Возмездие

Я сидел в абсолютно пустом классе и листал статью, прочтённую в недалеком прошлом. Её заголовок гласил: «Стэнфордский тюремный эксперимент».

Я прокручивал карандаш в руке, вспоминая детали этого эксперимента.

Эксперимент был проведён в 1971 году в Стэнфордском университете американским психологом Филиппом Зимбардо и представлял собой психологическое исследование реакции человека на ограничение свободы, условия тюремной жизни и влияние навязанной социально-поведенческой модели.

Группу, состоявшую из двадцати четырёх молодых мужчин, поделили случайным образом на «заключённых» и «охранников».

Условная тюрьма была устроена на базе кафедры психологии и находилась в подвале. Лаборант-старшекурсник оказался назначен надзирателем, а сам Зимбардо — управляющим.

Зимбардо создал для участников ряд специфических условий, которые должны были способствовать дезориентации, потере чувства реальности и своей самоидентификации.

Охранники получили деревянные дубинки и униформу военного образца: и то и другое они сами выбрали в магазине. Кроме того, им выдали зеркальные солнцезащитные очки, за которыми не было видно глаз. В отличие от заключённых, они должны были работать по сменам и возвращаться домой в выходные, хотя впоследствии многие участвовали в неоплаченных сверхурочных дежурствах.

Заключённые должны были одеваться только в намеренно плохо подобранные миткалевые халаты, без нижнего белья, и резиновые шлёпанцы; от них требовали надевать на голову туго сидевшие колготки, чтобы изобразить бритые головы новобранцев, проходящих начальную военную подготовку. Вдобавок каждый из них носил на лодыжке небольшую цепочку — как постоянное напоминание о своём статусе заключённого. Их называли только по номерам, и эти номера были пришиты к униформе.

Зимбардо утверждал, что такая одежда заставит их принять «непривычную осанку тела» и они будут испытывать дискомфорт, что будет способствовать их дезориентации.

За день до эксперимента с охранниками провели краткий инструктаж, заключавшийся в запрете на любое физическое насилие. Им вменили в обязанность совершать в произвольном режиме обход тюрьмы.

Участников, выбранных на роли заключённых, обязали ждать дома «призыва» для участия в эксперименте. Безо всякого предупреждения их «обвинили» в вооружённом ограблении, и они были арестованы полицейским департаментом Пало Альто, который участвовал в эксперименте на этом этапе.

Заключённые прошли полную процедуру полицейского осмотра, включая снятие отпечатков пальцев, фотографирование и зачитывание прав. Привезя в условную тюрьму, их осмотрели, приказав раздеться догола, «очистили от вшей» и присвоили номера.

Именно так начинался этот эксперимент.

После сравнительно спокойного первого дня на второй день вспыхнул бунт. Охранники добровольно вышли на сверхурочную работу и без вмешательства исследователей стали подавлять мятеж, используя против заключённых огнетушители. После этого инцидента охранники пытались разделять заключённых и стравливать их друг с другом, выбрав «хороший» и «плохой» корпусы, и заставляли заключённых думать, что в их рядах есть «информаторы». Эти меры возымели значительный эффект, и в дальнейшем возмущений крупного масштаба не было. Согласно консультантам Зимбардо, эта тактика была подобна используемой в настоящих американских тюрьмах.

Подсчёты заключённых, которые изначально были задуманы для того, чтобы помочь им привыкнуть к идентификационным номерам, превратились в часовые испытания, в ходе которых охранники изводили заключённых и подвергали физическим наказаниям, в частности заставляли подолгу совершать физические упражнения.

Тюрьма быстро стала грязной и мрачной. Право помыться стало привилегией, в которой могли отказать, что часто и делали. Некоторых заключённых заставляли чистить туалеты голыми руками. Из «плохой» камеры убрали матрасы, и заключённым приходилось спать на голом полу. Кроме того, в наказание часто отказывали в еде.

Сам Зимбардо говорит о своей растущей погружённости в эксперимент, которым он руководил и в котором активно участвовал. На четвёртый день, услышав о заговоре с целью побега, он и охранники попытались целиком перенести эксперимент в настоящий неиспользуемый тюремный корпус местной полиции, как в более «надёжный». Полицейский департамент ему отказал, ссылаясь на соображения безопасности, и, как говорит Зимбардо, он был зол и раздосадован, из-за отсутствия сотрудничества между его и полицейской системой исполнения наказаний.

В ходе эксперимента несколько охранников начали превращаться в садистов — особенно ночью, когда им казалось, что видеокамеры выключены. Экспериментаторы утверждали, что примерно каждый третий охранник проявляет настоящие садистские наклонности. Многие охранники расстроились, когда эксперимент был прерван раньше времени.

Впоследствии заключённым предложили «под честное слово» выйти из тюрьмы, если они откажутся от оплаты; большинство приняло это предложение. Зимбардо использовал этот факт, чтобы показать, насколько сильно участники вжились в роль. Но заключённым потом отказали, и никто не покинул эксперимент.

У одного из участников развилась психосоматическая сыпь по всему телу, когда он узнал, что его прошение о выходе под честное слово было отвергнуто. Спутанное мышление и слёзы стали обычным делом для заключённых. Двое из них испытали такой сильный шок, что их вывели из эксперимента и заменили.

Один из заключённых, прибывших на замену, пришёл в ужас от обращения охранников и объявил голодовку. Его на три часа заперли в тесном чулане для одиночного заключения. В это время охранники заставляли его держать в руках сосиски, которые он отказывался есть. Другие заключённые видели в нём хулигана. Чтобы сыграть на этих чувствах, охранники предложили другим заключённым выбор: или они откажутся от одеял, или их новый товарищ проведёт в одиночном заключении всю ночь. Заключённые предпочли спать под одеялами.

Зимбардо решил прекратить эксперимент раньше времени, когда Кристина Маслак, аспирантка и одновременно его невеста, не знакомая прежде с экспериментом, выразила протест против устрашающих условий тюрьмы, после того как она пришла туда провести беседы. Зимбардо упоминает, что из всех пятидесяти свидетелей эксперимента только она поставила вопрос о его этичности. Хотя эксперимент рассчитывали на две недели, через шесть дней он был прекращён.

Результаты эксперимента были использованы для того, чтобы продемонстрировать восприимчивость и покорность людей, когда присутствует оправдывающая их поступки идеология, поддержанная обществом и государством. Также их использовали в качестве иллюстрации к теории когнитивного диссонанса и влияния власти авторитетов.

В психологии результаты эксперимента используются для демонстрации ситуативных факторов поведения человека в противовес личностным. Другими словами, ситуация влияет на поведение человека больше, нежели внутренние особенности личности. Этим эксперимент похож на известный эксперимент Милгрэма, в котором обычные люди подчинялись приказу вопреки своим собственным желаниям и таким образом становились сообщниками экспериментатора.

И пускай «Стэнфордский тюремный эксперимент» был опровергнут, некоторая доля истины в нём всё же имеется.

— Власть авторитетов… так?

Я написал в тетради обрывки собственных мыслей и следом их перечеркнул.

Яширо Нагами и Матобо Кен.

Макино многое мне о них рассказал.

— Это всё, что ты хотел сказать?

— А-эм… нет. Мне есть, что довить, но… Ты, верно, не поверишь моим словам.

Я взглядом подталкивал его говорить.

— В общем, я услышал это из уст одного старшеклассника… Он сказал, что раньше Яширо и Матобо часто ругались с членами учсовета и плохо отзывались о школьной системе. Они хотели всё изменить. Это произошло на первом году обучения.

Учитывая их резкий характер, такое не трудно представить.

— Тогда же и появилась он — «тёмная лошадка» как они его назвали — и разрешил этот конфликт. Этим выскочкой был подающий большие надежды ученик, который сейчас прекрасно всем известен в школе и слава которого идёт впереди него самого… Заместитель президента, Минамори Чикидо.

Мне нередко приходилось слышать это имя.

— И каким же образом он решил этот вопрос?

— Как бы это сказать… — Макино замялся. — Здесь потребуется небольшое лирическое отступление.

Я кивнул.

— Учти, следующая информация взята со слов одноклассника Яширо, поэтому только тебе решать, верить его словам или нет, — Макино пожал плечами и продолжил: — Он сказал, что раньше Яширо был другим человеком: преуспевал в учёбе, занимался спортом. Способный ученик, трудяга, незаменимый староста. В своём классе он пользовался большой популярностью. К нему прислушивались, его уважали. Преподаватели ценили его за трудолюбие и любознательность. Кроме того, он... входил в двадцатку лучших учеников первого года. Такеши, ты можешь себе такое представить?

Признаться честно, верится с трудом. Впрочем, это не сложно проверить, если раньше он носил синюю ленту с золотым креплением отличия.

— Матобо был его лучшим другом, — продолжает он. — Говорят: они подружились вскоре после вступления и решили вступить в один клуб. На тот момент Матобо был талантливым, процветающим баскетболистом, имеющим все шансы победить на национальных, но… вскоре он получил травму.

Теперь, когда Макино рассказал об этом, меня интересовала только развязка этой фантастической истории.

— Травма Матобо — тоже результат действий этого человека, — Макино тяжело вздохнул. — Насколько я понял, Минамори «внедрился» в их компанию, после чего каким-то образом рассорил и переманил на свою сторону их друзей. В таком духе, они растеряли весь свой авторитет… Звучит, как сюжет фильма про дворцовые перевороты, согласись?

Я никак не прокомментировал его слова.

— Кхм... В общем, как оказалось, это было только началом. Минамори изолировал их от окружающих и подверг жестокой травле. Их преследовали, потешались, мешали заниматься клубной деятельностью. Они боялись показаться в школе, а потому частенько брали больничные. В результате их успеваемость заметно снизилась…

Такой исход несложно представить. Нет ничего сложного в том, чтобы запугивать слабовольных учеников, натравливая их на других. Во всяком случае, люди — стадо. Стадо, подверженное власти авторитетов. Мы боимся общества и в страхе перед обществом готовы пойти на многое.

Чтобы не стать целью издевательств, нам приходится мириться с жестокостью.

Вполне возможно, что Яширо и Матобо имели множество друзей, однако все они разбежались, когда появился риск стать следующей жертвой издевательств.

Впрочем, такое решение вполне разумно, ведь…

Нередко случается так, что, спасая утопающего, ты тонешь вместе с ним.

Пойти на такое готов не каждый.

Здесь-то и проходит черта, отличающая настоящего друга от пустослова.

— Когда Яширо и Матобо это надоело, они попытались решить всё насилием, но это оказалось большой ошибкой… — Макино замолчал на мгновение, словно бы подбирая слова, после чего продолжил:  — Матобо сломали ногу. Он не смог поучаствовать на национальных, и его отстранили от занятий… Яширо же отделался переломом пальцев, и тоже был отстранен от занятий. Учсовет выставил всё так, что главными зачинщиками оказались именно они, а Минамори и его люди просто защищались.

Учитывая его обширные связи, Минамори было не трудно добиться такого результата.

— Пока их не было, школа жила своей жизнью, и вскоре среди учеников поползли слухи… Недобрые слухи. Их всячески поливали грязью, — Макино поднял на меня глаза. — Когда они вернулись… Очиститься от этого потока лжи было просто невозможно. Их одноклассники до сих пор боятся с ними связываться…

Из этого рассказа следует, что Минамори сделал всё, чтобы разрушить их репутацию и не оставить шанса на восстановление. Неудивительно, что все его опасаются.

Страх людей стать следующей целью — это тот страх, который я могу понять, но не готов простить. Живя в этом постоянном страхе и взирая на травлю с равнодушием, люди со временем становятся всё больше нравственно уродливыми; их сердца черствеют.

Правильно говорят: не бойтесь друзей своих, ибо самое большее, что они могут — это предать вас; не бойтесь врагов своих, ибо самое большее, что они могут — это убить вас; бойтесь равнодушных, ибо с их молчаливого согласия совершаются предательства и убийства.

Я не относил себя к таким людям.

Пускай я и носил маску равнодушия, сердце моё… всё ещё отзывалось на цветы, улыбки, боль и слёзы, что только лишний раз доказывало: мою душу не парализовало равнодушие.

— Это всё, что мне известно.

— Спасибо, Маки… Это многое прояснило. 

Не спорю, я не детектив, но даже мне удалось выяснить, что ранее Яширо и Матобо воспротивились представителям учсовета и были с треском раздавлены. Раздавлены человеком, что ныне является претендентом на пост президента учсовета, а также наследником крупной политической семьи. Причём их раздавили столь безжалостно, что отпала всякая возможность на реабилитацию.

Травля этих людей стала торжественным дебютом этого человека, заставившего всех учащихся держать с ним ухо востро. Теперь именно он здесь имеет наибольший вес. Именно он здесь — главный, а также он — авторитет, обладающий подавляющей силой в этой тюрьме.

Минамори Чикидо.

Парень, который сначала сломал, а затем и изолировал выскочек в лице Матобо и Яширо.

Честно сказать, даже меня этот парень пугает до дрожи — именно поэтому я изначально озаботился тем, чтобы Катагири не выдала меня ему с потрохами. Я более чем уверен, что он уже ищет мои следы в этой школе, а может, даже наступил на пятки. Хорошо, что я попросил директора не раскрывать мою личность. В противном случае моя школьная жизнь превратится в ад.

Впрочем, сейчас речь не обо мне, и не о Минамори Чикидо…

Только Яширо и Матобо волновали меня на текущий момент. Я прокручивал в голове все те унижения и издевательства, которые мне пришлось пережить за эти две недели, закончившиеся также быстро, как кусочек мыла.

Два человека, хотевшие изменить систему.

Однако что мы наблюдаем теперь?

Это один из тех случаев, когда говорят: «за что боролись, на то и напоролись»?

Правильно говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Люди, что боролись с подавляющей властью, теперь сами используют элементы власти, чтобы подавить окружающих.

— Вот ирония. Кому скажешь — не поверят.

Однако, несмотря на любовь к иронии, меня эта история нисколечко не веселила.

— Эх…

Я вздохнул с такой тяжестью, от чего можно было подумать, что мне грозит смерть от переутомления.

Причина, по которой я упомянул «Стэнфордский тюремный эксперимент», а также затронул прошлое Яширо и Матобо, как ни странно, была проста.

Я задавался вопросом: что если они оправдывают насилие властью, подавляющего их авторитета? Что если они, как нацистские солдаты периода второй мировой, рассчитывают, что их гнусные поступки лягут на плечи «вышестоящего командования»? Может ли быть так, что они обеляют себя тем, что... не могут ничего изменить?

Лишь оправдывают травлю бессилием и отыгрываются на тех, кто слабее них. Ничтожные трусы, что не смерились с поражением, но отчаянно боятся снова вступить в бой. Так и получается, что они со временем превращаются в ничто.

В сгусток негативных, саморазрушительных эмоций, бесполезный мусор.

И такие люди в моём понимании ничего не стоили, даже не заслуживали сострадания.

Ведь отказ от собственных моральных ценностей — означает, смерть души.

Минамори Чикидо — экспериментатор или, по сути своей, авторитет. Яширо и Матобо — охранники экспериментатора или, говоря другими словами, подчинённые авторитета. И наконец, такие, как мы с Макино, — заключённые или, если не завуалировать, прямые жертвы жестокого эксперимента. Школа в этих условиях — тюрьма, закоулки и крыша — беспросветный чулан и комната одиночного заключения, а обеденный перерыв — это ночь, когда охранники становятся особенно жестокими.

Ведь ночью — видеокамеры отключены.

Все мы, хочется нам того или нет, играем те или иные роли, — и эти роли определяют нас, как людей.

И лишь от нас зависит, какая это будет роль.

Только и всего.

***

Спустя примерно полчаса, в школьной раздевалке показались две до боли знакомые физиономии. Два юноши — повыше и пониже — спорили между собой. Слащавый и всклокоченный, красавица и чудовище, умник и тупица — со стороны могло показаться, что они совершенно друг другу не подходят, и тем не менее, из них вышел неплохой дуэт.

Пока они раздражённо копались в своих ящиках, я медленно вышел из тени.

— Чёрт, куда подевалась моя сменка?

— Какого хера? Моей тоже нет!..

Наконец, они заметили меня и нахмурились. Несмотря на то, что занятия давно закончились, я по-прежнему находился в школе. Неудивительно, что это их насторожило.

— Что тебе нужно? — спрашивает Яширо.

Медленно выводя руку из-за спины, я доброжелательно ответил:

— Расслабься. Я пришёл попрощаться.

Однако доброжелательность была недолгой. Я снова криво ухмыльнулся, как в тот самый раз, когда они искали в этом месте поддержки, после чего швырнул им под ноги туфли и с усмешкой сказал:

— Скатертью дорожка.

Его глаза задрожали от ярости и злобы.

В это короткое мгновение, когда почва уходит из под ног, люди лучше всего понимают, кому они перешли дорогу и где оступились.

Уверен, он будет сожалеть о своём поступке. Сожалеть, как вшивый пёс, который нагадил в тапки хозяина, или как кот, который опрокинул немецкую вазу. Я это предвещаю.

— Не поминайте лихом, вымогатели.

Терпеть все эти издевательства и унижения, чтобы в конце сказать три фразы… Разве это соразмерно?

И тем не менее, я говорил с присущими мне злорадством и удовлетворенностью, отдавая честь тому, насколько сильно они меня разозлили.

Я было хотел пройти мимо, но Яширо преградил мне путь.

— Что такое? Руки чешутся?

Юноша схватил меня за воротник и посмотрел в глаза, однако вслед за тем почему-то отпустил. После чего поправил мой галстук, пиджак и, вцепившись в запястье, вложил что-то в ладонь.

Мы некоторое время смотрели друг другу в глаза, после чего он развернулся и ушёл, так ничего не сказав. Однако этого и не требовалось, ведь за него прекрасно ответили его спокойные глаза. «Я в курсе» — говорили они, и это было лучшим ответом.

Затем он взглянул на друга и сказал:

— Пошли.

— А-э… ага, — недоумевая, Матобо последовал за ним.

Я наблюдал за их удаляющимися спинами, испытывая противоречивые эмоции. Складывалось впечатление, что здесь чего-то не хватает.

И когда их фигуры скрылись за горизонтом, я раскрыл ладонь и усмехнулся. В моей руке лежали наручные часы, на тыльной стороне которых выгранено: «С любовью от Юи» и «Выбор — твой истинный гений».

Яширо признал поражение — иными словами, он признал свою вину. И признать он смог это только потому, что Яширо никогда не был быдло, которым так упорно притворялся. Он был всего лишь обычным парнем, которому не посчастливилось прогнуться под систему.

Я не уважал его до этого момента, потому как считал, что лишь от человека зависит, прогнётся он или нет.

Но, провожая глазами его удаляющуюся спину, я понял, что он… на самом деле, испытывал не злость, но облегчение, ведь теперь он был освобождён от сковывающих его оков. Разве облегчение можно назвать раскаянием?

Я почесал затылок.

— Вот незадача... 

Разумеется, я не чувствовал себя удовлетворённым, но часы в руке удовлетворяли меня сполна.

Именно поэтому я… в конечном итоге, простил Яширо и Матобо.

Ведь кто их простит, если не я?

Залитый светом малинового заката, я потянулся всем телом и ленивой походкой направился домой.

— Аривидерчи, тюремный скот.

С моих уст сходили строки из одной популярной песни.