Тяжелая правда
Голос Кая в наушнике превратился в визг:
— Выходи! Они на пороге! Рен!
Последний крик, словно удар током, вырвал Рена из ступора. Он инстинктивно швырнул накопитель с данными в глубину рюкзака, его пальцы скользнули по экрану, стирая историю запросов. Свет в зале «Омега» дрогнул и стал нарастать — системы возвращались к жизни.
Шаги за массивной дверью - это был грохот — тяжёлых ботинок по металлическому полу, перекрываемый резкими командами. Магнитные замки на двери, ещё не восстановившие полную силу, жалобно запищали, пытаясь снова заблокироваться.
Рен рванул назад, к кабельной шахте. Его тело работало на чистом адреналине, память мышц повторяла маршрут в обратном порядке. Он вскарабкался по жгутам проводов, обжигая ладони до крови, вылетел в вентиляционный тоннель как пуля, даже не потянув за собой люк.
В тот самый момент, когда он исчез в темноте шахты, дверь в архив с грохотом отъехала. В проёме, заливаемом теперь ярким белым светом, возникли силуэты в полной боевой экипировке внутренней охраны. Их датчики сканировали пустой зал. На полу, у терминала, лежал только один предмет: его наушник
—-
Он вынырнул на поверхность, далеко от штаб-квартиры. Было около четырёх утра, самое мёртвое время. Воздух был холодным. Рен шёл, не разбирая дороги, его ноги подкашивались. В ушах стоял звон — то ли от напряжения, то ли от непрекращающегося вопля Кая, который теперь звучал только в его голове.
Он свернул в тёмный, узкий переулок между двумя безликими складами, сполз по стене на грязный асфальт и сел, обхватив голову руками.
И тогда это накрыло его.
Паника. Волна образов, эмоций, звуков, обрушившихся из только что открытой бездны. Лицо отца. Медицинские схемы с его именем. Детская фотография с пустыми глазами. «…стратегическая угроза…»
Его дыхание перехватило. Лёгкие горели, не могли вдохнуть. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Мир вокруг поплыл, краски смешались в грязное, вращающееся пятно. Звуки города — далёкий гул мусоровоза, скрич шин — доносились будто из-под толстого слоя воды.
И тогда он увидел.
Белый потолок лаборатории. Услышал не уличный гул, а ровное, навязчивое жужжание аппаратуры. И почувствовал на щеке не холод ночного воздуха, а прикосновение.
Тёплое, нежное, родительское.
Перед ним, коленопреклонённый в грязи переулка, возник полупрозрачный силуэт. Прямо здесь. Его лицо было измождённым, но полным бесконечной грусти и любви. На нём был тот самый белый халат, смутно мелькавший в обрывках памяти от Тоски. Он молча смотрел на сына и протягивал к нему руку — не чтобы забрать, а чтобы утешить. Чтобы прикоснуться в последний раз.
— Па… — попытался выдохнуть Рен, но из горла вырвался только хрип.
Призрак отца встрепенулся, его взгляд стал тревожным. Он что-то сказал, но Рен не слышал слов — только видел движение губ.
И тогда силуэт дрогнул и начал рассыпаться, как дым на ветру. Рен, в отчаянии, инстинктивно потянулся к нему, пытаясь ухватиться за исчезающую руку.
Но схватил только пустоту.
Боль, тоска и вселенское одиночество, смешавшись в один клублящийся удар, обрушились на него с такой силой, что сознание не выдержало. Тёмное пятно на краю зрения стремительно расширилось, поглощая галлюцинацию, складские стены, ночное небо.
Его рука, всё ещё протянутая вперёд, бессильно упала. Тело обмякло и безжизненно сползло на бок на холодный, грязный асфальт. Последним, что он ощутил, прежде чем тьма накрыла его с головой, была влажная гравийная пыль на щеке и далёкий, равнодушный звук сирены где-то на другом конце спящего города.
В переулке воцарилась тишина. Тело Рена лежало неподвижно, беззащитное на холодном полу ночи, в то время как в его разуме, теперь лишённом защиты, бушевал ураган только что обретённой и уже непосильной правды.