Вступление. Чёрный таракан

ГЛАВА 5. ХРАБРЫЙ ЗАЯЦ

ВСТУПЛЕНИЕ

— Эй, какого чёрта ты там заперся? Я хочу срать.

— Кажется, туда заходил Такеши…

— А, так значит, там этот додик. Это в корне меняет дело! Эй, малой, дуй ко мне. Слышь, чё расскажу. Ты тоже подойди — у меня идея.

Трус, ничтожество, мямля, скот, слюнтяй, хлюпик, лодырь, идиот, кретин, придурок, слабак, сукин сын, лентяй, зануда, отсталый, безмозглый, отаку, задрот, ботаник, сволочь, мразь, чмошник, болван, осел, олух, хлебушек, кирпич, козёл, бестолочь, недоумок, жаба, тряпка, дятел, отморозок, слабоумный, дегенерат, имбецил, лошара, баран, импотент, червяк, рохля, мусор, убожество, урод, убогий, посредственность, муха, ублюдок, позорище, подонок, мудак, гад, насекомое, тварь, пёс, сука, дворняга, собака, засранец, туалет, выродок, грубиян, хам, девственник, пугало, чучело, обезьяна, обоссанец, недомерок, паскуда, извращенец, сброд, грязь под ногтями, крыса, отребье, отброс, шваль, чурбан, вошь, таракан, упырь и пр., и т.д., и т.п.

Невероятное множество оскорбительных слов, согласитесь?

Даже я не имею представления, насколько велико их примерное количество, как, впрочем, и не имею представления о том, как много из них было адресовано мне.

Из перечисленных оскорблений есть хоть одно, которое некогда применялось к вам?

Сколько раз вас так открыто и беспечно оскорбляли? Сколько раз эти оскорбления задевали ваше достоинство? Сколько раз они попадали в точку? Сколько раз это была просто невинная шутка?

Сколько раз?

Не помнишь? Вот и я не помню: сбился со счёта на первом десятке, если не втором.

Это будет повторяться раз за разом, вновь и вновь. Это неизбежно.

Всегда будут те, кто издевается, и те, над кем издеваются.

Это неотъемлемый закон природы.

Разумеется, жестокость встречается и там, однако именно человек возвёл её в абсолют.

Время твоего выживания в природе испокон веков определялось тем, кем ты родился, где ты родился, и насколько сильно у тебя развит инстинкт самосохранения.

И вот вам интересная научная статья, истинность которой я бы поставил под сомнение, но поразмышлять на эту тему всё же стоит.

Согласно ей, средний процент выживаемости зайца в природе составляет менее 70%, когда как средний процент выживаемости волка — менее 40% при рождении и более 60% впоследствии.

Сейчас мы наглядно видим средний процент выживаемости хищника и жертвы.

И этому соотношению можно найти разумное объяснение.

Чем больше по габаритам хищник, тем больше жертв ему нужно употребить в пищу, чтобы удовлетворить свои ежедневные потребности.

И разумеется, когда как травоядное удовлетворяет свою потребность в пищи, преимущественно посредством растительной пищи, хищник же, в свою очередь, находится в бесконечном поиске.

День и ночь голод и злоба разъедают его изнутри.

Его раздражает то, когда долгие поиски в конечном счёте заканчиваются ничем; его волнует то, что завтрашний день обернется очередными поисками; его тревожит то, что если поиски не увенчаются успехом, он будет обречён на смерть.

Его раздражает, его волнует, его тревожит — он переживает за свою собственную шкуру.

Жертва думает, что это именно она находится в невыгодном положении, однако это равно для них обоих.

Один всегда будет преследователем, а другой — преследуемым.

Это закон природы.

«Чем ты больше по габаритам хищник, тем сложнее тебе удовлетворять свои ежедневные потребности»

Это истина, которую следует усвоить тем, кто смотрит на жизнь сквозь розовые очки.

То, что человек ест, отражает то, кем он является на самом деле.

Жертвы всегда довольствуются малым, а хищники — рассчитывают на большее.

Однако порой случается так, что хищник выбирает жертву не размерам и остаётся с носом — это явный признак недооценки габаритов жертвы; признак безумного голода и звериной ненасытности; признак неверного восприятия собственных возможностей.

Даже льву слон не зубам.

В этом плане хищники редко допускают ошибки.

Они всегда выбирают цель, соответствующую габаритам и отвечающую потребностям.

И именно это та черта, которую люди переняли у хищников с достоинством.

— Эй-эй, давай лей, я держу дверь! Гы-гы!

— Тебе пора искупаться, Такеши!

— Ребят, а это точно нормально?

— Ха? Тебя что-то не устраивает, умник? Может, хочешь занять его место?

— Нет, я не…

Ненавижу этот день, ненавижу этот час, ненавижу эту минуту.

Ненавижу. 

Я помню, как моего носа достигает зловоние сырости, плесени, дерьма и мочи, царящее в школьном туалете; помню, как с характерным звоном падает на плитку железное ведро и скрепит ручка; помню, как с булькающим звуком наполняется сосуд; помню, как кряхтит метал, когда его поднимают с пола; и помню, как на меня ливнем… нет, настоящим водопадом обрушивается ледяная вода.

Я всё помню.

В моей памяти до сих пор свежо, как холод распространяется по моему телу, достигая каждой частички, каждой волосинки, скользит по площади кожи; в моей памяти свежо, как вода стекает с моих волос, рубашки, рук; в моей памяти свежо, как с самых кончиков пальцев в лужу плюхаются маленькие, хлористые капли; в моей памяти свежо, как в свете комнатного освещения отражается моё лицо на водной глади: мои серые, бездонные глаза, мой повешенный нос и стиснутые в узкую полосу губы.

В моей памяти свежо.

Я не забуду то, как смех… нет, дикий ржач, дьявольский, ехидный хохот, гогот, лисиные хихиканье и фырканье разносятся в школьной уборной; я не забуду то, с какими едкими насмешками, колкостями, оскорблениями они обращаются ко мне; я не забуду то, с каким самодовольством и брюзгливостью, они посматривают в сторону двери; я не забуду то, с каким усердием мои руки цепляются за ручку в надежде спрятаться от правды, в надежде скрыться от презирающих, осмеивающих, острых глаз, в надежде забыться и исчезнуть, как если бы меня никогда не было.

Я не забуду.

Страх, что гложет меня с раннего детства и не оставляет до сих пор. Он не даёт покоя, душит и терзает каждый божий день.

Мысли в роде: «Что если завтра?» — верно, каждый раз я задаюсь вопросом: что если завтра я вновь стану козлом отпущения для них?

«Снова»

Я не зря употребил именно эту формулировку.

Будь то младшая школа или средняя — суть оставалась неизменной: я из раза в раз становился жертвой издевательств и насмешек. Это казалось мне проклятием. 

Я помню.

В моей памяти свежо.

Я не забуду.

Люди осуждают тех, кого на подсознательном уровне считают недостойным стоять рядом. И этим осуждением они указывают на их место в социуме.

Неважно, как это звучит; неважно, о чём идёт речь: об образе или реальности; и неважно, чем это будет оправдано.

Общество обречено разделиться на тех, кого сталкивают в пропасть, и тех, кому помогают взобраться.

Понимаешь…

Иной раз человек заблуждается в том, кому на самом деле принадлежит роль козла отпущения.

Иной раз человек считает, что нет ничего предосудительного в том, чтобы выпутаться из передряги за чужой счёт.

Иной раз человек не видит ничего плохого в том, что кто-то несчастнее, чем он.

Иной раз…

Я дожидаюсь начала урока, слышу звонок, затем поднимаюсь с унитаза, раздеваюсь, выжимаю мокрую одежду и кладу в пакет. Следом достаю из сумки спортивную форму, накидываю её на себя и, взяв из ящика туалетную швабру, вытираю пол.

Все мои действия отрепетированы.

Я проверяю дверь кабинки, смотрю в окно на небо, тяжело вздыхаю, едва не всхлипывая от отчаяния и жгучего чувства несправедливости, после чего решаюсь вернуться в класс, потому как прятаться в уборной постоянно — просто невозможно.

Ноги ведут меня по коридору; чем ближе, тем медленней становится поступь. Каждый последующий шаг требует титанических усилий. К моим ногам словно бы подвязали гири.

Шажок. Шажок. Ещё шажок. И вот — я замираю. Не двигаюсь. Стою смирно, представляю.

В моих глазах проносится проекция — проекция точная до мелочей: я вхожу в класс, затем хи-хи, ха-ха, гы-гы, фу-фу, потом я подхожу к своей размалёванной парте, встречаюсь взглядом со соседкой и, не обмениваясь с ней ни единым словом, вяло вынимаю мусор из портфеля; сенсей не обращается ко мне — он делает вид, что ничего не замечает, и продолжает молча вести урок: он не видит смысла делать замечание тому, кто и без всяких замечаний ежедневно получает выговор за любой пустяк; вслед за тем, как итог, я отодвигаю стул, убираю по отработанной схеме кнопки или вытираю пролитый йогурт, проверяю стол на наличие живых и мёртвых, съестных и гнилых животных, и складываю любые найденные предметы в полиэтиленовый пакет.

Верно.

Эта картина была ярче послеполуденного солнца. Настолько ясна, настолько красочна, от чего невольно путаешь реальность с воображением.

Всё потому, что эта нарисованная воображением картина являлась моей ежедневной рутиной.

— Ха-а…

Тяжёлый вздох.

Я вхожу в класс — и всё идёт точно по сценарию.

Хи-хи.

Ха-ха.

Гы-гы.

Фу-фу.

Я избегаю глаз, избегаю даже направления взглядов — избегаю абсолютно любого взаимодействия с одноклассниками. Я смотрю, куда угодно, но только не на них.

Мне стыдно, гадко и чертовски грустно, — и дабы спрятать эти эмоции глубоко внутри, я до крови вгрызаюсь в щёки. Тяжело дышу, моментами теряя ровное дыхание, и вновь вздыхаю с безнадёгой.

Мои плечи вздрагивают, голова опускается низко-низко, спина горбится, руки сжимаются в кулаки, но скорее от беспомощности, нежели от гнева, — я демонстрирую признаки слабости даже тогда, когда пытаюсь скрыть их на лице.

Всё это однажды закончится.

«Школа — это всего лишь мыльный пузырь» — такое выражение я однажды услышал в одном фильме. И если эти слова соответствуют действительности, то этот пузырь обязательно однажды лопнет.

Он лопнет — и я о нём даже не вспомню.

Почему?

Потому что будет миллион-другой пузырей, о которых я буду вынужден заботится в обозримом будущем. Это просто один из них, который лопнет по истечению срока.

Шесть лет. Нет, мне осталось потерпеть всего два года.

«Всего два года… продержись ещё немного» — лишь так я мог держать эмоции в узде. Держать в узде посредством неопределенного будущего. 

«Дальше будет лучше»

«Это всего лишь чёрная полоса»

«И на моей улице будет праздник»

Хорошо так думать и хорошо, когда это оказывается правдой.

Однако суть дела такова, что реальность куда безжалостней.

Я оборачиваю мёртвую мышь в платок, достаю из портфеля полиэтиленовый пакет и бросаю в него свёрток; тут же я достаю заранее подготовленную тряпку и вытираю йогурт со стула (на этот раз, клубничный); тряпка отправляется в пакет. После чего вытираю стул влажной салфеткой.

Я сажусь на него с самым измученным вздохом и устремляю взгляд на доску.

Я замечаю, как некоторые одноклассники пялятся в мою сторону, — мои глаза моментально опускаются вниз и находят на парте знакомые надписи. Кажется, их становится только больше. 

«Сдохни», «fucking ass», «залупа конская», «умри», «сука», «потеряйся, лузер», «фрик», «бесполезный кусок дерьма», «пассив», «педик», «пошёл нахер», «поцелуй меня в задницу», «урода кусок», «говно», «сын шлюхи», «маменькин сынок», «счастливого дня смерти», «членосос», «днище», «ешь дерьмо», «гондон», «полижи мои яйца», «молокосос», «это ты».

Я устал это оттирать, поэтому решил больше не трогать.

Моя парта и так уже выцвела после многократного использования концентрированных чистящих средств, так что дальнейшее их использование контрпродуктивно.

Действительно, в чём смысл, если они нарисуют вновь?

В чём смысл реагировать на огонь, который распространяется по твоей комнате, если тебе всё равно его не остановить? 

Пузырь сроком всего два года.

«Потерпи ещё немного»

Исключая рисунки, которые были в изобилии, мой стол украшали самые разные оригинальные и креативные выражения и слова.

Вам покажется это странным и далёким, или, возможно, вы даже удивитесь, однако порой подростки являются самыми большими знатоками ругательств, оскорблений и нецензурной брани.

Я бы даже назвал их высококвалифицированными лексикологами в области ненормативной лексики.

И это даже не гипербола, а аксиома.

— Ещё немного… Потерпи ещё немного.

Я закрываю глаза — и день проматывается.

Ад, который можно избежать, всего лишь сомкнув веки.

Такой ад доступен лишь во сне.

И вот, я неспешно собираю школьные принадлежности: карандаши, линейку, ручку; упаковываю всё в портфель и, окончательно убедившись, что класс пустует, задвигаю стул. После чего выбрасываю полиэтиленовый пакет в урну и покидаю класс.

— Ещё один день позади.

По пути я случайно пересекаюсь с преподавателем, идущим мне на встречу, — женщиной с карамельным цветом волос и нежной, сострадательной улыбкой. Она направлялась в сторону нашего классного руководителя — преподавателя математики.

Прежде я с ней не встречался.

— Добрый вечер, Фукуда-сенсей. У вас есть ко мне какой-то разговор? — интересуется он.

— Добрый вечер, Кирияма-сан, — она встречает его дружелюбной улыбкой. — Меня попросили позаботиться о вашем классе. Насколько я понимаю, у вас есть некоторое напряжение среди учеников. Это так?

Кирияма смотрит на меня, затем на мою соседку по парте, которая зачем-то подошла к нему, и спокойно отвечает:

— В нашем классе нет никаких проблем.

Женщина подозрительно вскидывает бровь.

— В самом деле?

— Да, это так, — без колебаний отвечает он. — Нет причин для беспокойства, Фукуда-сенсей.

Верно, её звали Фукуда, и она — социальный педагог, с которым мне предстоит встретиться месяцем позже. И эта встреча станет судьбоносной.

Этот человек оставил в моём сердце неизгладимый след.

Если бы не она, то я…

Я ухожу в конец здания, выжидаю четверть часа и спускаюсь вниз.

— Надеюсь, все ушли.

В раздевалке меня приветствует тишина. Однако её прерывает лёгкий звук шагов, напоминающий ворошение заячьих лапок.

Я не оборачиваюсь — лишь сгибаюсь в ожидании удара, однако вместо этого слышу знакомый девичий голос — голос моей соседки по парте, который обращается ко мне:

— Такеши-кун…

Я неторопливо оборачиваюсь и смотрю по сторонам, после чего, убедившись, что нас никто не видит, спрашиваю:

— В чём дело?

— Я… я бы хотела… попросить тебя кое о чем…

Каждое слово даётся ей с трудом.

— Ну?

— М-могу ли… могу ли я… пересесть…

Я не слышу, что она бормочет себе под нос. Её речь становится едва слышимой и почти бессвязной. Голос затухает.

В конечном итоге она замолчала и беспомощно взглянула на меня.

«Спасение утопающих — дело рук самих утопающих»

Если хочешь выбраться из бездны, то сейчас самоё время.

Я не свожу с неё равнодушные глаза.

Собрав всё своё мужество в кулак, девочка, наконец, спрашивает:

— Такеши-кун, могу ли я пересесть от тебя?

Совестливый лицемер.

Именно так я называл тех, кто запутался в чувствах и вёл себя непоследовательно своей совести.

Люди, что желают себе счастья, но боятся, что их счастье станет следствием несчастия других.

Лишь поэтому они спрашивают разрешения.

Таким образом, они смягчают чувство вины и успокаивают свою душу. Всё для того, чтобы не испытывать угрызений совести за свои гнусные поступки.

Я снова вспомнил.

«Чем ты больше по габаритам хищник, тем сложнее тебе удовлетворять свои ежедневные потребности»

«Хищники всегда выбирают цель, соответствующую габаритам и отвечающую потребностям»

«Иной раз человек заблуждается в том, кому на самом деле принадлежит роль козла отпущения»

«Иной раз человек считает, что нет ничего предосудительного в том, чтобы выпутаться из передряги за чужой счёт»

«Иной раз человек не видит ничего плохого в том, что кто-то несчастнее, чем он»

Иной раз.

Да, в моей памяти свежо.

Лёгкий гнев ударил в голову — я почувствовал, как приливает кровь.

— Валяй. Делай, что хочешь. Мне без разницы, — я обернулся через плечо и напоследок бросил: — Думай только о своём счастье.

— …

Именно так завершился наш последний в разговор.

В моей памяти стёрто её имя, внешние черты и образ, лишь только голос даёт о себе знать в самых ярких снах.

На следующей неделе она уже сидела в паре с другим парнем и вела беззаботные, дружеские беседы с одноклассницами. Многие поздравляли её с пересадкой и проявляли к ней сочувствие.

Дескать, до этого она сидела с полным лузером.

Однако теперь это позади.

«Повезло тебе» — говорил каждый.

Не спорю, ей и вправду повезло. Повезло спасти свою шкуру, не прилагая при этом особых усилий. Повезло сделать то, чего бы я не смог сделать даже под пыткой.

Ведь я — был, есть и остаюсь трусом, какого только стоит поискать.

Если существует то, что люди переняли у хищников с достоинством, то разве не резонно будет утверждать, что есть и то, что люди переняли, кроме прочего, у жертв?

Правда ли преследуемый находится в настолько затруднительном положении, насколько считает на первый взгляд?

Вынужденный гнаться…

Что если преследовать будет больше некого?

Верно, хищник умрёт.

Или ему придётся адаптироваться к среде, где вчерашние хищники — хищники помимо них — становятся их новыми жертвами.

Однако это также подразумевает, что им придётся приготовиться к среде, где прежние хищники, то есть они сами, становятся жертвами.

Броситься друг на друга, если того требует голод.

Это тот исход, которого следует ожидать.

Если трус — это жертва, а жертва — в свою очередь, трус, то что тогда следует понимать под словом трус и трусость?

Трусость — это свойство характера, неспособность преодолеть страх перед личной опасностью. И она неразрывно связана с действием и понятием долга: если человек не должен предпринимать опасных для него действий, то уклонение от угрозы является не трусостью, а здравым смыслом; трус из страха не делает то, что должен.

Должен ли человек защищать себя, если он находится в опасности? И трус ли я, если ничего не предпринимаю в текущем положении?

Оставляя в стороне страдания и самоуничижение, я не могу с готовностью ответить: нахожусь ли я в настолько затруднительном положении, как мне кажется?

Кроме того, страх борьбы и неизвестного отравлял разум.

Страх себя защищать и страх себя не защитить — это ли не трусость? Ни это ли свойство присущее всем жертвам?

Атакуешь хищника — и это приведёт к гибели. Побежишь — отсрочишь неизбежное.

Именно поэтому.

Да, лишь поэтому.

Из двух зол они выбирают бежать.

Причина, по которой я не открыл кабинку; причина, по которой не покинул её первоначально; причина, по которой тот малой промолчал; причина, по которой моя соседка по парте спросила разрешения; причина, по которой наш классный руководитель утаил правду; или причина, по которой я никогда не давал отпор — здесь нет никаких отличий.

До тех пор пока у тебя есть какие-то страхи и до тех пор пока ты позволяешь им господствовать над тобой — не будет в жизни ни единой секунды, когда бы ты не сжимался трусливо от страха, пытаясь уберечь свою мирную жизнь.

Твоё желание это сохранить алчно, — и оно же приведёт тебя к тому, что ты останешься ни с чем.

Ведь, когда жизнь хочет у тебя что-то забрать, она обычно не спрашивает разрешения.

Именно моя попытка бежать — бежать от себя, бежать от других, бежать от проблем — и является, тем самым, качеством труса.