Учитель и ученик

Боль. Одно слово, два значения. Боль — физическая травма, и боль — душевное страдание. Казалось бы, кто полюбит боль? Я сейчас говорю не о мазохистах, нет, — я говорю о людях, которые, будучи в здравом уме, будут души не чаять в боли.

Терпеть не могу боль.

Если есть на свете идиот или, говоря деликатно, человек полоумный, который был бы всерьёз без ума от боли, то он либо впал в настоящее безумие, либо уродился извращенцем, каких только стоит поискать.

Терпеть не могу мазохистов.

Однако самым забавным в этой ситуации является то, что именно я был тем безумцем и извращенцем, что видел в этой боли и отраду, и утешение, и душевную усладу, и даже само успокоение.

Терпеть не могу безумцев и извращенцев.

Боль подтверждает ценность жизни: она является важным сигналом для выживания и помогает ценить положительные моменты. Ведь именно переживание утраты и страданий помогает глубже понять и ценить то, что у нас есть. В противном случае победы и поражения, успехи и провалы, радость и тоска — утратили бы свой сакральный смысл. Таким образом, боль служит катализатором более глубокого осознания ценности жизни.

Терпеть не могу жизнь.

Однако то, что я так трепетно относился к боли, вовсе не означало, что страх перед ней куда-то исчезал. Я всё ещё боялся боли, и каждый раз перед ударом пугливо закрывал глаза.

Терпеть не могу страх.

Не знаю, вправе ли я сравнить покорение страха перед болью с покорением пика Эвереста, но ассоциации возникают схожие. Тебе больно, страшно, холодно и местами грустно, однако, несмотря на эти горестные чувства, ты определённо этим наслаждаешься.

«Я не проиграл себе: не проиграл желанию, не проиграл страху, не проиграл ни холоду, ни даже боли» — это уверенность, которая воспитывается в процессе молчаливого превозмогания.

Прямо как когда ты покоряешь Эверест. 

Хрясь!

Глухой удар в лицо напоминает мне о боли, и о тех мыслях, что преследовали меня в средней школе. Насколько прекрасно удар приводил меня в раздумья, настолько же прекрасно из оных выводил.

— Знаешь, меня уже вымораживает это тупое выражение лица, — вздохнув, сказал короткостриженый парень. — Может, я ему что-нибудь сломаю?

— В последнее время я начинаю думать, что этот парень болен кретинизмом. Не будет ли это издевательством над инвалидом?

Абсурднее ситуацию просто не придумаешь. Покуда насилие является одной из тех вещей, что не поддаётся логике, происходящее перед глазами я буду называть одним словом…

— Абсурд…

Я выплюнул скопившуюся в полости рта кровь.

— Серьёзно, мне это уже наскучило. И ладно, если бы он всё понял, так нет же, этот придурок смотрит на нас, как на дерьмо.

Оно и неудивительно, ведь ничего, кроме дерьма, я в вас не видел.

— Я редко такое говорю, но мне кажется ты прав. Может быть, перелом заставит его всё переосмыслить, — проговорил Яширо с наигранной задумчивостью.

Согласен, перелом может резко изменить моё отношение к ситуации. Но вы ведь не станете заходить так далеко?

— Серьёзно, ты настолько жалок, что мне даже тошно тебя трогать, — Матобо брезгливо поморщился.

— В обычной ситуации мы бы об него даже руки марать не стали. Кроме шуток, я словно опустил руку в мусорное ведро.

Матобо усмехнулся и спросил:

— А ты пробовал?

— Мне тебе врезать?

Матобо оторопел и сглотнул слюну, после чего развёл руками в знак капитуляции.

Я смотрел на них, как на животных, что не поделили фауну. И за свой высокомерный взор был награждён смертоносным хуком с правой.

Хрясь!

Удар, что обжигал лицо и, казалось, расщеплял на атомы.

Однажды кто-то сказал: «Болит меньше, когда тебе просто безразлично».

И полагаясь на эту мысль, я был рад, что, переживая боль, я всё ещё не стал к ней равнодушен. Радовался каждому мгновению появления страха и следующего за ним душевного успокоения. Не потому, что я являлся подлинным извращенцем или безумцем, мазохистом или душевно больным, а потому, что не стал ни только выражением лица, но ещё и сердцем равнодушным.

И каждый раз, любя и ненавидя, наслаждаясь и страдая, радуясь и грустя, я подтверждал для себя, что я ещё живой.

— Эй, мудень, — Яширо наступил мне на голову и прижал к земле, — для человека, сыпавшего колкостями, ты ведёшь себя как-то уж больно тихо. Куда же подевалась твоя смелость? Ну же, попробуй мне что-нибудь сказать, будучи в этой позе.

Пока голова кренится к земле, зад поднимается к небу.

— Пф, ха-ха. Он сейчас выглядит, как сучка во время течки, — подметил Матобо, заливаясь смехом.

— Ты тоже так думаешь?

В таких условиях совершенно нормально испытывать чувства ненависти и обиды по отношению к своим обидчикам, однако последнего я не испытывал.

Прежде всего…

Что представляет собой обида?

Обида — это несправедливо причинённое огорчение, оскорбление, а также вызванная этим отрицательно окрашенная эмоция.

Обида включает в себя переживание гнева к обидчику и жалости к себе в ситуации, когда ничего уже невозможно поправить, и тесно связана с таким понятием, как справедливость.

Мы обижаемся, когда нас обделяют, как нам кажется, несправедливо. Если нам не досталось чего-либо по справедливости, мы можем огорчиться, но не обидеться.

Чувство обиды возникает вследствие рассогласования ожиданий о должном поведении обидчика с тем, как он себя вёл в реальности. Иными словами, обида является следствием выполнения трёх умственных операций: построение ожиданий, наблюдение реального поведения, сравнение.

Вот три составляющие, из которых устроена обида: мои ожидания о том, как другой человек должен вести себя; сопоставление моих ожиданий с реальным поведением другого человека; расхождения между ними.

Для появления чувства обиды необходимы все пункты. Если нет хотя бы одного из них — ожидания, сопоставления, расхождения — нет и обиды. Причем интересно то, что ожидания обычно не осознаются, а умственная операция сопоставления выполняется автоматически.

Причина, по которой я не обижался, заключалась в том, что между ожиданием в моей голове и реальностью не было расхождения.

Яширо и Матобо.

Их поведение было предсказуемо.

Очевидно, каждый из них мог быть, как любящим братом, послушным сыном, верным другом, так и мерзавцем каких только стоит поискать. Глупо обижаться на людей, которые носят маски, когда вы и сами носите их, не снимая.

И тем не менее, я не мог их возлюбить.

Я их всё также ненавидел и по-прежнему даровал им своё бесконечное сострадание.

Ведь именно это и являлось качеством сострадательного человека.

— Слышь, выродок, тебя, что ли, в детстве уронили? Хватит смотреть на меня кирпичом. Сделай выражение лица попроще, а то бесишь.

Матобо, словно разбушевавшийся буйвол, втоптал меня копытом в грязь.

«УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, РАЗМАЗЖИ ИМ ГОЛОВУ, УБЕЙ ИХ, РАЗДРОБИ ИХ ЧЕРЕРА, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ ИХ, УБЕЙ…»

Сознание помутилось от гнева, а тело задрожало в порыве негативных эмоций.

И тем не менее, я не обижался. Нисколечко. Совсем. Готов поставить на кон целостность своего душевного здоровья, что не обижался.

— Давай же, псина, гавкай. До этого у тебя славно получалось, — Яширо скучающе зевнул. — Гав-гав, вот так. Неужели сложно?

Затем последовал удар.

— Мы на него больше пятнадцати минут потратили...

Матобо цыкнул, проверив время на своём телефоне.

— Н-да, это полный пиздец. А ведь нам ещё остальных обойти нужно, — проворчал Яширо.

По всей видимости, их время подошло к концу.

— Скажи спасибо своей удаче. Если бы не штук двадцать таких же выблядков, как ты, то мы бы уже давно выбили из тебя всё дерьмо.

Короткостриженый юноша пнул меня поддых.

— Увидимся на следующей неделе, сволочь. И не дай бог, ты не принесёшь нам эти чёртовы деньги — я тебе лично все кости посчитаю, — Яширо похрустел пальцами и, цыкнув, плюнул мне под ноги.

Дверь, ведущая на крышу, со скрипом закрылась, и я наконец-таки облегчённо выдохнул.

— Агх…Чёрт возьми…

Я сидел на холодном полу, потирая след обуви на правой щеке. Пока тень скрывала мои глаза, солнце освещало ссадины на руках.

Казалось, как небо наградило меня светом, так и земля наградила меня тьмой.

Нет, не было обиды. О какой обиде речь?

«Единственное, чего вы заслуживаете, так это сдохнуть в адских муках»

Нет, не было обиды. О какой обиде речь?

— И снова здравствуй день чудесный.

И снова женский голос прерывал приливы и отливы грязи, которой полнилась моя душа.

На её лице была всё та же жабья улыбка, что по обыкновению тянулась до ушей. Рыжие волосы вздымались на ветру.

Её большие янтарные глаза напоминали две сочные мандаринки, запах которых для меня олицетворял сострадание. Однако если бы меня спросили, было ли сострадание в её глазах, то я бы без угрызений совести ответил, что его там и в помине не было. За ласковым прищуром скрывалась пустота.

Казалось бы, мне следовало насладиться её сексуальной наружностью: чёрной, расправленной рубашкой, расстёгнутой на две верхние пуговицы, по причине чего можно было разглядеть золотое сердечко, ниспадающее в ложбинку груди; вздымающейся юбкой, на мгновение оголяющей её привлекательные бёдра; приоткрытым ртом, в уголках губ которого я мог наблюдать язык, соблазнительно касающийся зубов.

Мне и вправду следовало этим насладиться, однако моё сознание странствует в тумане.

Мандарины, что не олицетворяют собой сострадание… такие бывают?

Бессвязные мысли наполняют голову, пока я вижу перед глазами образ девушки, которую прежде считал наставницей.

Или же мне следует теперь назвать её не девушкой, а женщиной?

Минуло немало лет с момента нашей последней встречи. Она уже поди давно состоявшаяся женщина. Мне было жутко любопытно, как она сейчас поживает.

— Может, мне следует её навестить?

Глаза, что не олицетворяют собой сострадание… такие бывают?

Мне действительно хотелось о многом её расспросить.

Улыбка, что не олицетворяет собой сострадание… такая бывает?

Мне хотелось спросить её, что она сейчас думает о мести и сострадании. Хотелось выяснить, изменился её образ мышления или же нет.

Хотелось спросить, хотелось выяснить.

До тех пор, пока существует вопрос, на него будет соответствующий ответ. Ответ есть знание, — следовательно, знание есть производное вопроса. За отсутствием знания мы обращаемся к вопросу и следом приходим к ответу.

И вопрос, который все эти долгие годы вертелся у меня на языке; вопрос, на который я хотел услышать ответ и обрести знание…

Ответь мне, Фукуда, как ты улыбалась, улыбалась каждый ссаный раз, улыбалась и в горе, и в радости? Пожалуйста, научи меня этому.

Возможно, прозвучит вульгарно, но лучше и не скажешь.

Боже, как?

Как, боже?

Как ни крути, а отвечать мне.

К неприятному вопросу «Почему я?» и раздражающей жалобе «Несправедливо!» добавилось пламенное и неистовое «Как?».

— Это… Быть того не может…

Катагири взглянула на меня с изумлением.

— Ты… сейчас улыбаешься?

Кривая улыбка украсила искаженное болью лицо. Глупая, мрачная, ничем неспровоцированная — именно такой была эта улыбка. 

Наверное, для неё эта улыбка показалась чем-то экзотическим.

«Qui pardonnera à ces pécheurs si ce n'est moi?»

В переводе с французского это означает: «Кто простит этих грешников, если не я?».

— Катагири, я ощущаю боль… разве не прекрасно? В боли таится сострадание, и ощущая боль, я также чувствую и боль, что таится в их невежественных душах.

Девушка потеряла дар речи. Или, быть может, она всё ещё пребывает в состоянии ошеломленья? Этого я не знал, как и не знал того, о чём она думает, что чувствует и какие эмоции испытывает.

Однако больше всего меня смущает то, что она ведёт себя, как сторонний наблюдатель, и совсем не пытается ничего изменить.

«Почему ты улыбаешься?» — этот вопрос застыл на её устах. Он отпечатался в глазах и выражении лица.

Даже если ты спрашиваешь, я не смогу дать тебе внятного ответа. Кто знает, может быть, это просто детское звукоподражание — эхо человека, оставившего след в душе? Или же, быть может, я таким образом пытался выдавить толику собственного сострадания? Или, что менее вероятно, это просто попытка выглядеть сильным на фоне своей слабости?

Сейчас нельзя сказать однозначно.

— Кхе-кхе... — я откашлялся и ослабил скулы, отчего моё лицо вновь поразило равнодушие. — Прошу, не обращай внимания. Что более важно… Что привело тебя сюда?

— Думаю, мне хотелось немного развеяться… Например, наблюдая за издевательствами над моим кохаем.

Сложно сказать, шутит она или нет.

Так или иначе…

Катагири улыбалась.

Однако в отличие от любой другой её улыбки, в которых не было ничего, в этой же читалось раздражение. Арка купидона сотрясалось от злобы.

Нет никакого рационального обоснования этого эмоционального состояния. Единственное, что приходит мне на ум: я её чем-то огорчил.

Может быть, она хотела, чтобы я разделся с обидчиками?

В противном случае, я не понимал, в чём заключается моя вина, и, в чём заключается причина эмоций Катагири.

— Почему… ведь я была так уверена, что не ошибаюсь…

Сначала я не расслышал, что она сказала, до меня доносились только обрывки фраз. Она бормотала себе что-то под нос.

Я решил не вдаваться в подробности и просто безмолвно наблюдал.

— Почему…

На этот раз её вопрос звучал намного громче.

И тем не менее, ему недоставало сил.

Что «почему»?

Потребовалось больше минуты, чтобы она, наконец, продолжила.

— Не понимаю… Почему?.. Почему ты совсем не злишься? Разве тебя это не раздражает? — она сжала кулаки. — Они тебя унижают, бьют и насмехаются… А ты, что? Стоишь и улыбаешься! Да что с тобой не так?!

Пожалуй, это мне следует спросить.

Девушка, которая по обыкновению сохраняла непоколебимое спокойствие и предельное самообладание, сейчас страшно повышала голос. Как некогда Катагири изумилась улыбке на моём лице, так и я в этот момент изумился ничем неспровоцированной ярости на её лице.

Насколько она была возмущена, настолько же и я с каждой секундой чувствовал себя всё больше возмущенным.

— Ты ведь их ненавидишь, правда? Ты обижен и расстроен, и, вероятно, в гневе. Но тогда почему ты ничего не делаешь?! — она всплеснула руками и приложила одну к сердцу. — Где мстительность, Малыш-кун?! Я уверена, что она в тебе есть, так что не нужно этого скрывать! В этом нет никакого смысла!

— С чего ты это взяла?

Чем больше я не понимал, тем больше меня это раздражало.

— Да потому, что ты… — она осеклась. — Неважно! Я просто в этом уверена, вот и всё.

Я тяжело вздохнул.

— Катагири, я не бог, так что и не мне судить этих людей. Единственное, что мне дано, так это их скрыто ненавидеть.

Её брови затряслись.

По всей видимости, она мне совсем не верит.

Я стряхнул грязь с брюк, струсил пыль с пиджака, расправил окроплённый кровью воротник рубашки и ослабил галстук. Мои глаза устремились в голубое небо.

Ветер обдувал меня, чёлка и галстук взмыли в небо.

И смотря в небо, я вспоминал наставницу.

— Знаешь, однажды меня направили на консультацию к социальному педагогу. Дело житейское — подрался, однако преподаватели раздули из мухи слона, и меня наказали.

Катагири внимательно на меня посмотрела.

— Её звали Фукуда. Она была очень молодой и такой красивой…

Семпай не торопился меня прерывать.

— Иногда я мысленно называл её наивной и глупой девчонкой, но, тем не менее, скрыто уважал. Причём уважал настолько, что даже порой сравнивал с матерью... — на этом моменте у меня вырвался смешок. Забавно, но улыбка вышла сама собой. — Да, наверное, такими и должны быть матери… Ну, я так считаю.

На её лице появилась тень тоски.

Судя по реакции, Катагири начала что-то понимать, поскольку её возмущенные, трясущиеся брови сменились домиком, и казалось, теперь выражали искреннее сочувствие. Наверное, она предположила, что с моей матерью что-то случилось.

— Однажды она сказала: «Всё изменчиво, и изменчивости не подлежит ничто». Пускай и опосредованно, но она пыталась донести, что в мире нет ничего истинно белого и чёрного.

Её губы с горечью стиснулись.

— Если на белом и чёрном холсте нет никаких очертаний, то это и не картина вовсе. В жизни всё устроено примерно так же, разве нет?

Она никак не прокомментировала мои слова.

— «Что, если этого щенка постоянно пинали? Что, если я скажу, что именно жесткое отношение людей к щенку стало причиной того, что он обнажил на тебя клыки?». Я помню её высказывание слово в слово.

Я опустил взгляд с неба и всмотрелся в глаза девушки напротив себя.

— Катагири… не думаешь ли ты, что эти парни похожи на щенков? В хорошем смысле этого слова.

Я видел растерянность в её глазах, а в кривой улыбке — отвращение. 

Сомневаюсь, что она сможет меня понять, если всё, что она во мне видит, так это жуткое чудовище.

По какой-то неведомой причине, она видела меня хуже, чем я есть.

Не спорю, источаемое мною равнодушие с самого детства было лишь фасадом. И с того же раннего детства я тренировал невозмутимое лицо.

Лицо, которое скрывало бы эмоции, что зарождались в сердце, а также чувства, что покоились в моей душе. Лицо, на котором не проскользнёт ни одна мысль, ни тем более состояние здравости ума. И вместе с тем лицо, что будет маской и подспорьем, выручающим меня из любой беды.

Теперь же оно только сковывало и отягощало, мешая выражать эмоции.

Я легко мог показать состояние задумчивости или лёгкой меланхолии, но делиться счастьем не умел. На любое такое проявление мой разум накладывал табу.

Пытаясь казаться сильным, ты забываешь, как быть слабым.

Лицо — моё лицо.

Лицо ничтожества.

— Я… я так не могу… Мне нужно идти…

Когда казалось, что время нашего молчания длится уже вечность, Катагири прервала тишину и тихо попрощалась.

Я не пытался её отговаривать или расспросить о причине такого странного поведения.

Насколько я не располагал самочувствием, чтобы говорить, спрашивать или прощаться, настолько же и Катагири не располагала самочувствием, чтобы что-то сказать, ответить или произнести слово «прощай» в ответ.

Рыжие волосы скрылись за дверью.

Интересно, почему люди при расставании говорят слово «прощай»?

Слово «прощай» — производное слова «прощение».

В таком случае, вправе ли мы считать, что, говоря слово «прощай», мы извиняемся за то, что расстаёмся? Случаем, не поэтому ли извинялась Катагири? Однако в то же время, если она не извинялась, то вправе ли мы считать, что она не испытывает сожалений?

«Сожалела ли Катагири, что покидала?»

«Что за вздор!» — подумают многие, однако меня и вправду занимал этот вопрос.

— Кроме шуток… Что происходит с Катагири?

Чувство обиды возникает вследствие рассогласования ожиданий о должном поведении обидчика с тем, как он вёл себя в реальности. Иными словами, обида является следствием выполнения трёх умственных операций: построение ожиданий, наблюдение реального поведения, сравнение.

Я вновь вспомнил об определении понятия обиды и трёх ключевых составляющих, из которых она образуется: мои ожидания о том, как другой человек должен вести себя; сопоставление моих ожиданий с реальным поведением другого человека; расхождения между ними.

Речь необязательно об обиде, но что, если моё поведение не соответствовало её ожиданиям?

Лёгкий бриз вновь коснулся моих каштановых волос, поласкал кожу и поднял полы пиджака. Царапины на щеке отдали щиплющей болью при его прикосновении.

Жутко пекло.

До чего же жарко…

Я ощущал, как лучи солнца раскаленными остриями вонзаются в мою шею, оставляя лёгкое покалывание. Насколько хорошо лучи солнца окутывали тело светом, настолько же хорошо они вырисовывали тень.

Я поднял глаза в небо и всмотрелся в морскую синеву.

Казалось, как небо наградило меня светом, так и земля наградила меня тьмой.

— Следует ли мне навестить наставницу?

Пускай я и задал себе этот вопрос, ответ на него был очевиден. В момент зарождения вопроса на него появляется ответ, вместе с ответом обретается и знание, где знание становится основанием поступка.

«Le questionneur aspire à une réponse»

В переводе с французского это означает: «Вопрошающий жаждет ответа».

И чтобы найти ответ на свой вопрос, я направляюсь к ней.