Учитель и ученик
Как называется след, оставшийся от зажившей раны?
Дошкольник скажет вам, что это шрам. Нет более лучшего и одновременно худшего напоминания о прошлом, чем рана, оставившая след. И это необязательно относится к нашей физической оболочке.
Я вам признаюсь: я всей душой и телом ненавижу шрамы, как, впрочем, ненавижу своё прошлое и себя.
Если появление раны подразумевает безрассудную беспечность, то шрам есть результат наших неосмотрительных опрометчивых шагов.
Мы грешны и часто поддаёмся искушению.
Слабы, безвольны, бесхарактерны.
Постоянно наступаем на одни те же грабли, и ничему не учимся, получив очередной ожог.
«Почему?» — этим вопросом мы не задаёмся, ведь главное для нас — не коснуться чайника опять.
Однако, пытаясь в очередной раз измерить его температуру необдуманным прикосновением, мы как мартышки отдёргиваем руку.
Мысль проверить его температуру путём прикосновения приходит к нам так же легко, как ветер подхватывает бумажный самолётик. На верёвке разумности часто развеивается животная небрежность.
Есть вещи, способные оставить неизгладимый след. Как человек, гладящий одежду утюгом и оставивший его на гладильной доске, в результате находит обугленную ткань, так и я, допуская ошибку за ошибкой, наблюдаю глубокие рубцы в душе.
Именно поэтому я извечно отворачиваю взор от шрамов.
— Эй, Такеши-браток, что-то случилось?
— Паршиво выглядишь, приятель…
В голове звучат два сочувствующих мужских голоса — это Танака и Макино обращаются ко мне, обратив внимание на моё состояние.
«Что-то случилось?» — на этой неделе мне не раз приходилось слышать этот вопрос. Его вторили лица, которым я был небезразличен.
И всё же, почему они задавали столь насущный, а порой в зависимости от ситуации и тривиальный вопрос? В чём заключается его сакральный смысл? Что двигает людей повторять его из раза в раз?
Слово «случаться» — производное от слова «случай», а случай — в свою очередь, это происшествие или обстоятельство.
Тогда ответьте мне на милость, из каких соображений вы берёте на себя право подводить моё состояние под случай? Не слишком ли это высокомерно с вашей стороны?
Верно…
Я всей душой и сердцем ненавидел шрамы, а также не любил, когда меня жалеют.
— Я в порядке.
Некогда равнодушный тон голоса сейчас звучал слабее, чем обычно, — и эту слабость подмечали все. Здесь сказывались и побои на теле, тянущиеся синими буграми и ухабами, и зияющая пустота в душе.
Уже то, что я могу с ними разговаривать, не прибегая к языку жестов, было само по себе удивительно.
Макино быстро определил, откуда берут начало мои побои на лице, а потому намеренно молчал. И по опущенным уголкам бровей я мог судить о том, что он испытывает угрызения совести.
Пытаясь выручить другого человека из беды, вы рискуете накликать её на себя.
В результате, так и получилось.
Понимание Макино и внимательность Танаки — своей навязчивостью они порой радовали и огорчали.
— Ты… в порядке?
— Выглядишь просто ужасно…
Ступал четверг.
На этот раз тембры голосов разнятся — глубокий низкий голос сменяется тонким, но немного грубым. Ёсимура и Комия окликнули меня.
Их взоры были наполнены сочувствием и жалостью, а потому до жути меня раздражали. Я отвечал им ровным взглядом, не содержащим в себе ничего, неоднократно тем самым подчёркивая, что мне не требуется их напускное сострадание.
«Ты в порядке?» — этот вопрос преследовал меня неоднократно. Он преследовал меня сейчас и ещё задолго до поступления в эту школу.
Чего вы добиваетесь, задавая мне этот вопрос? Неужели вы наивно полагаете, что этот малознакомый человек искренне поведает вам о своих тревогах?
Я убеждён, что, говоря слово «порядок», люди пытаются донести до окружающих, что в их жизни не происходит перемен; что происходящие с ними неудачи и несчастья — это всего лишь естественный уклад вещей.
Ведь само по себе слово «прядок» — означает гармоничное, ожидаемое, предсказуемое состояние или расположение чего-либо.
Именно поэтому я…
— Я в порядке.
Я повторяю им одно и то же.
Прямая осанка, непринуждённое выражение лица, расслабленные руки, ровный тон голоса и твёрдая походка. И ведь не скажешь, что в этот момент я скрываю ноющую боль.
Полагаться на других — я больше не могу себе этого позволить, это непозволительная роскошь для меня. Ведь полагаясь на кого-либо, ты перекладываешь свои проблемы на него.
Свисая над пропастью и держась за протянутую руку, ты рискуешь утянуть её на дно. Мне не раз приходилось становится свидетелем этой картины.
Потирая болезненные, зудящие участки кожи, и непреднамеренно морща нос от каждого прикосновения, я снова отворачиваюсь и иду прочь. Не демонстрируя ни беспокойства, ни печали, ни обиды.
Я принимал это стоически.
Однако внутренний голос не разделял моего мнения, а потому раз за разом упрекал. Он называл меня мазохистом и глупцом, и в какой-то степени был прав, ведь я заслуживаю этого.
— Ты уверен?
Я не имею представления о внутреннем мире Ёсимуры Нобу, однако за него говорят его чёрные, томные глаза. В его остро прищуренном, проницательном взгляде читается вселенское страдание и тоска. Он мне искренне сочувствует и желает лучшего.
Насколько хорошо прослеживаются чувства во взоре Ёсимуры, настолько же хорошо они отражаются на искаженном внутренним переживанием лице Комии Айко. Её самоуверенные, мудрые глаза — две спелые вишни, поражённые белыми побегами — смотрят на меня.
Несмотря на то, что она неоднократно доказывала мне свою надёжность, я не решался обратиться к ней за помощью. Какая-то часть меня отвергала эту идею на корню. Я отмахивался от этого варианта, как от нелепого, детского спасательного круга; отмахивался, как от мухи.
Недаром говорят, что…
Влезая в водоём, подросток стыдится нарукавников и рассчитывает на то, что не утонет.
Я отмахивался от себя, отмахивался от окружающих, отмахивался от судьбы и даже бога, и я не видел в этом ничего зазорного.
— Тебе случаем не нужна помощь?
— У тебя жутко неважный вид, Такеши-кун…
Волевые, сильные, уверенные тембры голосов разной тональности и конфигурации разделили это время на до и после.
Тонкий высокий и глубокий низкий — ко мне вновь обратилось два человека разных телосложений и полов.
Когда я выбирал напиток в торговом автомате, меня случайно встретили или намерено подкараулили две чрезвычайно важные особы — модель глянцевого журнала Юмикава Сумико и призёр зрительских симпатий Хайро Хошимэ.
«Тебе случаем не нужна помощь?» — это вопрос, от которого воротит, даже если человек, его озвучивший, не желает вам ничего плохого.
Почему?
Потому что, прежде всего, этот вопрос предполагает, что вы не в состоянии позаботиться о себе самостоятельно.
Утопая в пучине безысходности, мы обычно испытываем острую нужду. Однако это работает в обе стороны.
Нужда в помощи рождается от безысходности, — и от обратного, безысходность рождается от нужды в помощи.
Это не гипербола: питая надежды на спасение, мы тянемся к решению, обещающему нам положительный исход. Сама по себе помощь извне — сродни упованию.
Истина одна: лишь тот, кто верует исключительно в свои силы, убережён от нужды в помощи, — и, как следствие, убережён от безысходности.
Именно потому, что отчаяние испокон веков является противопоставлением упованию, я не могу смириться ни с безысходностью, ни с нуждой в помощи, — ибо и то, и другое, как добро и зло, лишь две стороны одной медали.
Понимание того, что меня жалели, что меня считали безнадёжным, что меня не признавали, действовало мне на нервы.
— Я в порядке!
Смехотворная ложь, сказанная человеком с жуткими кровоподтёками, ссадинами и царапинами на лице.
Конечно, по внешнему виду этого не скажешь, однако если задрать рукава, то можно увидеть ушибы, синяки и гематомы на руках.
Переглянувшись, Юмикава и Хайро бесшумно удалились. Они не выказали ни малейшего возмущения по поводу моего повышенного голоса. Напротив, на их лицах читалось понимание, сострадание и непоколебимое спокойствие.
Я отродясь завидовал такому поведению — этой способности сохранять достоинство и внутреннюю гармонию даже в напряжённых ситуациях.
Именно такой образец зрелости взрослые обычно демонстрируют нам в детстве, и именно к такому уровню самообладания я стремился, но редко достигал.
Умение сохранять достоинство в любой ситуации, отвечать на грубость спокойствием, видеть за вспышкой гнева человеческую боль — такое благородство духа зачастую приходит лишь с годами. Мудрость, берущая начало в пережитом опыте.
— Я в порядке…
«А действительно ли я в порядке?»
С трудом доковыляв до мужского туалета, спрашиваю я себя. Фигура, отражающаяся в зеркале, не отвечает на мои вопросы.
Как только я разомкнул глаза, в отражении зеркала мелькнула низкая фигура. Маленькая девочка ростом около метра стояла позади меня, сжимая в руках окровавленный булыжник.
Она медленно размыкает губы:
«УБЕЙ ИХ!»
Мои пальцы до боли впиваются в края раковины — костяшки побелели.
Тебе не нужно было его брать… не надо было… не следовало… не стоило… нельзя было…
Мысли вращаются в голове бесконечной петлей.
Свинцовые тучи затягивают небо за окном, и тьма вертикальной линией поглощает помещение, погружая всё во мрак.
Я прислоняю лоб к холодной поверхности зеркала и бьюсь об собственное отражение.
Светодиодная лампа над головой включается с характерным скрежетом, мигает раз за разом, заставляя фигуру исчезать и появляться, словно в старом фильме ужасов. Её голос звучит так же отчётливо и ясно, как мои собственные мысли — шёпот проникает прямо в ухо, ласкает слух своей зловещей нежностью.
«УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, РАЗМАЗЖИ ИМ ГОЛОВУ, УБЕЙ ИХ, РАЗДРОБИ ИХ ЧЕРЕРА, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ…»
В окно стучатся навязчивые капли — стучатся так же назойливо и монотонно, как дятел на опушке леса.
Вдали разносится гром, и помещение озаряет вспышка света. На стене появляется тень ползущих капель.
Поверх телевизионных помех расползается трещина разбитого стекла. Панель выбора не заставляет себя долго ждать.
…
[ СОСТРАДАНИЕУЛЫБКАСОСТРАДАНИЕУЛЫБКАСОСТРАДАНИЕ ]
[ МЕСТЬ ]
…
Чего греха таить? Можно ли вообще назвать моё положение «порядком»? Я не видел смысла в самообмане — правда была и так очевидна. Одного взгляда на меня будет достаточно, чтобы понять: слово «порядок» к моей ситуации не применимо.
Невозмутимый силуэт с дохлыми рыбьими глазами, жирными, неухоженными волосами, чёлкой, ниспадающей в глаза, и разбитыми губами, напоминает мне о том, что я держусь. И наряду с этим держусь за сострадание.
Я должен… нет, я обязан это вытерпеть. Фукуда-сенсей бы не одобрила мысли о мести. Она определённо… определённо встретила бы их с улыбкой, олицетворяющей собой сострадание.
Снова вспоминая каждый удар, нанесённый Яширо и Матобо, я оскалился и, склонив голову над раковиной, медленно и размеренно постукивал по ней кулаком.
Стук, стук, стук.
Эти мягкие, но отчётливые звуки напоминали мне о шахматной партии с Фукудой-сенсеем и моём поражении, отдаваясь дрожью в руках.
Да кто бы вообще на моём месте простил этих ублюдков?
Бзз-бзз…
Карман завибрировал.
С трудом доставая телефон из кармана, я выронил его на кафельный пол — острая боль в голени пронзила ногу. Телефон покатился к двери.
И как назло, именно в этот момент…
— Ну наконец-то мы тебя нашли. А я всё думал, где ты прохлаждаешься. Значит, в сортире тусуешься, да? Наша туалетная девочка Ханако~!
Яширо и Матобо вошли в помещение.
— Хм, а это что? — он заметил валяющийся на полу телефон и подобрал его. — Хе, ты только взгляни. Похоже, его сестра здорово за него переживает.
На экране телефона всплыло текстовое сообщение: «Братик, у тебя там всё в порядке? В последнее время ты почти не пишешь. Неужели тебя снова обижают?».
— Пф, ха-ха! Даже твоя сестрёнка в курсе, какое ты ничтожество, — Матобо рассмеялся, заглянув в телефон.
Я крепко сжал кулаки.
— Вот уж не думал, что ты кому-то нужен, — Яширо пожал плечами и, взглянув на меня, продолжил: — Хотя откуда мне знать? Что если она просто притворяется?
Очевидно, ему на ум пришла мысль, которая его позабавила, потому что он внезапно ухмыльнулся.
Эта едкая ухмылка острой спицей вонзилась мне в грудь — я почувствовал, как дёргается веко, как к глазам приливает кровь, как зубы до боли вгрызаются в щёки и как напружинивается тело. Я был готов накинуться на него в любую минуту.
И тем не менее, я запечатал эти эмоции глубоко внутри.
Иногда я поражался собственной способности сохранять невозмутимое выражение лица.
— Ладно, проваливай, — он швырнул телефон под ноги и с силой на него наступил. — А то меня уже тошнит от твоего присутствия.
Пока я пытался осмыслить произошедшее, Матобо схватил меня за шиворот и вытолкнул к двери. Я рухнул на плитку рядом с телефоном. Теперь, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, я смог в полной мере оценить масштаб трагедии.
Экран гаджета был вдребезги.
Подняв телефон и попытавшись его включить, я наконец осознал, что устройство окончательно вышло из строя. Дисплей покрылся сплошным чёрным пятном, а по стеклу паутиной расползались трещины.
Я некоторое время сидел молча, а потом…
«Поганые сволочи!»
Резкий импульс заставил меня подорваться с места, и я набросился на Яширо.
Хрясь!
Однако резкий хук в челюсть и стремительное падение на копчик с последующим ударом затылком о стену мгновенно отрезвили меня, вырвав из объятий ярости. Мои намерения читались наперёд.
Перед глазами плыли круги. Желудок свело судорогой, и организм приготовился к неизбежному. Проглотив подкатившую к горлу желчь и превозмогая тошноту, я с трудом поднял голову.
— Я не ясно выразился?
Яширо смотрит на меня сверху вниз.
Я вытираю разбитую губу тыльной стороной руки и тихо шепчу про себя:
«Ничего, ничего… Стоит вам только открыться, как я…»
Всё внутри сжимается от этих мыслей.
«УБЕЙ ИХ!»
Светодиодная лампа трещит над потолком; снисходящая из окна тьма борется с холодным освещением.
Падающая на пол тень Яширо бултыхается, словно хомяк в банке, и клубится вверх языком пламени.
Я всматриваюсь в мрачное отражение на поверхности плитки, и вижу, как к его фигуре приближается тёмный силуэт.
Испытывая сильную тревогу, я поднимаю глаза на Яширо, но никого не обнаруживаю: эти двое стоят на прежних местах и смотрят на меня с осуждением; разве что первый нагнулся ещё ниже.
Меж тем кто-то или что-то стоит за его спиной. Оно держит в руках длинную увесистую палку и заносит её над головой Яширо.
Словно бы почуяв неладное, я перевёл взгляд на зеркало, к которому прислонялся ранее, и с ужасом обнаружил, что за спиной молодого человека стоит юноша в изорванной белой рубашке с железной битой в руках, занесённой в преддверии удара.
Если он её опустит, то…
Юноша одним резким движением опустил биту на макушку, и по ту сторону отражения с металлическим звоном в потолок поднялся брызг крови.
Яширо рухнул на землю перед моими ногами и испустил тихий, шипящий звук. Его свежая кровь потекла по кафельному полу, рисуя шахматную доску. Участки, где плитка углублялась, заполнились солоноватой жидкостью. Неподвижные, мутные глаза Яширо теперь смотрели в пустоту. По лбу ползли липкие алые струйки. Под его подбородком медленно, но верно скапливалась лужа; она огибала мои ступни, впитываясь в подолы брюк.
«УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, РАЗМАЗЖИ ИМ ГОЛОВУ, УБЕЙ ИХ, РАЗДРОБИ ИХ ЧЕРЕРА, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ…»
А затем… ещё один удар, и его голова лопнула, как спелый арбуз, разбросав мякоть во все стороны.
От увиденного кровь стынет в жилах.
Однако, как только я сомкнул и разомкнул веки, это наваждение развеялось.
Наверное, из-за недосыпов мерещится…
Я на мгновение перепутал реальность с воображением.
— Ха-а…
Тяжёлый вздох.
На этот раз я медленно поднялся на ноги и, подобрав школьную сумку, молча удалился. Не удивлюсь, если они ехидно улыбались в тот момент. Или, быть может, они были огорчены отсутствием реакции? Сейчас нельзя сказать однозначно.
Впрочем, что более важно…
…
[ СОСТРАДАНИЕУЛЫБКАСОСТРАДАНИЕУЛЫБКАСОСТРАДАНИЕ ]
[ МЕСТЬ ]
…
Панель выбора преследовала меня, точно сталкер. Не было ни единого места, где бы я мог от неё укрыться.
Взирая на неё помутившимся взглядом, я медленно вдыхал через нос, пытаясь восстановить дыхание. Однако мысли возвращались к болезненным воспоминаниям.
Воспоминаниям о разбитом телефоне — мне больше не связаться с близким человеком. Воспоминаниям об унизительных издевательствах — мне больше не отмыться от этого позора. Воспоминаниям о жуткой боли, незаслуженном страдании, парализующем страхе и невысказанной печали — мне больше не свернуть с пути.
«УБЕЙ ИХ!»
Я стискиваю зубы.
«Не искушай, не искушай, не искушай, замолчи, не искушай, прекрати…» — я впился руками в волосы, пытаясь прогнать навязчивые мысли.
Как воздух проникает в лёгкие, так и панель выбора вторгается в моё сознание.
Дверь скрипнула, и я вошёл в класс мрачнее тучи, и те же тучи сгущались надо мной. Жуткие образы прокручивались в сознании кровавой кинолентой.
По возвращении я заметил, что подавляющее количество учеников пока ещё не вернулось, а потому кабинет наполовину пустовал. Томако стояла перед моей партой и задумчиво смотрела в окно.
Как только я вошёл в класс, она быстро обернулась и встретила меня с улыбкой, однако стоило ей взглянуть на моё лицо, как она резко побледнела. Разбитого носа она ещё не видела.
Полностью погрузившись в свои мысли, я и не заметил, что оставил внешний вид неопрятным.
— Т-Такеши-кун?! Что случилось?! — возбуждённо выпалила она, присматриваясь к обагрённым ноздрям и покраснениям на лице.
— Поскользнулся на ступеньках, — говорю я, отводя взор.
— Сту-…пеньках? На ступеньках, говоришь?! — разгонялась она. — Да тебя же побили, определённо побили!
Томако била тревогу.
— Это ведь дело рук тех двух старшеклассников, не так ли? Мы это так не оставим. Тебе стоит обратиться к учителям.
Она схватила меня за руку и попыталась отвести в учительскую, однако я не сдвинулся с места.
Томако привлекала к нам ненужное внимание, одноклассники косились в мою сторону. По всей видимости, их заинтересовал наш разговор.
Именно с этого всё и начинается…
Когда один из учеников намеренно или по роковой случайности во всеуслышание объявляет, что ты жертва и тебя преследуют.
Этот поступок перекраивает абсолютно все ступени, заново возводит иерархическую лестницу, меняет позиции с ног на голову.
Поздравляю, Такеши Юто-кун.
Отныне ты на нижней строчке.
Осознавая это, я сжимаю кулаки и смотрю на Томако.
Именно поэтому добрыми намерениями вымощена дорога в ад.
Её вмешательство лишь усугубило моё и без того шаткое положение.
Пока что этого не видно, но я уверен: тусовщицы и модницы хищно облизывают губы в предвкушении своей холодной мести. Их змеиные глаза смотрят на меня. Смотрят хищным взглядом.
Я периодически ловил на себе жалостливые взоры Хайро, Юмикавы и Комии — они и вправду мне искренне сочувствовали.
Сомневаюсь, что они допустят осложнения ситуации, и всё же…
— Иногда вещи должны идти своим чередом, — опустошённо говорю я, полностью смирившись с неотвратимостью происходящего.
— Но ведь…
Я поднимаю на неё пустые глаза.
Отныне всё, к чему я стремился… всё, ради чего корпел и убивался эти годы, больше не имеет смысла. Я оступлюсь и вновь не выполню обещание. Я прибегну к насилию и буду исключён. Мы отучимся с сестрёнкой порознь, а по окончании учёбы больше не увидимся. Потому что она будет втянута в интриги своего отца.
Я останусь в полном одиночестве.
Таково моё будущее.
И возможно, я этого заслуживаю…
— Ты привлекаешь ко мне ненужное внимание, я чувствую себя унизительно. Если ты добивалась насмешек, то поздравляю… ты добилась своего, — проговорил я сухим голосом.
В этом голосе не было ни холода, ни жара — совершенно ничего. Томако вздрогнула, когда его услышала, и постепенно ослабила хват.
Затем она огляделась по сторонам и быстро обнаружила, что одноклассники смотрят в нашу сторону. Своими действиями она только поставила меня в неловкое положение.
Осознав это, девочка смущённо опустила взгляд. Очевидно, она испытывала чувство вины в этот момент.
— Лучшее, что ты можешь сделать в нынешней ситуации, так это оставить меня в покое. Просто оставь меня в покое.
Несомненно, мои чувства, наконец, достигли Томако. Она не настолько глупа, чтобы действовать против чужой воли.
Поэтому…
— П-прости, Такеши-кун, я просто… — она отпустила мою руку, и на её глазах выступили слёзы. — Я просто… хотела тебе помочь…
Не сомневаюсь…
Она произнесла эти слова с дрожащей грудью, едва ли не проглатывая каждый слог. Запинаясь и наращивая темп. Пряча от меня глаза.
Вопрос не в том, мешает она мне или нет. Я просто хотел побыть наедине со своими мыслями, хотел, чтобы все оставили меня в покое.
Я говорил об этом прямо.
Вскоре Томако оставила меня, и я рухнул на стул. Резкая боль в лодыжке заставила меня поморщиться. Перед глазами всё плыло.
Я потрогал ноющий затылок и нащупал запекшуюся кровь. Покарябав её, я ощутил влажность на подушечке пальцев и, поднеся их к лицу, увидел багровый цвет — рана открылась.
На сотрясение, конечно, не похоже, но…
Я встал из-за стола и направился в медпункт.
До начала урока оставалось меньше десяти минут, однако этого времени должно быть вполне достаточно, чтобы медсестра обработала рану, и я вернулся в класс.
Я шёл вдоль коридорных стен, опираясь на них руками. Каждый шаг отзывался невыносимой болью в ноге. Я чувствовал себя стариком, жалующимся на артроз.
«Кто протянет руку помощи кусающейся собаке?»
Неуверенно ступив на ушибленную ногу и практически потеряв равновесие, я накренился назад, как вдруг…
Кто-то подхватил меня под плечо, словно раненного солдата, и предотвратил падение.
Я ошарашенно вымолвил:
— Да ты шутишь…
Человеком, взвалившим на себя моё тело, а также протянувшим руку помощи кусающейся собаке, оказалась Томако Айри.
Я не видел её лица, но отчётливо представлял выражение.
— Томако, ты опять за своё? Да когда же ты уже, наконец, избавишься от этого глупого и навязчивого паттерна поведения? — спрашиваю я от безысходности. — Я ведь уже говорил это, разве нет? Я в порядке, порядке. Поэтому…
— Такеши-кун, ты просто притворщик!
Я этого не видел, но был уверен, что она скалится.
— Вечно ставишь репутацию окружающих выше собственных чувств. Примеряешь облик невозмутимого и равнодушного человека, хотя на самом деле уязвим и принимаешь слова одноклассников близко к сердцу. Берёшь на себя роль негодяя и подлеца, хотя больше других желаешь, чтобы окружающие тебя любили.
В этом пустом коридоре её тихий шёпот звучал особенно громко. Каждое такое утверждение резало по живому.
Ей кажется, что я поступаю глупо, но это происходит потому, что она не видела того, что видел я. Она никогда не видела, как с верёвки свисает тело одноклассника, она не видела, как загоняют в угол тех, кто больше всех печётся о чужих чувствах и желает всем помочь, она не видела, как от отчаяния люди хватаются за нож с горящими от ярости глазами, она не видела, как они режут запястья на руках в абсолютной безысходности.
А я видел…
Отсюда разница в мировоззрении. Отсюда недопонимания и разночтения. Отсюда разногласия и споры.
— Ты меня бесишь… — измученно проворчал я.
Пожалуй, Томако была единственной, кому я искренне говорил о своих чувствах. Однако эти чувства были далеки от приятных.
— Можешь говорить всё что угодно, однако я не отступлю…
Не похоже, чтобы её задели мои слова — она лишь с большей энергичностью и энтузиазмом тащила меня дальше.
Мы слишком разные: для меня личная выгода превыше всего, когда как для неё главное — благополучие окружающих. И эта разница может вызывать противоречия.
Казалось бы, мы стремимся к одной цели, но пути для этого выбираем разные: с одной стороны я, кто помогает окружающим окольными путями, часто действуя из-за кулис; с другой стороны Томако, что действует прямо в лоб, часто не задумываясь о последствиях.
Разное мировоззрение, разные принципы, разные взгляды на вещи.
Разное воспитание, разные знания, разные ценности и ориентиры.
Мы были разные во всём, но были едины в пути следования школы сострадания.
И это, пожалуй, единственное, что нас объединяло.
Таким образом, мы добрались до медпункта.
— Похоже, медсестры пока что нет на месте.
Вопреки нашим ожиданиям кабинет пустовал.
Когда я лёг на кровать и прикрыл глаза руками, на улице в очередной раз раздался раскат грома. Я ясно слышал, как из окна доносится крысиный марш — капли дождя стучат по стеклянной поверхности.
Медкабинет постепенно наполнялся зловещей, кромешной темнотой.
Я чувствовал, как носа достигает знакомый запах спирта, йода и резиновых перчаток, а также аромат сирени, исходящий от сорванных с куста веток в вазе.
Конечно, я не видел Томако, но отчётливо слышал, как она щеголяет по кабинету, открывая одну створку за другой.
Следом звук пониже, будто она проверяет ящики шкафа, и под конец — громкий хлопок стеклянной дверцей.
В аккомпанементе грома и безмолвных стуков капель, остальной шум звучал как интерлюдия.
Я утомленно бросил в пустоту:
— Какого чёрта ты там делаешь?
— П-прости… Я просто искала, чем можно обработать твои раны, — робко сказала она, застыв на месте.
— Вот скажи, какая тебе с этого выгода? Почему даже когда я тебя отвергаю, когда грублю, даже когда поступаю с тобой жестоко, ты продолжаешь предпринимать попытки мне помочь? Многие другие давно бы уже бросили эту затею.
Каким бы апостолом милосердия вы ни являлись, любой человек опустит руки, если его добротой будут пренебрегать.
И тем не менее, она не прекращает предпринимать попытки.
За этим должно скрываться нечто большее, нежели чем обыкновенное сострадание, нечто более существенное.
Ответь мне, Томако… кого ты во мне видишь?
— А-эм… Я не уверена, что извлекаю из этого какую-то выгоду, — нерешительно ответила она.
— Так почему?
Бессмысленно, всё это бессмысленно…
Так или иначе, я уже знал ответ на свой вопрос.
Просто Томако являлась таким человеком, и никак иначе. Нет здесь ни великого смысла, ни страшной тайны, ни подлого заговора. Нет ничего такого, за что можно зацепиться.
Она действует себе в ущерб осознанно.
— Знаешь, когда мы подобрали Гучи, он был брошенным трёхнедельным слепым котёнком, — тихо начала она.
Помнится, Томако уже упоминала о нём, когда мы направлялись с визитом к Юмикаве. Она говорила о нём, как об одном из членов своей семьи.
— Мы нашли его на последнем издыхании, когда он больше не просил о помощи, но… он нуждался в ней всем своим существом. Об этом говорит та любовь и благодарность, с которыми он теперь к нам относится. Он показал нам, что счастье далеко не обязательно то, что мы видим своими глазами. И видя его таким, я понимаю, что поступила правильно.
Вывод, основанный на предыдущем положительном опыте.
— Вы подобрали… слепого котёнка?
Не передать словами, какие сильные эмоции охватили меня в тот момент. Мне даже на мгновение показалось, что меня окатили ледяной водой.
Она смогла сделать то, чего у меня не получилось…
К горлу подступил ком, а на глаза навернулись слёзы. Всего пару капель, но они прочертили полосу на виске, затекая в ушные раковины.
Хорошо, что Томако этого не видела…
— Я всем своим сердцем люблю Гучи и хочу, чтобы он всегда был счастлив, — проговорила она твёрдым голосом. — И я желаю тебе ровно того же.
Томако видела во мне брошенного трёхнедельного слепого котёнка. Котёнка, которому требовалась срочная помощь. Котёнка, находящегося на последнем издыхании. Котёнка, вызывающего жалость.
Пожалуй, более жалкого примера просто не представить.
— Неужели я настолько жалок?
— Ты вовсе не жалок, Такеши-кун. На самом деле, твоей выдержке можно только позавидовать, — просипела она.
Я вытер влажные веки и, опираясь на локоть, принял сидячее положение. Томако стояла напротив меня с холодной грелкой в руках. По всей видимости, она хотела использовать её для снятия боли и уменьшения отёка на ноге.
Томако опустилась на колени и задрала подол моих брюк. Увидев большой синяк на голени, она на мгновение помрачнела, однако вслед за тем приложила к опухшей коже холодную грелку.
— Должно быть, это очень больно…
Я поморщился от прикосновения и неловко отвёл взгляд.
Образ девушки, сидящей на коленях между моих ног, отчего-то возбуждал. В голову полезли пошлые мысли.
— Тебе следует почаще прикладывать что-нибудь холодное. Мой папа говорит, что холод сужает кровеносные сосуды, приводя к снижению кровоизлияния и предотвращению появления большой гематомы, — она подняла указательный палец, точно бы делая замечание ребёнку, однако после этого с горечью поджала губы. Её рука застыла на синем бугре.
— Незачем из-за меня так убиваться, — говорю я, кладя ей руку на плечо. — Я не нуждаюсь в твоей помощи.
— Но я… — она осеклась. — Почему ты вновь меня отталкиваешь? Я не забыла о твоём предостережении, и готова взять на себя ответственность за все возможные последствия.
Несмотря на то, что я неоднократно предупреждал Томако о потенциальных рисках нашего взаимодействия, она постоянно пропускала всё сказанное мимо ушей и поступала против моей воли.
Однако теперь она решила изменить подход и прямо заявила о своей готовности отвечать за совершённые действия, поступки и их последствия.
Вот только я сомневаюсь, что она полностью осознаёт степень возможной угрозы.
— Поэтому, прошу, не отталкивай меня. Я хочу что-нибудь сделать для тебя… Даже если это что-то незначительное, — говоря это, она прикладывает холодную грелку к ушибу на ноге.
Я решил попробовать ещё раз опровергнуть её мысль.
— А ты не думаешь, что делаешь это только ради себя?
Она на мгновение застыла, однако вслед за тем сказала:
— Возможно… Но разве это плохо?
Томако поднялась с пола и нежно коснулась моих скул, водя большим пальцем по углу линии царапины.
Оступись она хотя бы на мгновение, и мы непременно соприкоснёмся губами. Её влажные губы выглядели соблазнительно.
Когда она наклонилась, чтобы приблизиться к моему лицу, её волосы накренились в мою сторону. Острые кончики опустились на переносицу, щекоча нос.
Возьми я её за плечи, повали на койку — и дело будет в шляпе. Но мы не в романтической комедии или эроге, поэтому за такой поступок я, скорее всего, просто получу пощёчину.
Что мне нравится в Томако, как в особи женского пола, так это её естественный женский аромат. Вкупе с цитрусовым парфюмом от неё исходил чудесный пряный запах.
Тёплое дыхание, красные щёки, озорной взгляд — всё это только сильнее подстёгивало моё либидо.
Поскольку она оперлась коленом о край кровати, я мог наблюдать её обнажённое, блестящее и нежное, как зефир, бедро. Её грудь подпрыгнула словно мячик на верёвке.
Любуясь её формами, я непроизвольно облизал засохшие губы.
Боль, вызванная рассечённым участком кожи на губах, привела меня в чувства.
Я покачал головой, пытаясь развеять пошлые фантазии.
— Чмокнешь?
Девушка покраснела как помидор, когда это услышала, и начала невольно заикаться.
— Ч-что ты такое несёшь?
— Мой старик говорит, что человеческая слюна — один из лучших антисептиков. Она содержит вещества, такие как гистатин, которые помогают ускорить заживление, стимулируя рост кровеносных сосудов.
Я решил не упоминать о том, что для наружных ран на коже её лечебные свойства недостаточны. Кроме того, облизывание может увеличить риск инфекции, так как в слюне присутствуют бактерии.
Впрочем, даже если риск этого велик, сомневаюсь, что кто-нибудь устоит перед таким соблазном. Поэтому, прошу, всего один поцелуй!
Конечно, верится в это с трудом, но что, если она прислушается?
Я закрыл глаза и повернулся к ней щекой.
На мгновение мне показалось, что я чувствую тёплое дыхание на своей шее, и даже уже мысленно приготовился к нежному прикосновению, как вдруг…
— Холодно…
Вопреки моим ожиданиям, её губы были холодные, как лёд. Почувствовав лёгкое покалывание, я разомкнул веки.
— Очень хитро, Такеши-кун. Я почти поверила.
Томако приложила к моей щеке кончик холодной грелки и обиженно надула губки.
Видимо, она не настолько наивна.
— Облом…
— Как можно быть одновременно таким жестоким, и при этом просить меня о таких вещах?
Она смотрела на меня немного прищуренным, осуждающим взглядом.
— Ну уж извини…
Увидев, что я немного развеялся, Томако тихо хихикнула. Благодаря её стараниям, мрачные мысли ненадолго отступили, и тени в комнате стали менее заметными.
— Для справки… Я-я поцелую только того, кого по-настоящему полюблю, — прояснила она, прикрыв глаза и гордо задрав подбородок. На её лице появился лёгкий румянец.
— Да-да, как скажешь… Я и не надеялся охмурить такую красотку, — говорю я, почёсывая затылок.
Томако вспыхла, когда это услышала, и застенчиво открыла рот. По всей видимости, она не привыкла слышать мужские комплименты.
До чего же милая реакция…
Всегда приятно полюбоваться чем-то милым, даже если это смущённое лицо твоей одноклассницы.
— И всё же ты метишь на роль моей горничной.
— Опять эти твои шуточки… — она нахмурилась.
— Ты можешь препираться сколько угодно, но давай будем честны, тебе ведь это нравится, я прав?
Томако отвернулась и, задрав подбородок, ответила:
— Я не понимаю, о чём ты.
— Да неужели? — спрашиваю я с небольшим намёком во взгляде.
Очевидно, Томако не испытывает ко мне романтических чувств, но мои неожиданные комплименты и вправду делают её счастливой. Вот только она никогда в этом не признается.
Откашлявшись, она продолжила:
— В любом случае… Я планировала обработать твои раны. Поэтому сиди тихо и не двигайся.
С этими словами она взяла с тумбочки перекись водорода и смочила в ней ватный шарик, после чего прислонила его к рассечённой переносице. Мне казалось, что её движения будут довольно неуклюжими, однако, вопреки моим ожиданиям, она вела себя как рыба в воде.
По движению рук я понял, что она занимается этим не первый раз.
Вполне возможно, что её отец давал ей частные уроки оказания первой помощи. Не удивлюсь, если она знает, как делать сердечно-лёгочную реанимацию или накладывать повязки. Окажись она в чрезвычайной ситуации, то сможет оказать пострадавшим первую помощь. Далеко не каждый старшеклассник может подобным похвастать.
И это не преувеличение.
Взять хотя бы меня. В теории я знаю, как действовать в подобных ситуациях, однако на практике свои знания никогда не применял. Окажись я в стрессовой ситуации, то, вероятно, буду действовать рассеяно и неуклюже.
Так что это достаточно ценный навык, который в зависимости от обстоятельств может спасти множество жизней.
— Щиплет…
Словно услужливый щенок, я поворачивал голову вслед движению хозяйки, обнажая свои шрамы на лице.
Томако прикасалась ласково и нежно, избегая болезненных надавливаний, и раз за разом причитала. Она отдавала делу всю себя.
По мере оказания первой помощи на переносице появился пластырь, затем над бровью и в уголке губ. Рану на затылке она обработала йодом.
Разбитую губу ещё какое-то время жгло, как если бы я пригубил чашечку горячего чая, однако эта боль постепенно сошла на нет.
Даже после того, как Томако закончила, мы остались на прежних местах, смотря друг другу в глаза.
Глупо, всё это так глупо…
Это напоминало игру в гляделки, в которой каждый из нас не имел права проиграть.
Казалось, она пыталась что-то выяснить путём изучения моих чёрных глаз, однако не похоже, чтобы на неё снизошло озарение. Эта странная атмосфера продолжалась ещё какое-то время.
Затем, словно бы осознав, как это выглядит со стороны, Томако сглотнула и неловко отвела взгляд.
«Господи, конченый ты идиот… Только не влюбись в неё, даже не вздумай. Ты ведь знаешь, чем это может обернуться» — внутренний голос наседал.
Испытывая головную боль, я впился в волосы руками.
— Такеши-кун, с тобой всё в порядке? — взволнованно спросила она, подымаясь с табуретки.
— Ничего, ничего… Благодарю за беспокойство, но я в порядке, — отвечаю я, пока пот стекает со скул.
Если подумать, в последнее время меня слишком часто били по голове…
Наверное, поэтому в голову лезут такие глупые мысли.
«Нельзя сближаться, держи её на рассмотрении вытянутой руки»
Я мысленно киваю, прислушиваясь к внутреннему голосу.
— Томако, ты можешь мне кое-что пообещать?
Она неуверенно кивнула, словно бы предугадывая мои будущие слова.
— Пообещай, что больше никогда ко мне не приблизишься, — бескомпромиссно потребовал я.
Девочка сомкнула губы.
— Извини… Но я не могу этого пообещать.
— Значит, ты забираешь свои слова назад? — спрашиваю я с небольшой издёвкой.
— Нечестно выставлять это таким образом… Мне и так нелегко тебе отказывать, — она совестно отводит взгляд.
— Будто бы мне легче.
Каждый такой разговор заводит нас в тупик. Мы не можем отступиться от своих принципов, но и на компромисс идти не готовы. Мы с Томако были слишком упрямы.
— Такеши-кун… — снова обращается она.
Я отвернулся и посмотрел в окно.
Это безнадёжно… Она ни за что не прислушается.
Я выдержал паузу. Повторное «Такеши» под действием тяжести опустилось на дно океана молчания.
— Знаешь, что я понял, Томако?
Она на мгновение разомкнула губы, но не осмелилась спросить. Интуиция ей подсказала, что если она спросит, то мой ответ причинит ей боль.
И тем не менее, я продолжил:
— Я и вправду тебя ненавижу.
Однако больше всего я ненавижу то, что не могу причинить тебе такую боль, в результате которой ты бы окончательно от меня отвернулась.
И это означает следующее…
Не давая себе в этом отчёт, я начал тянуться за соломинку, словно утопающий.
Нужда в помощи рождается от безысходности, — и от обратного, безысходность рождается от нужды в помощи.
Когда нет руки, которая бы вытянула нас из пропасти, мы начинаем надеяться только на себя.
— Ненавижу.
В моём взгляде читался упрёк — жёсткий, бескомпромиссный упрёк. Томако было тяжело поддерживать зрительный контакт, поэтому она быстро отвернулась.
Интересно, сколько раз она пережила этот удар? Сколько раз я полосонул её сердце ножом?
Кто бы что ни говорил, а она была стойкой девушкой.
Если бы девушка сказала мне такие жестокие слова, то я бы уже давно опустил руки. Это ещё раз подчёркивало, насколько мы разные.
— А теперь проваливай.
Прекрати это, или я сделаю это самостоятельно. Я покажу тебе такого человека, которому невозможно будет сострадать. Пожалуйста, не думай, что я на это не способен. Уверяю тебя, ты и представить себе не можешь, кто на что горазд.
Всё это… всё, чего я так упорно добивался, так это не возвращаться к своему прошлому образу мышления. Однако судьба в очередной раз искушает мой предосудительный порочный ум, вновь подвигает меня к греху.
В нашем мире, почти в каждом густонаселённом городе, почти в каждом сельском закоулке, почти в каждой тени теплотрасс — почти каждый нарик, пьяница, бомж и забулдыга повторяют нам одно и то же:
«Будь милостив, прояви сострадание!».
Они не обязательно говорят это слово в слово, но смысл вкладывают одинаковый.
Но тогда задаётся встречный вопрос: о каком сострадании может идти речь?
Сострадание — это сочувствие чужому страданию; участие, возбуждаемое горем, несчастьем, бедой другого человека; переживание чужого горя, несчастья, беды как своих собственных; процесс постановки себя на место пострадавшего, на место жертвы.
Однако не значит ли это, что проявление жалости — это не более чем сочувствие по отношению к себе?
Жалости к другим людям нет и никогда не будет. Это всего лишь фикция, обманчивое суждение, призванное оправдать наш эгоизм, направленный на других людей. Желание путём собственного действия или бездействия привести их к желаемому будущему.
Призывая другого человека к состраданию, мы призываем его эгоизм действовать нам во благо. Такая интерпретация тоже имеет место быть.
— Такеши-кун…
Томако молча сидела какое-то время, однако, поняв, что больше говорить я не намерен, неохотно встала, вернула перекись водорода на место и направилась к двери. Однако, схватившись за ручку, она остановилась и, не оборачиваясь, добавила:
— Сильный не тот, кто не показывает слабости. Сильный тот, кто не побоится попросить о помощи, — неожиданно заявляет она. — Не стоит держать всё в себе, притворяясь мучеником.
Её интуиция видела меня насквозь, видела моё самое большое заблуждение. Заблуждение, в котором я не был ей готов признаться.
Именно поэтому я её не остановил.
Мои глаза смотрели вслед удаляющейся спине и пытались уловить самую суть, однако сегодня у меня складывалось впечатление, что я был слеп, точно младенец.
— Опять ты?
Немногим позже вернулась медсестра. Она с небольшой горечью осмотрела мои раны и, приятно удивившись проделанной работой, похвалила предпринятые Томако меры по оказанию первой помощи.
Даже когда медсестра меня отпустила, я не торопился возвращаться в класс. Просто лежал и смотрел в пустоту.
Пахло сыростью, лекарствами и сорванной сиренью в вазе.
Дождь продолжал барабанить в зашторенные окна, исполняя до боли знакомую симфонию. Жуткие тени крон деревьев развеивались на ветру, напоминая собой щупальца осьминога и плодя в голове образы из старых хентаев про тентакли.
Однако эти образы меня не возбуждали, а даже напротив, действовали отравляюще.
— Как же паршиво…
Мы оставались здесь совершенно одни, подсознательно довольствуясь этой ментальной близостью, рожденной в комнатной темноте, что скрывала наши лица.
И хоть порой сверкала молния, она освещала наши физиономии лишь на мгновение, которого было недостаточно, чтобы найти ответы на свои вопросы.
— Рана, что оставляет след… так?
Медсестра тихо записывала что-то в журнале, пока я тихо бормотал себе под нос. Изредка она оборачивалась, чтобы смерить меня оценивающим взглядом, но, не обнаружив ничего подозрительного, возвращалась к заполнению документа.
И так до тех пор, покамест я жаждал ответа…