на сотню миллиардов лет. Уж теперь-то даже такой идиот, как ты, должен понять? Ну, и какие слова должны прозвучать дальше? Давай, говори скорее, свинота.

— Ха-а-ха-а, ха-а-ха-а, ха-а-ха-а... ДА-А-А-А-А-А-А-А!!!

Терпение лопнуло окончательно.

— М-Мио-сама-а-а!!! П-прошу!!! Прошу вас, включите это жалкое, презренное существо в бездушную машину вашего Второго волонтёрского кружка! Скуйте меня цепями наслаждения, что пребудут вовеки, — нет, свяжите меня! — одарите сего жалкого раба величайшим исцелением-м-м-м-м-м-м-м!!!

Всё так же сидя в сэйдза на земле, я весь содрогался мелкой дрожью, воздев руки к небу, и, с разрушительной улыбкой на лице, испускал вопль, пронзающий ночное небо.

— М-Мио-сама... моя королева-а... у-хе... у-хе-хе-хе-хе...

Глядя снизу вверх на Исуруги-сэмпай, с лица которой окончательно сползло всякое выражение, я думал.

Ах... какое же я извращённое существо...