Возмездие

Конец апреля, вторник.

В конечном итоге, прогулка под дождём не прошла бесследно. Три дня я провалялся в постели с сильной лихорадкой.

В последнее время много дождей…

Высматривая тучи или хотя бы сети облаков, я поднял глаза в небо.

Сегодняшнее утро было тёплым. Солнечные лучи касались меня своими колючими руками, щекоча и оставляя лёгкие мурашки. Небо сияло в свете зари.

Сверив время на электронных часах, я обнаружил, что сейчас без пятнадцати восемь.

— Хорошо, что она дала мне погонять свои…

Часы отслеживали пульс и сердцебиение, а также подсчитывали количество шагов.

Не удивлюсь, если в них также встроен GPS, и сестра отслеживает моё местоположение.

Думая об этом, я вошёл в раздевалку. Несмотря на то, что я рассчитывал никого не встретить, в коридоре стоял знакомый силуэт. Вопреки моим ожиданиям, это была не Томако.

Хотя эта девушка тоже довольно назойлива.

— Куда ты, блин, запропастился? Я тебя весь день искала.

Катагири Мику.

Ученица второго курса, представитель ученического совета.

Несмотря на то, что она создаёт образ дружелюбной и отзывчивой девушки, в глубине души она является довольно замкнутым человеком. Под маской улыбчивой девушки скрывается ворох проблем. Теперь мне это известно.

И мне её искренне жаль.

— Что ты здесь делаешь?

— Разве не очевидно? Я пришла тебя встретить! — улыбнулась она. — Что более важно… Где ты вчера был? Я вся извелась.

— Я был болен. Лихорадка.

Переохлаждение и стресс окончательно подорвали мой иммунитет. Это был вопрос времени, когда я слягу с простудой.

— Вот оно что… Слава богу, — она выдохнула с облегчением. — Знаешь, на самом деле у меня есть к тебе серьёзный разговор. Много времени не отниму.

— Прости, но у меня есть дела в учительской, — говорю я, проходя мимо неё.

— Чт-?.. Погоди!

— Я занят. Поговорим позже. 

Прозвучал твёрдый, безукоризненный голос. 

Поздно пить боржоми.

Катагири не стала меня преследовать, только безуспешно потянулась рукой. Как только она пропала из поля зрения, я сменил курс и направился в класс. Никаких дел в учительской у меня не было. Это всего лишь предлог, чтобы уклониться от нежелательной беседы.

— Я уверена, во всех твоих бедах виновата Катагири, — заявила сестра. — Расскажи ещё раз, как обстоял твой первый разговор с теми хулиганами на крыше?

— Насколько помню, тогда они спустили всё на тормозах.

Надо понимать, что я показался на крыше только для того, чтобы помочь Макино, и если бы я не спровоцировал Матобо и Яширо, то они продолжили бы его избивать на моих глазах. Им с самого начала не было до меня никакого дела.

— Какое удачное стечение обстоятельств, —комментирует она. — Полагаю, Катагири воспользовалась этим и подговорила Матобо и Яширо издеваться над тобой. Таким образом она хотела отомстить мне.

Вспоминая события минувших дней и попутно размышляя о будущем, я решил упомянуть недавний случай.

— Я вспомнил, это было в субботу. Ваша первая встреча. Кажется, тогда ты меня предупредила, чтобы я держался от неё подальше…

— Но ты ко мне не прислушался и решил сделать всё по-своему, чем, между прочим, развязал ей руки. Ведь ясно, как день: Катагири только и искала возможности натравить на тебя хулиганов.

— Думаешь, она настолько бессовестна?

Сестрёнка тяжело вздохнула.

— Давай смотреть на вещи объективно. Всё это время она вела себя лицемерно и скрывала от тебя свою неприязнь. Считаешь, что такой человек не способен на подлый поступок?

Я нахмурился.

Не спорю, Катагири скрывала от меня свои истинные эмоции, и тем не менее, иногда она вела себя довольно искренне.

Возможно, когда она узнала меня получше, её начало терзать чувство вины. Она хотела видеть во мне тень Юи, однако находила всего лишь образ жалкого неудачника. Неудивительно, что со временем она начала мне сопереживать.

Пожалуй, именно поэтому она остановила Матобо, когда тот меня душил, а также именно поэтому её лицо побледнело, когда я намекнул на суицид.

Безусловно, она желала Юи зла, однако мне она зла не желала, и не хотела, чтобы последствием её действий стала чья-то смерть.

— Ты так сильно ненавидишь Катагири?

— Много чести, — отмахнулась она. — Глубокая ненависть — тоже идеализм: мы оказываем такому лицу слишком много почёта.

— Тогда что ты испытываешь?

— Лёгкое презрение или скорее брюзгливость… Ну, знаешь, как когда видишь ползающего по руке жука… Фе, отвратительно, — она наиграно вздрогнула и потерла плечи. — Это немного нервирует. Хотя нет, я забираю свои слова назад. Выказывать Катагири столько же почёта, сколько и жукам, было бы слишком низко по отношению к последним.

Я ощущал недобрые нотки в её голосе.

Слово «недолюбливала» было ужасно мягким и неточным, чтобы описать её истинные чувства, но и ненависть она отрицала.

Хотя давайте будем честны, сестрёнка терпеть не может Катагири — об этом говорил бедолага-медведь, которого она стискивала в руках. Его моська всегда была угрюмый, но сейчас особенно. Благо, он не жаловался из-за этой вопиющей несправедливости.

Вспоминая тот день, сестрёнка всегда давала понять, что относится к этой девушке в высшей степени враждебно.

— Похоже, никого.

Я вошёл в пустой кабинет.

Прежде чем ставить перед собой цель, стоит проанализировать, какую информацию я вообще имею, а затем, когда полученная информация будет систематизирована, в соответствии с поставленной целью приступать к поискам недостающих элементов для её достижения.

Заняв своё место, я вынул из сумки книгу и погрузился в раздумья. На самом деле, я не собирался её читать — просто невдумчивое чтение лучше всего помогает погрузиться в собственные мысли.

— Ты не против, если мы будем меньше зацикливаться на эмоциях, и больше уделим внимания чётким и ясным фактам?

— Угх, братик… Хоть ты и говоришь «мы», но намекаешь-то конкретно на меня, — скривилась она.

Таким образом, мы перешли к делу.

— Хорошо, что тебя интересует?

— Расскажи, что тебе известно.

Для начала я хотел узнать Катагири получше, а потому попросил Юи поделиться информацией.

— Насколько мне удалось выяснить, её отец — Катагири Наото — преуспевающий политик, который, по какой-то причине поддерживает другую политическую семью. Мать — Катагири Кикё — его личный секретарь. Их сын, Кеиджи, учится в моей средней школе в параллельном классе. Ну, а с… в общем, с ней ты уже и так знаком.

Она даже побрезговала назвать её имя.

— Это всё?

— Не-ет~, это только верхушка айсберга!

Я взглядом подтолкнул её говорить.

— А ты знал, что отношения в семье Катагири складываются далеко не лучшим образом? Она постоянно конфликтует со своим отцом.

Её лицо украшала жуткая улыбка, которая не сулила для неприятеля ничего хорошего. Наверное, я бы даже ужаснулся, если бы не был частично таким же человеком, как она.

Складывалось впечатление, что сестрёнка откапала нечто, что может разбить сердце Катагири на осколки и посеять хаос в её душе. Уверен, она хочет растоптать её чувства.

Её глаза ничего не выражали. Полное отсутствие эмоций. Zero.

И эта пустота роднила их со мной.

Тьма, что отражается в зрачках и растекается по кончику языка, впадая в глотку.

В такие моменты мне казалось, что произнесённые ею слова превращались в ножи, пронзающие сердце.

— Со слов Кеиджи-куна, в детстве Катагири была жуткой бездельницей и очень часто огорчала близких своим поведением. Поэтому её отец сосредоточился на воспитании сына, посвятив всего себя взращиванию в нём качеств необходимых наследнику рода Катагири. Он стал обучать его основам политологии и ораторства, дабы в будущем он смог оправдать ожидания семьи. Можно сказать, что на него оказывали сильное давление. Если взять это во внимание, то становится ясно, почему он так легко поддавался манипуляциям.

Я задумчиво коснулся подбородка.

— …Если выяснится, что над ним издеваются в школе, то это бросит тень на репутацию семьи. Для сына партийного деятеля это настоящий позор. Неудивительно, что он держит всё в секрете и беспрекословно тебе подчиняется. Кроме того, судя по твоему рассказу, он довольно горделив и тщеславен для того, чтобы просить Катагири о помощи. Наверное, он даже придёт в бешенство, если она вмешается.

Сделав такой вывод, я завершил мысль сестры.

— Безупречно! Как и ожидалось от братика, — она похлопала в ладоши, расплываясь в улыбке. — Схватываешь на лету!

— Разве это не очевидно?

И тем не менее, прежде всего, я искал информацию о Катагири.

— Что до неё… Полагаю, мне не нужно говорить, что она состоит в учсовете? Причём причастна она к нему чисто формально и практически не принимает участия в заседаниях. Для чего, спрашивается? Сказать трудно. Во всяком случае, власти она не имеет.

Известно одно: Катагири помолвлена на Минамори, президенте ученического совета. Вполне возможно, что он хотел взять её под своё крыло или держать в ежовых рукавицах.

Так или иначе, она кому-то подчиняется.

— Бедняжечка, семья её совсем не жалует, — проговорила сестра с небольшим сарказмом. — На самом деле… У меня уже давно начали закрадываться мысли о её неблагоприятном положении. Для дочери политического деятеля она ведёт себя слишком беспечно и постоянно возвращается домой пешком. Складывается впечатление, что для родных она не имеет никакой ценности, и даже если её похитят, никто не будет из-за этого переживать.

Я молча обдумывал сказанное.

— Никто не будет переживать… так?

За окном тренировались теннисистки, их юбки подпрыгивали от резких движений.

Мне стало искренне жаль Катагири: я поставил себя на её место. В каком-то понимании мы были похожи: наши семьи нас не жаловали, порицали, презирали, а те, кто не выказывал такого отношения, либо лицемерили, либо испытывали равнодушие.

Прямо как моя мать…

Когда я об этом подумал, то на мгновение смог испытать ненависть Катагири к Юи.

«Раздавлю» — именно эта мысль пронеслась в моей голове, когда я представил Юи на месте Кеиджи — на месте братишки Катагири Мику.

Ведь нет ничего предосудительного в том, чтобы мстить за того, кого считаешь близким — единственного человека, которого ты можешь называть своей семьёй. Для неё Кеиджи имел ровно то же значение, какое для меня имела Юи. За неё я готов раздавить даже Бога. И неважно, если после этого мне придётся отправиться в ад.

— Что до тех хулиганов… Тебе что-нибудь о них известно?

— Прости, братик, но последние две недели я только и делала, что изучала Катагири и немного учеников твоего класса, — она виновато сложила руки в молитве.

— Знаешь… то, что ты смогла раскопать столько сведений о Катагири — уже заслуживает уважения, — я нежно погладил её по голове. — Спасибо тебе, Юи.

— Эх-хе-хе… Братик меня похвалил, — мило мурчала она.

Если мне необходимо подчеркнуть степень фанатичности и преданности Юи, то потребуется всего один диалог. Вопрос: «Убьёшь за меня?» — и хладнокровное: «Просто укажи на этого человека пальцем».

Свидетель этого короткого обмена реплик непременно ужаснётся. Ужаснётся тому, насколько легкомысленно звучал вопрос, а также тому, насколько быстро на него пришёл ответ.

Мы с Юи были ужасными людьми и не нуждались в оправдании. 

Взглянув на наручные часы, я тяжело вздохнул.

— Полдевятого…

Эти размышления заняли намного больше времени, чем я мог подумать…

Меж тем класс был наполовину полон. Кто-то теснился перед входом, кто-то собирался в группы, кто-то занимал свою парту и не участвовал в бурной жизни класса. В присутствии этих людей я чувствовал себя чужим.

Не из-за положения одиночки, но по причине внутреннего чувства одиночества.

Я потянулся всем телом и огляделся.

— Да ладно вам! Я так давно не пела~!

— Тогда пой, когда принимаешь ванну, — собеседник ответил рокочущим голосом.

Среди присутствующих я увидел знакомые лица — ребята из группы Комии обсуждали, чем им заняться после уроков, и, судя по всему, склонялись к двум возможным вариантам: спеть дуэтом в караоке или собраться в кафе.

Испытывая нестерпимый зуд, я почесал забинтованные руки, после чего перелистнул страницу.

Что у меня есть?

- информация о разногласиях внутри семьи Катагири;

- оценка её вспыльчивости и устойчивости к провокациям;

- сведения о том, что Катагири Мику — член учсовета;

- возможность использовать Кеиджи (младшего брата Мику) в личных целях;

- факт того, что Катагири Мику ненавидит мою сестру;

- личные основания считать, что Катагири Мику, на самом деле, испытывает ко мне сочувствие.

Я повторно взглянул на часы и убрал книгу в сумку. Вместо неё на парте расположились карандаш и тетрадь.

Чего мне не хватает?

- информации о Яширо и Матобо;

- осведомленности во всех тонкостях правил школы и полномочиях учсовета;

- сведений о связях Катагири Мику внутри школы.

Можно назвать и больше, но это основные пункты.

Динь-дон!

Мне нужно ответить на все эти вопросы и предпринять действия в течение этого дня. Чем раньше это выяснится, тем раньше я смогу приступить к осуществлению плана.

***

Во время обеденного перерыва я покинул класс и остановился на лестничной площадке, дожидаясь одного человека. Примерно в этот промежуток времени он возвращается в компании друзей из буфета. Для меня очень важно поговорить с ним именно сейчас.

Я оперся спиной о стену и уставился в пустоту.

— Такеши? Что ты здесь делаешь?

Он, как всегда, шёл вместе с группой и особо не изменял своим привычкам. По его выражению лица: высоко поднятым бровям, по причине чего на лбу появлялись продольные морщины; округлённым глазам, а также приоткрытому рту, — угадывалось удивление.

Два парня — русый и белесый — замерли позади него.

Я твёрдо посмотрел ему в глаза.

— Что такое? — спрашивает он, напрягшись.

— Мне нужно с тобой поговорить. Отойдём на пару минут?

Этим человеком был Макино Хироя, которого все по-дружески называли «Маки».

Юноша не выказывал признаков неуважения или неприязни, его лицо даже не выражало нетерпения. Макино принял это, как должное. Он предупредил друзей, и мы пришли в безлюдное место.

Здесь, под кронами деревьев за теннисной площадкой находилось немного людей, но этого было достаточно, чтобы поблизости не ошивались вышибалы учсовета.

— Так и… Что тебе нужно?

— Для начала позволь мне задать несколько вопросов.

— Окей.

Макино свёл брови вместе.

Я прочистил перчащее горло и продолжил:

— Это касается Матобо и Яширо, членах баскетбольного клуба. Расскажи мне, что тебе о них известно.

— Зачем тебе это?

— Скажем так… У меня с ними тёрки.

Казалось, это не единственное, что его волновало, однако под влиянием совести он решил об этом не говорить. Его губы буквально двигались, я это видел. Однако звук и следующее за ним слово не рождается на устах, нет, — наш голос берет начало в грудной клетке, при прохождении воздуха из легких через гортань. 

— Так и… Что ты хочешь знать?

— Если возможно — всё.

— Н-да… Похоже, разговор будет долгий, — Макино задумчиво коснулся подбородка. — Ладно... Предупреждаю заранее, это только слухи, гулящие в мужской раздевалке, поэтому полагаться на них не стоит.

— Слушаю.

— Поговаривают, что Матобо и Яширо сильно накосячили в своё время, и их чуть было не исключили. Поэтому сейчас они отбывают, так скажем, «повинную», собирая дань с младших.

Сказанное Макино не было для меня новостью, ведь я и сам предполагал, что эти двое собирают деньги для своих семпаев, получая с этого свой независимый процент. Однако его слова заставляют задуматься, что к этому может быть причастен учсовет.

— К тому же, я слышал, что они и раньше привлекались за насилие и агрессивное поведение, но их постоянно отмазывал учсовет.

Его довод только лишний раз подтверждал мою гипотизу. Похоже, эти двое — чьи-то пешки в большой игре.

— Также бытует мнение, что им приходится полагаться на насилие, потому что их шантажируют исключением, — говорит он, пожав плечами. — Впрочем, если тебе интересно моё мнение, то я думаю, что это всё враки.

Я решил промолчать: в словах Макино присутствовала какая-то недосказанность, на которую я не преминул указать.

— Это всё, что ты хотел сказать?

— А-эм… нет. Мне есть, что довить, но… Ты, верно, не поверишь моим словам.

Поведанное им далее повергло меня в лёгкий шок — я испытал настолько сильное смятение, что даже потерял дар речи.

Я никогда не смотрел на это под таким углом. Хотя если обернуться, многие детали, на которые я прежде не обращал внимания, теперь начинают проясняться.

«Что, если этого щенка постоянно пинали? Что, если я скажу, что именно жесткое отношение людей к щенку стало причиной того, что он обнажил на тебя клыки?»

«Твоя проблема в том, что ты не ищешь снисхождения. Не пытаешься объяснить, чем могло быть обусловлено такое отношение. Не пытаешься поговорить. Просто отвечаешь на жесткость жестокостью без права на апелляцию»

Тень Фукуды-сенсей нависает надо мной. И хотя я уже принял решение относительно этих парней, я всё ещё слышал её голос.

Борясь с этими противоречивыми чувствами, я…

— Маки, на самом деле… У меня есть к тебе одна просьба. Выслушаешь?

Некоторое время Макино стоял и молча слушал. И чем дольше это длилось, тем сильнее менялось выражение его лица. Вероятно, он подметил другую сторону моей личности, однако в нынешних реалиях это не так важно.

Что более важно…

— Вот как… Думаю, я тебя понял. Пожалуй, это и вправду неплохая идея, но… Даже не знаю, правильно ли так поступать.

Я пожал плечами и бросил провокационно:

— Тогда что ты находишь правильным? Правильно ли избивать, издеваться, унижать? И это не говоря о том, что они выкрали у меня дорогую вещь и шантажируют ей; а также вымогают деньги у остальных ни в чём неповинных учеников.

Маки не знал, что сказать.

— И тем не менее, я предлагаю разрешить всё без насилия. Почему тебя не устраивает этот вариант?

Препираться бессмысленно, Маки… чтобы ты ни говорил. Я понимаю, ты человек порядочный и принципиальный и, учитывая то, что я тебе помог, а также фактически занял твоё место, тебя явно преследует чувство вины. И чтобы избавиться от него раз и навсегда, я предлагаю тебе путь.

Мои глаза прикованы к юноше напротив меня.

— Это было глупо, прости… Ты абсолютно прав, — наконец, ответил он, опустив взор. — Что ж, я в деле.

Когда у человека не остаётся альтернатив, его сущность становится смелее. Ведь теперь он понимает, что ему некуда бежать, а поскольку путь к побегу отрезан, остаётся идти только вперёд.

Только так Макино может оправдать подлость, к которой я его подталкиваю.

Совестливыми людьми легко манипулировать.

Должно быть, именно поэтому я не испытывал особых сожалений, когда навязывал ему верность своего решения.

***

Тем же днём после очередных издевательств я лежал изнеможённый на покрытии крыши и всматривался в пустое небо, и в отличие от прошлой субботы я более не испытывал чувства пустоты. Именно поэтому пустая голубизна неба не олицетворяла моё душевное состояние. Единственное, что меня объединяло с небесами — ясность.

Мои мысли были, как никогда, ясны и лишены примесей негативных эмоций.

— Ты как? В порядке? — поинтересовалась Катагири, молча наблюдавшая за моим избиением; она села на корточки позади меня.

Пожалуй, мне не стоит говорить, что я видел её исподнее… Да и очертания груди, как никогда, видны.

Из-за этого я видел небо только наполовину

— Если тебе кажется, что я в порядке, то… да, я в порядке.

Несмотря на сознание того, что передо мной находится враг, я пытался выяснить, считает ли она меня таковым в глубине души.

— Как только у тебя хватает сил на юмор?

— Вопреки такой видимости, я близок к черте, — пошутил я.

Она сухо усмехнулась и убрала чёлку с моих глаз, после чего спросила:

— Тебя это забавит?

— Если не лукавить… как-то не очень.

Катагири, объясни мне, чего ты добиваешься?

Я действительно не могу этого понять. Ты ведь и сама прекрасно понимаешь, что я здесь не при чем. И при этом, мне известно, что тебя гложут сомнения. Тогда почему ты не останавливаешься? Почему не прекращаешь? Неужто тебе так тяжело признать, что «брат той девушки» может быть неплохим парнем? Неужели недовольна тем, что реальность не соответствует твоим ожиданиям?

Однако ничего не изменится, если ты будешь это отрицать.

Она вынула из сумки банку газировки и поставила мне на лоб.

Холодная…

— Вот… это тебе. Наверное, тебя мучает жажда.

«Катагири-семпай, — я мысленно выказываю уважение при обращении, — ничего не изменится, если ты будешь оттягивать неизбежное. Ничего не изменится, если ты продолжишь убеждать себя в том, что «он не тот, за кого себя выдаёт». Твои потуги бессмысленны. Прими это и остепенись. Испытай глубокое сожаление и подумай о каше, которую заварила»

— Спасибо, но… Откуда столько заботы? Непохоже, чтобы тебя раньше это волновало.

Эта банка газировки не облегчит чувства вины.

— Я…

Она мгновенно смолкла.

Прими, остепенись, сожалей и ешь.

Тогда и только тогда ты не будешь испытывать угрызений совести.

Она, как всегда, улыбалась до ушей, однако в этот раз в её улыбке было что-то печальное.

— Неважно…

Очевидно, Катагири избегает разговоров, ведущих её к противоречивым мыслям.

Похоже, она не желает так просто сдаваться.

В таком случае…

— Как скажешь, — заключил я.

Мне ничего не остаётся, кроме как заставить её сдаться своими руками.

— Что более важно… Ты планируешь оставить всё, как есть? — она притронулась к моим ранами на лице; при каждом прикосновении я невольно вздрагивал, как на приёме у дантиста.

Извини, Катагири, но я не собираюсь тебе подыгрывать. Сварись заживо в этом котле.

— Катагири-семпай, я тебе уже об этом говорил. Я — ни Ода Нобунага, ни Наполеон Бонапарт и даже ни Курода Камбэй. Я — обычный, никчёмный, никому ненужный человек. Разве мне под силу что-то менять? По-моему, ты меня переоцениваешь.

Я продолжал отрицать возможность перемены своих мыслей.

— Ответь мне, Катагири-семпай… — призывал я. — Мы не друзья и не враги, но ты по-прежнему беспокоишься обо мне, хотя до этого момента наблюдала с безучастным видом. Тебя преследует чувство вины, но ты не вмешиваешься. Твои мысли и чувства противоречивы. Не пора ли разобраться в себе? Что ты на самом деле чувствуешь?

Разумеется, я задавал ей неудобные вопросы, и таким образом наносил удар по уязвим участкам её души.

— Будь честна. Ответь мне без лишней фальши и лукавых улыбок, — говорил я, подымаясь на локтях, отчего банка покатилась по покрытию крыши.

Барышня подняла брови.

— Ответь мне настолько честно, насколько это возможно, — говорил я, садясь напротив неё.

Мы встретились глазами.

Сомневаюсь, что она осмелится мне солгать, будучи в таком положении.

«Можешь лукавить, но это бессмысленно, ведь я всё равно тебя разоблачу. Разоблачу, как приверженца той же школы сострадания, сторонником которой являюсь и я. А также разоблачу, как того, кого в сердцах понимаю»

Казалось, она несколько раз порывалась ответить, однако её голосовые связки издавали только тихий, жалобный звук.

Согласен, нелегко раскаяться в своих грехах…

И когда я было начал думать, что ответа не последует, Катагири произнесла:

— Это не то, на что я могу повлиять.

Нелегко остановить запущенный механизм, однако ты всё ещё могла съехать на обочину дороги. Просто ты отбросила этот вариант.

Когда авария перед тобой призрачна, а на обочине дороги неизбежна, люди всеми силами пытаются удержать направление. Петляют, скользят, уклоняются — ходят по острию ножа, надеясь сохранить свои материальные ценности. Однако не многие из них понимают, что неудачный вираж заберёт много жизней.

Она встретила меня серьёзным выражением лица. В словах отсутствовала эмоциональная окраска. И по интонации её голоса я догадался, что Катагири приняла решение солгать.

Можешь лгать мне сколько угодно, но, будь добра, не лги себе.

Как и некогда утро, день нёс собой всё то же тепло. Солнечные лучи также не источали какого-либо желания прижечь или хотя бы нагреть мой грязный пиджак. Они лишь изредка касались меня уже золотисто-янтарными, проворными руками, будоража и оставляя едва заметную дрожь. Соответствуя свету солнца, небо озарило нас своей ясной, пресно-лимонной голубизной. В небе, казалось, отсутствовали даже мерцающие блики, но прежде всего оное полнилось звуками.

Преступление и наказание.

Выберу ли милость я?