Вступление. Ошибка ценою в жизнь

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧЕРЕЗ ТЕРНИ К ЗВЁЗДАМ

ГЛАВА 7. ПОЦЕЛУЙ ДЬЯВОЛА

ВСТУПЛЕНИЕ

А вы знали, что в природе существует такое явление: fading kitten syndrome? Если кошка определяет котёнка нежизнеспособным, она отказывается его кормить, а иногда и вовсе выбрасывает за пределы подстилки. Такое поведение объясняется законами эволюции — выжить должен сильнейший.

И зовётся это явление — «синдром угасающего котёнка».

— Братик-братик, смотри!

Неспешно ступала первая неделя летних каникул. Не могу сказать наверняка: третий класс или четвертый. Мы прогуливались в окрестностях младшей школы и неожиданно нашли коробку с маленьким котёнком; она лежала в тёмном переулке.

На вид ему было всего месяц отроду — он тяжело перебирал лапками, бурно глядел по сторонам и пугливо пятился назад, услышав любой шорох.

Его лапки, ушки и хвост были чёрного, как смоль, цвета, а туловище — точно первый снег. Худощавые мордашка и брюшко говорили о несбалансированном, недостаточном питании; а короткая шёрстка указывала на недостаток необходимых витаминов. Вечно измученный, жалостливый, хриплый голосок горьким ядом проникал в разум, неминуемо вызывая слёзы.

По переулку разносился пронзительный писк. Это самый громкий звук, который может издать котенок, чтобы привлечь к себе внимание матери.

С людьми аналогичная ситуация: младенец плачет, чтобы сообщить о своих потребностях и дискомфорте, используя плач как единственный способ общения.

Они не могут позаботиться о себе самостоятельно, а потому всё, что им остаётся, так это беспомощно рыдать.

Мы рыдаем сразу после своего рождения, из-за агонии, похожей на предсмертную, и мы рыдаем, когда испытываем невыносимую боль.

Только так мы можем сообщить об этом дискомфорте.

Котёнок не видел наших лиц, но он прекрасно слышал. Слышал наше приближение. По неподвижности, мутности и голубизне глаз, отсутствию сужения и расширения зрачков, а также трудностям с координацией и ориентацией в пространстве было нетрудно догадаться, что он родился полностью слепым.

Пытаясь выбраться из коробки в поисках спасения, он раз за разом натыкался на стену.

Когда перед глазами всепоглощающая тьма, а на пути находится непреодолимая преграда, ты не знаешь, насколько высоко необходимо прыгнуть, чтобы её преодолеть; ты не видишь конца края.

И тем не менее, он всё равно пытался эту границу пересечь; скребся в надежде, что ему протянут руку; хватался за соломинку, словно утопающий; кричал, рыдал и плакал, потому что боялся умереть.

Подобно тому, как человек, оказавшись в безвыходной ситуации, обращается с молитвой к богу, не видя ничего перед собой, но ясно слыша поступь, котёнок обращается к тому, кто прячется во тьме. Этой невидимой фигурой может оказаться как его спасение, так и неизбежная погибель.

Однако он всё равно взывает к тени.

И его мольбы были услышаны.

— Мы ведь ему поможем, правда?

Сестрёнка обращается ко мне.

Насколько бы велико не было твоё великодушие, насколько бы далеко не простиралось твоё сострадание, насколько бы сильно не кричала твоя добродетель, и насколько бы глубоко не впадала твоя гордыня, всё это рушится перед жестокой реальностью, которую нам пытается донести мир.

— Отнеси его туда, откуда принёс.

По возвращении домой мы услышали безжалостный вердикт. Эти холодные, жестокие слова прозвучали, как смертный приговор. Если бы слова умели убивать, то в этот момент было бы совершенно убийство.

Думая об этом, ты сидишь на скамейке в сквере и смотришь внутрь коробки. Котёнок барахтается, ползает из угла в угол, утыкаясь в стены, и раз за разом пытается вскарабкаться наверх.

Брошенный матерью и отверженный людьми, он до сих пор боролся за свою жизнь.

— Господи… почему это так несправедливо?

Судьба уготовила ему жизнь и смерть в абсолютной тьме. Если окружающие сочли твоё существование ошибкой, то не значит ли это, что само твоё рождение было ошибкой?

По щекам текут горячие слёзы, когда эти мысли проносятся в моей голове. Я сравнивал себя с котёнком, оставленным на произвол судьбы. Видел в нём родственную душу, видел в нём отражение себя.

Мне хотелось переписать его будущее, изменить реальность; хотелось бросить вызов этой треклятой судьбе и показать ей, что мы сами вправе выбирать; хотелось избавить его от конца, которого он не заслуживал.

Таким образом, мы построили шалашик в сквере. В низине крутого склонна, у подножия реки. Оборудовали коробку лежанкой, постелили одеяло, положили мягкую игрушку и приходили каждый день, чтобы кормить его из бутылочки специальной молочной смесью. В книге было написано, что новорождённых котят нужно держать в тепле, умывать и массировать животик.

Однако сколько бы мы ни старались, это не приносило результатов: котёнок отказывался сосать молоко, срыгивал и боролся с рвотой. Сейчас сложно сказать, что послужило тому причиной: неправильное кормление, проблемы с желудком или непереносимость лактозы. Но подростки и не задумываются о таких вещах.

Постепенно котёнок становился всё более вялым, апатичным и малоподвижным, пока в один дождливый день…

— Когда я держу его подмышкой, он почти не пищит, — говорит сестрёнка, сидя на бревне в жёлтом дождевике, пока я натягиваю над шалашиком брезент.

Прозрачный навес собирал дождевую воду.

— Этого должно быть достаточно, — заключаю я. — Нам пора возвращаться. Если вернёмся слишком поздно, родители тебя накажут.

— Хорошо.

Юи опустила котёнка в коробку и напоследок погладила его по голове. Он жалобно пищал, умоляя взять его на руки.

— Не беспокойся, завтра я обязательно вернусь.

Ночью того же дня шёл сильный ливень: то и дело, слышалось, как тяжёлые капли падают на землю, образуя композицию из глухих и звонких звуков; ручейком тянулись лужи; грозным зверем рокотал гром; пронзительно завывал буйный ветер, шелестя листья на кронах деревьев. Телефоны резко завибрировали, извещая о штормовом предупреждении. На небе не виднелось ни единой звёздочки-путеводительницы, — и вместе с тем на разум накатывал нестерпимый ужас от мысли, что котёнок остался под этим проливным дождём. Эта мысль до такой степени не давала мне покоя, что я не мог заснуть.

На следующий день мы в очередной раз приготовили специальную смесь и пошли проведать пушистого друга.

И чем ближе мы подходили к низине склона, тем боязней становилось на душе.

«Что если из-за моего легкомыслия он погиб?» — я опасался этой мысли, как огня; боялся пламени, что обратится впоследствии в пожар и безжалостно выжжет мою душу.

Шаг за шагом, переступая с ноги на ногу — до чащобы оставались считанные метры. Горький трепет не отступал; виски пульсировали; я отчётливо слышал биение своего сердца — и чем ближе, тем громче оно становилось.

— Как-то тихо…

Оставался один заворот — мяуканья я не слыхивал.

«Неужто его подобрали?» — было понадеялся я, однако…

Когда я свернул в чащобу низких деревьев и с трудом пробрался сквозь заросли паутины и влажных веток, то обнаружил только остатки фундамента рухнувшего дома с обвалившимся, порванным брезентом и опрокинутой коробкой. Предметы, которые были внутри, вывались наружу и распластались по земле, как на витрине в магазине. Плюшевая игрушка лежала навзничь в луже.

«Что… это?» — мой внутренний голос, словно раскаленный металл, вылился на внутреннего «я» и, подобно кислоте, разъел даже сами кости моего бестелесного тела.

Картина, запечатлевшаяся в моём сердце и до такой степени напоминавшая репродукцию «дьявольского» художника Бонаротти «Распятье на кресте», заставила бы любого другого пасть в беспросветный омут.

Это был один из тех случаев, когда даже я не нашёл себе оправдания.

Котёнок лежал чуть поодаль коробки: его тело было перевернуто набок, а маленькая пасть с выпирающими клыками и, будто застывшие в последнем движении, лапы говорили о предсмертной агонии. Его тело было раздавлено под тяжестью проливного дождя: сырая, грязная, сплюснутая туша лежала мордой в грязи.

Однако самое жуткое — это птицы…

Три ворона кружили над телом. Они теребили его вздутый живот, выкорчёвывая холодные внутренности, пока один из них выклёвывал глаз. Должно быть, мутный, неподвижный взор хищника действовал птице на нервы.

Интересно, как бы они отреагировали, если бы это мёртвое тело начало внезапно двигаться?

Меня вдруг передёрнуло от этой мысли.

В их острых, обезображенных кровью клювах до сих пор торчали крупицы плоти и меха, делая эту картину ещё более отталкивающей и тошнотворной.

Моё сердце настолько болезненно сжалось, отчего казалось, что оно неминуемо лопнет. Мне хотелось кричать. Просто рухнуть на землю и рыдать — рыдать, рыдать и ещё раз рыдать, проклиная весь белый свет.

Рыдать, точно младенец.

Интересно, если я разрыдаюсь, то кто-нибудь из взрослых придёт на помощь?

Нет, что более важно…

Если на всё воля Божья, то это твоя воля?

— Да что б вы прорвались… — процедил я сквозь стиснутые зубы и топнул ногой. Вороны разлетелись.

Я желал отвести взгляд, однако глаза обращались к вспоротому брюху.

Сестра стояла позади и даже не подозревала, что находится перед её носом.

Послышались звуки приближающихся шагов.

— Неужели забрали? — тихо спросила она, на что я спокойно и без колебаний в голосе ответил:

— Ага, похоже на то…

Дьявол тянул меня за язык.

На моём лице абсолютно точно ничего не отразилось, ни тени сомнения. И тем не менее, сестрёнка решила убедиться во всём лично.

Спустя мгновение облегченный вздох превратится в беззвучный крик.

И я не могу этого предотвратить.

Она поравнялась со мной и стала свидетелем душераздирающей картины; её заторможенный взгляд устремился ко мне. Заглянув в её глаза, я мог наблюдать столько вопросов, что мне было бы больно их называть.

Я ведь прекрасно знал… нет, я допускал мысль о том, что подобное может случиться, и тем не менее, сознательно закрывал глаза. Многие сочли бы это детским легкомыслием и поверхностным мышлением, однако я назову это малодушием и безответственностью.

Знать, что существует вероятность гибели от слабости и переохлаждения, и при этом не предпринимать ничего в ответ…

Что это, если не малодушие?

— Юи, я…

И вот, я вижу, как её лицо искажает горе; она накрывает его руками и тихо, жалобно плачет; слёзы бегут по её щекам. Сестрёнка определённо винила меня за ложь — возможно, даже за то, что я убедил её вернуться домой тем вечером.

Попытка объясниться будет не более чем оправданием.

Поэтому…

В тот день я размышлял только об одном...

«Мог ли я для него что-нибудь сделать?»

И если возвращаться назад, то… да, определённо мог.

Отдать котёнка в ветеринарную клинику, обратиться в приют для животных, попросить о помощи взрослых — неважно, как бы я поступил. Главное, у меня был выбор.

Я был застенчив, я робел, мне было страшно обратиться к взрослым.

Недостаток добродетели вынудил меня принять то необдуманное решение, — именно я несу этот крест.

Даже в такой, казалось бы, трагичный момент, я думал только о себе; думал, что помянуть и прослезиться — значит, проявить слабость. Именно поэтому, несмотря на невыносимую боль в душе и слабость в теле, я не позволил себе выдавить и слезинки.

Вредное, капризные, своевольное сознание не позволяло мне излить душу, будто ставя на ней крест и заключая в клетку.

И находясь в этой чащобе внутренних противоречий, откуда открывался вид на остров истины, я испытывал множество эмоций: ненависть и отвращение к себе, боль и грусть утраты, гнев и злобу к богам за их безделье, а также тоску по ушедшим. Эти эмоции мало чем друг от друга отличались, однако то, что их объединяло — это осадок в душе — твёрдый камень.

Именно тогда во мне зародилось качество, которое я сам окрестил — качеством безответственного человека.

«Я ненавижу себя» — мысль, что прочно осела в моей голове. Исчезла ли она? — уже другой вопрос…