Возмездие

Скажи мне, как ты относишься к иронии? Серьёзно, кто вообще в наше время может в сердцах ненавидеть иронию? Как по мне, лучшие учебники жизни — это литература бытия, преисполненная насмешками и колкостями, что скрываются за безобидной улыбкой. Разве существует более чудесный стилистический оборот речи, идущий от всего сердца, но утверждающий прямо противоположное подразумевающемуся, чем всеобъемлющая ирония?

В этом смысле мне нравится сравнение одного известного прозаика, приписывающего иронии особую глубину.

В состоянии, где человек глубоко несчастен, но его несчастье успевает затвердеть и обратиться бессвязной цепью сталактитов, на острия которых насаживаются живым слоем плоть, кости и рубль душонки, а затем вновь острый сталактит, — а именно после множества этих итерацией и хитросплетений, на вершине кровавой горы зацветают цветы иронии.

Замечательное сравнение.

Я думаю об этом, пока стою в дверном проёме школы.

— До чего иронично.

Среди белого дня, когда солнце ещё не достигло зенита, в истерзанной тенями раздевалке толпились ученики. Казалось, им кто-то преграждал путь.

Немного приглядевшись, я быстро обнаружил в этих привычных, враждебных физиономиях лица своих старых знакомых.

«Мошна на голове» — наш горе-хулиган — Матобо Кен. «Шпала» — по совместительству, печально известный вымогатель — Яширо Нагами. И мадемуазель «жабья улыбка» — безнадёжный подстрекатель — Катагири Мику. Они стояли одной грядой.

Матобо наезжал на первогодок.

— Слышь, уроды, если никто из вас, не сознается, то вслед за нами из школы вылетите вы! Я не оставлю вас в покое!

Парни, которым он угрожал, были сплошь отбросами. Одни из числа многих в школе, кого они буллили и чьи деньги отбирали.

Поскольку процедура исключения и перехода в другое образовательное учреждение требует времени, они могут свободно посещать территорию школы до своего перевода. Таким образом, если они смогут найти виновника торжества и потребуют его отозвать жалобу, то их исключение отменят. По крайней мере, они на это рассчитывают.

В противовес им Катагири говорила тихо и спокойно, не повышая тона голоса и не прибегая к манипуляциям. Иногда к ней прислушивались и подходили, однако все, как один, точно подпольные крысы, скоро трусили и отступали, озлобленно поглядывая на её попутчиков. Их совместные действия не приносили особых результатов.

Раздражённо вглядываясь в лица присутствующих на предмет лжи или же фальши, Яширо неожиданно заметил меня в толпе и впопыхах обратился:

— Такеши, мать твою! Может, это ты?

— …

Однако его встретило лишь молчание. Молчание без намёка на подсказку.

«Забавно… Тот, кто издевался надо мной в течении этих двух недель и игнорировал моё отчаяние, сейчас сам смотрит на меня глазами, полными отчаяния» — это было так иронично, что я не смог сдержать смех.

И вот, когда он остановился на расстоянии вытянутой руки…

— Хи...

Моё лицо исказила кривая, надменная улыбка. Улыбка садиста, высмеивающего чужие потуги и издевающегося над раненным зверем.

Я отчётливо чувствовал, как уголок губы пополз вверх, обнажая хищный оскал.

Ухмылка говорила сама за себя: «Помнишь меня?». Помнится, Яширо улыбался ровно так же в тот момент, когда разбил мой телефон. Я ничего не забыл и, в конечном итоге, вернул всё сполна. Отомстил в трехкратном размере.

— Такеши, сволочь, я тебе… — он подошёл ближе и молниеносно замахнулся.

Я резко принял выражение лица жертвы и вытянул забинтованные руки перед собой, якобы защищая лицо, однако на деле же — специально подставляясь под удар.

Бывает, человек старше тебя на несколько лет, а тупее на целую ступень эволюции.

Если ничего не изменится, то все станут свидетелями насилия.

Однако, вопреки моим ожиданиям…

— Не распускай руки.

Перед глазами возник чей-то силуэт. Он схватил запястье Яширо на подходе и встал впереди меня, преграждая путь.

Когда я внимательно присмотрелся к его фигуре, то с удивлением обнаружил, что это Ёсимура Нобу, мой одноклассник. Он был из того числа людей, при взгляде на которых ты бы никогда не подумал, что они способны прибегнуть к насилию. И тем не менее, он заступился за меня.

Его лицо не было обезображено ненавистью или же гневом, однако в то же время за его спокойной, невозмутимой физиономией ощущалась огромная решимость.

— Лучше не стоит.

Железный, механический голос, напряженные скулы, суженные веки, нахмуренные брови и угрожающий взгляд — он всем своим видом давал понять, что шутить не намерен.

Его бархатно-нежные, серебристые волосы сотрясались всякий раз, когда Яширо пытался вырваться из его хватки, однако все попытки были тщетны. Ёсимура въелся в него, точно копоть, и, казалось, даже не думал отпускать. При этом его поза оставалась неизменной, показывая явный разрыв сил.

Оказавшись в безвыходной ситуации, Яширо прорычал:

— Да понял я, понял! Отъебись, — говорил он, дергая рукой.

Когда Ёсимура ослабил хват, он сплюнул и ушёл.

Очевидно, Яширо был недоволен таким раскладом, однако эта небольшая встряска на короткое время остудила его пыл. Уходя, он скосил на меня взгляд и угрожающе провел рукой по шее.

Когда юноша отошел на приличное расстояние, Ёсимура обернулся и, смягчив выражение лица, спросил:

— Всё в порядке? Он тебе ничего не сделал?

Всего мгновение, и к нему вернулся его прежний, добродушный образ.

Прозвучит странно, но я почувствовал себя одной из тех героинь аниме, которым на помощь приходит «прекрасный принц». Меня тронули его действия.

И в то же время я жутко смутился, готовясь зардеть, как влюблённая младшеклассница, мямлящая слова благодарности.

Раньше за меня никто не заступался.

Наверное, именно поэтому я был так потрясен.

Отбросив эти странные эмоции, я ответил:

— Я в порядке.

— Интересно, сколько раз я слышал эту песню, — говорит он и неловко улыбается. — Как насчёт того, чтобы немного поболтать?

Я не возражал.

Не хочется признавать, но я в неоплатном долгу перед ним.

Мы минули несколько коридоров и вышли во двор. Здесь находилась огромная клумба с клёном посередине и огибающая её скамейка. Ёсимура сел в тени дерева и, приглашая меня, поманил рукой.

— Послушай, Такеши-кун… могу ли я задать тебе вопрос?

Я молча кивнул.

— Почему ты… это терпишь? Не пойми меня неправильно, я не пытаюсь осудить тебя за слабохарактерность или типа того, — он покачал головой. — Маки мне всё рассказал: ты заступился за него в начале апреля, а потом, немногим позже хулиганы переключились на тебя. Я понимаю, почему это происходит, и всё же… почему ты это терпишь?

Его беспокоил этот вопрос.

— Ты далеко не первый человек, который меня об этом спрашивает, — сухо усмехнулся я, предаваясь воспоминаниям. — Вот ведь как бывает… Всё же люди оказывают влияние на других людей.

Я пробормотал себе это под нос, однако Ёсимура всё же услышал.

— Ты это о чём?

— Видишь ли… моя наставница была глубоко убеждена, что насилие ничего не решает; что насилие не выход. «Словами можно разрешить любой конфликт», «словом берутся города». Она и вправду в это верила, и своей верой умело подкупала. Я вцепился в её слова, как младенец вцепляется в палец матери, и строго следовал её учению на пути своём. Именно из-за неё я продержался так долго, но, как известно, всему есть свой предел… Момент, когда нужно поднять голову и сказать: «хватит».

Его глаза были прикованы ко мне. Юноша слушал внимательно и не перебивал.

— Наставница, значит… Наверное, это очень мудрая и добрая женщина. Вот только почему ты говоришь о ней так, как если бы давно её не видел? Где она теперь? — поинтересовался он.

Мой взгляд остановился на нём лишь на мгновение, после чего устремился вперёд.

— Там, где и положено быть всем светилам альтруизма… под рыхлым, тёплым одеялом, — говорю я и замолкаю, сокрушенный тем, с каким безразличием и душевной отстранённостью я это сказал. И тем не менее, мне хотелось выговориться. Эти чувства искали адресата. Поэтому я продолжал: — Ирония в том, как именно она умерла… Оскверненная, залитая синяками, — от этих слов у меня дыхание сперло, — она медленно, но верно гнила на обочине дороги в канаве.

Ничего кроме злобы я не испытывал. Эти эмоции были искренними.

Я и не заметил, как мои кулаки сжались, выдавая потаенные горечь и обиду.

И тем не менее, моя мимика оставалась безмятежной.

Ёсимура прекрасно осознавал всю серьёзность и важность, поднимаемой темы, и словно бы подстраиваясь под тон беседы, начал говорить. Глубоко тлеющее откровение, что пожаром пожирало его душу, наконец, перекинулось на соседние деревья, поглощая всё и вся.

Такова природа людей: мы извлекаем кипящую магму из наших сердец, чтобы не сгореть дотла. И вместе с тем наши мысли, пускай даже косвенные и непонятые, пускай невыразимо гнетущие и болезненные, пускай причудливые и неинтересные, становятся искрой, что разжигает огонь в сердцах других.

Думая об этом, я смотрю на человека, сидящего справа от меня.

Ёсимура был искренен и откровенен, и всей душой хотел быть со мной на одной волне. Конечно, его разум не позволял вдаваться в подробности и подводил речь строгой цензуре, но эмоции... эмоции передавали суть его мыслей сполна.

— Терять близких… разве это не ужасно?

Ком подступает к его горлу, когда он это говорит.

Ёсимура прав: потеря близких ужасает, однако всего ужаснее другое.

Мы принимаем их заботу и внимание, как должное, и не до конца понимаем ценности их присутствия в нашей жизни. Искренне радуемся им, когда возвращаем, и жалеем, когда теряем.

Стало быть, и здесь человек выступает не более чем декорацией комфортной жизни. Вроде пейзажей или облаков.

Он становятся для нас солнцем, что дарует день.

Но вот парадокс: если не будет солнца, то не будет дня. И тогда наступает ночь — период времени страшный и непредсказуемый, беспросветный мрак.

Так и получается, что человек становится для нас предметом или элементом, от которого комфорт неотделим.

А людей — из кожи и плоти — не без души и сердца в груди — мы видим в них тогда и только тогда, когда понимаем, как много и часто закрывали глаза на их неразделенные страдания. Однако понимание этого приходит слишком поздно, и тогда, когда оно совсем не нужно.

Покуда чувства остывают, и льдинка закрадывается в груди, и инеем покрывается душа, и вихрем снег кружит внутри, все эти самоистязательные мысли рано или поздно замирают, не находя отклика.

Невысказанные, хладные, они морозят изнутри.

— Порой думаешь… «вот бы у меня был второй шанс», всего одна возможность… и тогда, клянусь, я бы забрал свои слова назад.

Он более не смотрел на меня. Мне же не требовалось смотреть на него, чтобы ощущать вес слов, водруженных на чашу весов.

— Если бы только…

Кожа Ёсимуры приобрела неестественный, мертвенный оттенок, как если бы он на мгновение стал свидетелем убийства, а боль в его глазах заставила меня поёжиться. Если, конечно, боль — это правильное словно, чтобы описать те горечь и безжизненность, что отражаются в его глазах.

— Одного очень близкого мне человека тоже задирали в школе, и он её чуть было не бросил, — Ёсимура хотел усмехнуться, однако его голос предательски задрожал. — Примерно в то же время я начал заниматься дзюдо, чтобы отгонять от него обидчиков. Этот ребёнок был хрупок и слаб, и не мог защитить себя самостоятельно. У него тоже имелась эта вредная привычка — поднимать руки и зажмуривать глаза перед ударом.

Он продемонстрировал жест, который я использовал против Яширо. На тот момент я отыгрывал роль жертвы, однако это не отменяет того факта, что я и сам раньше защищался подобным образом.

Жертвы травли едины в своих чертах.

— Когда я увидел тебя этим утром, то невольно вспомнил её.

Он сказал «её». Значит, речь идёт о девушке?

— Именно поэтому мне так невыносимо наблюдать за твоими страданиями.

Однако на этом его реплика не заканчивается.

— Люди бывают самые разные, но… заставлять кого-то переживать такие чувства, это...

Он сжал кулаки до побеления костяшек.

— Скотство.

Сказанное им находило отклик в моём сердце, и тем не менее, я не торопился комментировать его слова.

— Одиночество, безысходность, страх и пустота… Порой отчаяние накрывает с головой, и начинаешь чувствовать себя таким… беспомощный и жалким.

Я действительно понимал, о чём он говорит, ведь ещё недавно... я и сам переживал подобные чувства.

— «Если бы только», — повторяет он. — Эта фраза никак не выходит из головы, и кажется… с каждым днём становится только болезненнее.

«Если бы только я встретился с ней раньше»

На мгновение я подумал о Фукудой-сенсей, и волна противоречивых мыслей захлестнула меня с головой.

Если бы я встретился с ней и поговорил, чем бы всё обернулось?

— Знаешь, мне так сильно хочется кое-что исправить, но это вне моих возможностей… — он взглянул на меня с тоской и слабо улыбнулся. — Когда я вижу тебя… и вижу, как ты страдаешь, то начинаю думать, что тебя посещают схожие мысли.

И по глубине тоски в его полуопущенных глазах, скованным плечам и волнительно трепетному голосу я смог понять, что это было не сострадание, а страдание в его первозданном виде.

«Ёсимура… может ли быть так, что ты… — я мысленно осёкся. — Во всяком случае, это не моё дело»

Я держал язык на привязи и краем глаза следил за переменами на его лице. 

— Прости… Наверное, я тебе столько глупостей наговорил. Забудь, что я сказал, — он нервно рассмеялся и почесал затылок.

На короткий миг губы Ёсимуры печально сомкнулись, и он опустил глаза, словно бы избегая моего холодного, пронзительного взора. Вероятно, он счел моё безмолвие безразличием, однако это было далеко не так. Я цеплялся за каждое его высказывание в желании произвести точную оценку его состояния.

Именно поэтому я слушал его так сосредоточенно, буквально затаив дыхание, не прерывая ни на мгновение его монолог.

Как только он повесил голову, я нарушил молчание:

— Отнюдь. Это никакие не глупости, — говорю я.

Я прямо говорил ему, что его боль — это нормально, и нет причин её стыдится.

Юноша внимательно посмотрел на меня.

— Называя глупостями важные для себя вещи, ты снижаешь их ценность в глазах других.

— …

Его глаза округлились.

«Тогда в больнице… Это не обязательно был его родственник, но… — я смыкаю глаза. — Для его же блага будет лучше, если он с кем-нибудь об этом поговорит»

— Я вижу, тебя что-то гложет. Поэтому позволь мне дать совет: поговори об этом с Комией, своим близким другом. Уверен, ты найдёшь ответ.

Ёсимура долго глядел на меня округлёнными глазами, после чего рассеяно кивнул и, пытаясь отделаться от потрясения, ответил:

— Хорошо, так и поступлю. Спасибо тебе, Такеши-кун.

Я ничего не сказал в ответ, не кивнул, не жестикулировал, лишь окинул парня оценивающим взглядом и тихо вздохнул.

— Как бы то ни было… Тебе больше не о чем переживать. Совсем скоро всё закончится, — заключаю я.

Таким образом, я сменил тему.

— Ты об издевательствах?

— Ага, — киваю я. — Через два дня эта троица покинет стены школы и больше никому не навредит. Униженные и оскорбленные могут спать спокойно.

Он ответил кивком и после недолгих раздумий добавил:

— Но знаешь… Я немного удивился. Никак не мог подумать, что в числе преследователей окажется Катагири-семпай. Она же вроде как отличница… Разве это не странно?

— Внешность бывает обманчивой, — напоминаю я.

— Думаешь, она притворяется?

— Знаю.

Страшно подумать, какие монстры могут скрываться за широкой улыбкой или безобидным лицом.

Во время беседы, если по лицу или жестам собеседника нельзя понять, что он думает и как в действительности относится к поднятой теме, малоэмоциональные говорящие получают преимущество: они могут узнать своих собеседников получше, при этом сами оставаясь в тени и не открывая своих истинных мыслей по обсуждаемому вопросу.

Исключение Матобо и Яширо как нельзя лучше резюмирует сказанное.

Именно поэтому они оказались в таком положении.

— Словом, ты знал…

Некоторое время мы дружелюбно болтали, однако, когда подошло время классного часа, направились в кабинет. Ёсимура прекрасно знал, что я не собираюсь присоединяться к их группе, а потому не наседал, лишь сделал короткое предложение, без всякой агитации и расписывания преимуществ. Он поступил мудро.

Испытывая благодарность, я на мгновение задумался: «Может, всё же присоединиться?», и в тот же миг отбросил эти мысли.

«Отброс общества пытается влиться в общество, которое его же и презирает»

— Ты прав, это и вправду иронично.

И как итог, это пустая трата времени.