Вступление. Болото
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ
ГЛАВА 4. ЗА ЗАКРЫТОЙ ДВЕРЬЮ
ВСТУПЛЕНИЕ
«Не двигайся, стой смирно!»
Аромат ванили, тусклое освещение, серая палитра. Внимательный читатель с ходу определит моё местоположение.
Это произошло летом пятого класса, незадолго после того, как я впервые увидел панель выбора. Я хорошо помню этот момент.
Сквозь слёзы ты притворяешься храбрым, но отчаянно задаёшься вопросом: почему тебе так страшно, что ты не в силах сделать шаг?
Всего один шаг — и твоё сердцебиение сразу учащается. Всего один шаг — и расстояние сокращается. Всего один шаг — и твоим страданиям конец.
Всего один шаг, но он способен сделать многое.
И он всегда приносит больше праздного бездействия.
Безмерное желание зашить рот, сунуть вату в уши, надеть солнцезащитные очки, связать конечности — томили мою потерянную душу.
Я желал… оправдать своё бездействие.
Желал сделать из бездействия — единственно-верное действие.
Не говорить, не слушать, не видеть, не двигаться — ничего не делать.
И не испытывать угрызения совести за это.
— …
Стоя и воплощая в себе праздность, я отстранённо всматриваюсь в дверь.
На двери нет надписи «Дорога вам заказана», не выгравировано «Тебя никто не ждёт!». И не собрано в качестве аппликации мотивирующего слогана «Иди или умри».
Это дверь без намёка на надежду.
Дверь — есть метафора на слабость, а слабость — соответственно, метафора на дверь.
Какие мысли посещали меня в тот короткий миг, какие чувства?
Я ощущал себя брошенным, отравленным котёнком, что до последнего мгновенья в сердцах надеется на праведный исход. Ощущал себя котёнком, что перед лицом смерти и ещё задолго до неё вопил от душевной и телесной боли. Ощущал себя котёнком, что, проливая слёзы, увлажняя свои гнойные глаза, громогласно вопрошает: «С какой целью я был рождён на этот свет?».
Действительно…
С какой целью, если свет отверг меня?
— …
Хотел бы сделать шаг, да ноги не послушаются; хотел бы закричать, да голос западёт; хотел бы посмотреть, да очи не откроются; хотел бы услыхать, но слух возьмёт да подведёт.
А потому стою — стою ничтожно одиноко, давясь печалью и тоской.
Ни жив ни мёртв — лишь промежуточное.
На краю пропасти во ржи.
«Равнодушие — паралич души, преждевременная смерть» — Чехову часто приписывают это изречение, однако, действительно ли оно принадлежит ему, вопрос другой.
Если я и испытывал нечто похожее на «паралич души», то вот к своей судьбе я даже близко равнодушен не был. Иначе бы я не стоял перед ненавистной дверью, ведущей во внешний мир.
Перед глазами рябит панель.
…
[ ИДТИ ]
[ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ ]
…
Ничтожно мал, ничтожно слаб, ничтожно одинок.
Ничтожно мал, чтобы совершить большое действие; ничтожно слаб, чтобы совершить решительное действие; и ничтожно одинок, чтобы совершить действие, заслуживающее поддержки со стороны других людей.
Востребован ли я у собственных же чувств? Любим ли я собственным же сердцем? Или же я по-прежнему ненавистен собственной выжатой душе?
Нарочито себя же презирая, я потною, сальною рукою вцепляюсь в ручку, точно волк в кроличью шею.
Да причём вцепляюсь так, что смерть покажется не самой страшной участью, но само ожидание конца — агония и страх, сплетённые, слепленные, скрученные насущностью тягостной печали, — вселяет первобытный ужас в сердцах заблудших жертв.
Я помню запах, помню вкус и помню цвет, а также тяжесть собственного тела, — и чувства эти из воспоминаний не убрать.
Кошмарный опыт, странный опыт, грустный опыт, который бы я и врагу не пожелал. Не из расчёта, не по доброте душевной, не из жалости и не без причины — лишь из страстного желания остаться тем, кто видит в том страдании немыслимую прелесть.
— …
«Спасите… Прошу, протяните руку, ведь иначе…»
Иначе что?
Очевидно, я обязательно сломаюсь.
Коснись — я упаду. Надави — рухну на колени. Ни моя душа, ни организм не соглашались двигаться вперёд — они отказывались идти в школу.
Делая шаг — делаешь два назад.
Какое душераздирающее зрелище. Я выглядел загнанным в угол маленьким зверьком, стоящим перед выбором: бей или беги. Инстинкт самосохранения перетягивает одеяло: эмоции берут верх над разумом.
Душа разрывается от противоречивых чувств, не давая мне и шанса сделать шаг вперёд.
…
[ ИДТИ ]
[ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ ]
…
Стена… нет, непреодолимое болото — болото, которое мне никогда не пересечь.
«Даже с места не сдвинешься, ничтожество?»
«Не пытайся, в этом нет никакого смысла»
Я в болоте.
В болоте мыслей, медленно, но верно утягивающих меня на дно.
«Ты здесь никто и звать тебя никак»
«Ты ведь и так это понимаешь, не так ли? Подобно тому, как удел мусора — находиться в урне, а удел трупа — разлагаться в земле, — удел ничтожества — забиться в угол и не показывать своего носа»
Я в болоте.
В болоте предрассудков, связывающих меня по рукам и ногам.
«Ты просто отвратителен, ты в курсе?»
«От одного только твоего вида хочется блевать»
Я в болоте.
В болоте боли, стискивающей голос.
«Хочешь увидеть лузера? Тогда всмотрись в собственное отражение»
«Ты лягушка на дне колодца»
Я в болоте.
В болоте ужаса, вынуждающего закрывать глаза.
«Останься дома, всё равно тебя никто не ждёт»
«Неважно, какого пола или возраста обращается к тебе человек — он просто-непросто тебя использует. И когда ты потеряешь свою полезность — тебя вновь опрокинут»
Я в болоте.
В болте пороков, обрывающих естественное стремление к жизни.
«Прекрати лелеять надежду на то, что ещё есть люди, отвечающие твоим ценностям»
«Не лучше ли тебе просто сдохнуть?»
Я в болоте, — и из болота мне самостоятельно не выбраться. И если мне, в конце концов, никто не протянет руку, то я непременно утону.
— Братик, ты в порядке?
Позади послышался сдавленный голос.
— …
Всё моё существо не нашло ни сил, ни смелости, ни чувств, чтобы ответить на столь элементарный вопрос.
Хотя нет, правильнее будет сказать, что любому другому человеку этот вопрос покажется элементарным, но для меня…
Для меня он сейчас был сложнее всего.
«Неважно, какими словами она будет тешить твоё самолюбие. Даже она в глубине души считает, что ты полное ничтожество»
Я мысленно щёлкнул языком.
Желая лишь только ответить, желая лишь только сказать, желая банально поведать, я трепетно хватаюсь за грудь. Я стоял с эмоциональностью кремня, но без той же искры в глазах, которая возникает в результате удара кресала о кремень.
Мой взгляд был прикован к руке, словно прикован невидимой цепью, да притом прикован столь прочно, отчего могло бы показаться, что любое движение против — мгновенно свернёт мою шею.
А потому… я мог только слушать.
Слушать молча, покоряясь страху; слушать молча, покоряясь вине; слушать молча, покоряясь пороку; слушать молча, покоряясь себе.
— Братик, ты помнишь, что я тебе говорила? — напомнила она о своём присутствии. — Неважно, что говорят другие; неважно, какие страдания стоят на твоём пути; и неважно, насколько тяжело тебе будет мне довериться...
Её голос ласкал слух.
— Я всегда буду рядом, пожертвую каждой своей клеточкой, раз за разом буду отдавать тебе и душу, и плоть, — и так до тех пор пока не докажу свою преданность и любовь.
— ...
Это был тихий голос, слабый голос, нежный голос — и своей фанатичной преданностью он бесконечно подкупал, однако, тем не менее…
«Не слушай её, она просто вешает тебе лапшу на уши»
Этому голосу не доставало сил.
Для того, чтобы пробиться сквозь эту скорлупу, ей потребуется приложить нечеловеческие усилия.
— Братик, пожалуйста, запомни… Для мира ты можешь быть кем-то, но для кого-то ты — целый мир. Настоящая красота живёт в сердце, отражается в глазах и проявляется в поступках… Неважно, насколько слепые люди тебя окружают: я вижу искру жизни в твоём взгляде — и это единственное, что имеет значение, — говоря это, она поглаживает меня по спине.
«Не пора ли отбросить мысли о том, что твоя судьба может быть кому-то далеко небезразлична?»
В противовес Юи внутренний голос всё не замолкал. Горько подстёгивал и всеми силами пытался сломить мой боевой дух.
Я верил Юи и нисколечко в ней не сомневался; единственным человеком, в котором я действительно сомневался, был я сам.
Удручённый, осмеянный и отравленный печалью, я не мог ни решиться, окончательно сдаться, ни подняв голову броситься в бой. Я видел дверь — большую дверь — и эта дверь не встречала меня ни песней, ни радостным смехом, ни тем более сострадательным плачем.
К моменту, когда сестра подходит ко мне, я нахожусь уже по макушку в болоте, — и от того не могу ни кричать, ни слышать, ни даже заплакать.
Все мои потуги тонули в этом тягучем, словно мёд диких пчёл, и тёмном, точно черничный кисель, отвратном болоте…
— Ты можешь говорить любые мерзости: я всё приму и всё стерплю, поэтому, прошу, пожалуйста, скажи мне… Что не даёт тебе двигаться вперёд?
«Это фальшь — наглая ложь — не слушай её и не будешь ранен»
Щекотно. Её волосы коснулись моей шеи. Пышные, вьющиеся от природы пряди накрыли спину тонким одеялом, — и это тепло согрело мою душу.
Следом я ощутил, как нечто бархатно-нежное и холодное коснулось моих скул — то была щека Юи, которой она тёрлась о меня, словно преданная кошка, — и эта ласка изнежила мою душу.
Её руки скользнули в подмышки и крепко, но вместе с тем по-женски хрупко, точно змеи, обхватили мой мальчишечий стан. Она прильнула ко мне грудью со спины, — и её плоть пленила мою душу.
Я был согрет, я был изнежен, я был пленён, — и не один!
Маленькая, низенькая девочка пыталась дотянуться до глубин моей изувеченной души.
— Ответь мне, Юи…
Мой голос задрожал — я говорил с заметной хрипотой.
Она обязана знать эту строчку из книги.
— Почему люди, гонимые стремглав душой, обращаются за помощью к зову сердца?
— Юто…
Я до сих пор смотрел на дверь — и та не толкала мне напутственных речей.
Вопрос являлся непростым, но по-простому сказан. Лишь моя сестрёнка могла и имела на то право ответить на него, и лишь я мог и имел на то право услышать её ответ.
Собрав всю свою волю в кулак, Юи, наконец, ответила:
— Причина в страхе… Именно из-за его оков люди стремглав обращаются к зову сердца в последней надежде на то, что их плач будет услышан, а тело, повинуясь его воли, двинется вперёд.
Ответ на сто баллов из ста.
Без лишних эмоций, без сучка, без задоринки.
«Все людские страдания — от борьбы. Опусти руки, забейся в угол, обними колени и свернись в клубок — лишь тогда, и только тогда, ты не будешь осквернён в самое сердце» — заливает трусливый мальчишка.
Распутай мне руки — и я его утоплю.
— Поражаюсь тебе, Юи.
Маска треснула, когда я попытался улыбнуться — затрясся уголок губы, задрожала челюсть, свело скулы. Я готов был разрыдаться.
«Кончай слушать этот бред. Ты не имеешь для неё никакого значения»
— Я верю, что… что бы ни случилось, ты обязательно преодолеешь свои страхи и храбро двинешься вперёд, — говорила она. — Не потому, что сильный, а потому, что ты — неслабый человек.
«Просто. Закрой. Свои. Уши»
Я набрал в лёгкие воздуха, со свистом выдохнул через нос и снова взглянул на панель .
…
[ ИДТИ ]
[ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ ]
…
Сколько бы раз ты не отвёл взор, на панели не появится ничего нового.
В такие секунды лучше всего понимаешь, что сделанный тобой выбор окажет огромное влияние на твоё будущее. Признаюсь честно, я боялся сделать этот шаг.
Поэтому…
Единственное, о чём я старался думать, так это о словах Юи, говорящих о решимости и почитающих меня смелым человеком.
Однако… смелость — далеко не то качество, которым меня можно было охарактеризовать.
Смелость и храбрость.
Полагаю, далеко не каждый знает, в чём состоит разница между этими понятиями.
Ты можешь сколько угодно притворяться смелым, но решимости для большого дела это тебе не прибавит. Страх перед опасностью может быть невыносим.
И тогда на помощь приходит храбрость — чисто внешнее, почти инстинктивное проявление смелости — отвага идти против невзгод.
Ты можешь бояться, можешь сомневаться, но в ситуации «бей или беги» лучше ударь.
Ведь бегство никогда ни к чему не приводит, а первый вариант позволяет нанести ответный удар.
Всю свою жизнь я был трусом, каких только стоит поискать, и тем не менее, позволял себе храбриться перед Юи.
Ибо лишь в глазах близких мы столь страстно желаем, никоем образом не упасть в грязь лицом.
Не смелость, нет… мной двигала храбрость.
Храбрость быть слабым, храбрость быть преданным, храбрость быть самоотверженным. Храбрость быть, чтобы быть.
Страх есть причина заблуждений. Лень — источник заблуждения. Я не хочу быть заблуждающимся человеком, а потому сквозь страх сделаю шаг вперёд, — ведь именно это и является качеством храброго человека.
Не подавление, но преодоление.
Приняв решение, я больше не слышал трусливого голоса в своей голове.
Я его утопил.
— Верно, Юи… Ты права на все сто процентов.
Обернувшись напоследок, я увидел улыбку Юи — подбадривающую и желающую мне удачи.
«Когда на тебя с надеждой смотрит любящий человек, ты просто не вправе обмануть его ожидания. Говорят: сила есть в любви, семье и дружбе, — однако, как минимум, первого и последнего мне понять не дано. Но семья — а Юи является для меня всей семьёй — семья безусловно является могущественной силой» — с этими мыслями я отворил дверь и направился в школу.
— Гонимые стремглав душой… так?
Тихий шелест страниц.
Сквозь слёзы ты притворяешься храбрым, но отчаянно задаёшься вопросом: почему тебе так страшно, что ты не в силах сделать шаг?
Что ж, теперь ответ на этот вопрос совершенно прозрачен.
Страх неудач, неуверенность в себе, нежелание выходить из зоны комфорта, страх неизвестности — причин может быть богатое множество. Важно понимать их, чтобы научиться справляться со страхом и преодолевать его.
Мы боимся, что новый шаг приведет к негативным результатам, боимся боли, боимся разочарования.
Недостаток уверенности в себе заставляет нас затягивать принятие решения или даже отказываться от него.
Удобство привычного и стабильного кажется намного привлекательнее, чем неизвестность и потенциальные риски.
А неясность будущего, отсутствие контроля над ситуацией вызывают у нас тревогу и страх.
Но…
Бояться — это нормально.
Запирая сердце на ключ, я всё же пробую остаться снаружи и пойти миру навстречу.
Возможно, он и не ответит на мой зов, но в конце концов я смогу сказать, что хотя бы пытался.
Страшно любить, страшно быть любимым.
Страшно доверять, страшно быть доверенным.
Страшно защищать, страшно быть защищённым.
Однако только в преодолении страха есть спасение души.