Поцелуй Дьявола

Я шёл туда, куда глаза глядят. Не особо задумываясь о конечном пункте пребывания и цели. Словно по наитию, словно рефлекторно, словно по велению судьбы. Ни я, ни мои глаза, ни обаяние, ни слух — никто не мог предугадать, куда приведут меня ноги.

В моих руках была картонная коробка. Вся грязная, пропитанная влагой, запачканная чёрной ползущей кляксой, порванная на углах и источающая запах забродившего супа вперемешку с рвотой. Трудно поверить, что раньше это был чей-то дом.

Опуская взор, я раз за разом обращал внимание на прилипшее к основанию тело, которое бесхитростно и незамысловато всматривалось прикрытыми ресницами вдаль. Оно не дышало — не вздымались ни грудь, ни хребет — в нём попросту отсутствовала жизнь. Указанное тело принадлежало котенку — черные, как смоль, лапы и белое, как снег, туловище напоминали сморщенное яблоко. Когда как глаза уже привыкли к этой картине — сердце всё также пронзала игла боли. На плечи давил груз ответственности.

Я видел прохожих лишь урывками, украдкой, но душой и телом был не здесь. Порой они любопытствовали — прислушивались, пытались заглянуть внутрь, однако стенки коробки были неумолимы, храбро защищая владельца дома от всевозможных посягательств.

Я ловил на себе их взгляды, но не придавал значения.

Что с того? Как мне не было до них дела, так и им не было дела до меня. Даже если они услышат, даже если увидят, даже если поймут — они отпустят его так же просто, как мальчишка отпускает в свободное плавание бумажный самолётик.

Однако… я же так не мог.

«Нет, прошу, я не хочу этого!.. (всхлип) Пожалуйста!.. (всхлип) прошу!»

Болезненные воспоминания воспроизводились в памяти: я то и дело вспоминал грешки, пороки и ошибки, которые совершил в течение жизни. Котенок, оставленный на произвол судьбы; котенок, подведённый к смерти; оскорбленная Томако и покалеченные Юмикава и Суго, а также множество других поступков, которые я не упомянул.

За моими плечами и вправду множество прегрешений, поэтому не будет преувеличением сказать, что я заслуживаю наказания. Меня преследует чувство вины. Ведь никто из вышеупомянутых не заслуживал всего того, что я им причинил.

Кап-кап-кап…

Бродя по улицам в своих думах, я и не заметил, как оказался на детской площадке.

Место, с которым меня связывало множество тёплых воспоминаний.

Чернильные тучи нависали над сквером, со стороны канала тянул лёгкий бриз, вода чернела под сводом облаков. Площадка обветшала: гнили скамеечные доски, ржавели окропленные каплями качели, скрипели карусели.

Ливень никого не щадил.

Я понял: это был знак. 

Я опустился на колени в мокрый песок и поставил перед собой коробку — капли пресной вода смешивались с крупицами пота и, стекая по кончикам волос, обрушивались вниз. Я скинул сумку и прикоснулся к поверхности земли — рыл её голыми руками. Кровь сочилась из раненных ладоней, оставляя чернильные кляксы на земле.

Пиджак становился всё теснее, тяжелее, поэтому я его снял и бросил на скамейку.

Я изводил пальцы до порезов, а под ногтями застревали щепотки почвы, которые болезненно давали о себе знать с каждым вонзанием в грунт.

— Фух…

Когда капли дождя падали на спину, тело охватывал лёгкий озноб. Вытирая крупицы пота с лица, я всё больше и больше марал его грязью. Рассуждать о гигиене лица было некогда.

Внутренне грязный человек должен ходить с грязным лицом, дабы другие могли без труда определить в нём грязного человека.

Когда казалось, что я продрог до самых костей, — могила была выкопана.

Закапывая тело котёнка, я ещё долго всматривался в его силуэт. Похожие на перчатки, чёрные лапы, сгорбленное белёсое туловище, свернувшийся змеёй хвост, прикрытые глаза и раскрытая пасть, по пищеводу которой стекает песочное месиво из крови, пота и дождевой воды.

Я никогда не забуду этой картины.

Вскоре дело было сделано, и я поднял испачканное лицо к небу, которое было столь же грязным.

— Пора домой…

Я не произносил этого вслух, только двигал губами.

Подобрав свои вещи, я отправился в неизвестном направлении. Волочил ноги по безымянный дорожке, сличая кроны деревьев.

Однако идти было некуда.

Кап-кап-кап…

Дождь скрылся за дверью, когда я вернулся домой. Его отголоски ещё долго напоминали о себе, тарабаня в закрытые окна. В сопровождении этого барабанного оркестра я по обыкновению оставил ключи в прихожей и тяжелыми шагами направился в комнату.

— Напоминает день нашего примирения четырьмя годами ранее…

Снова сырой, снова вымокший до последней нитки, снова наследивший дома. Чёлка свисала над глазами, прилипая к носу и вискам. В глубине души я ощущал ту же холодную сырость, которая окутывала моё тело. Зубы стучали от озноба.

Я сидел и смотрел в сторону двери, совершенно убеждённый, что совсем скоро в дверном проёме появится нужный человек.

Я разрывался от терзающего меня противоречия.

Она придёт… определённо придёт… Потому что…

Дверь медленно отворилась.

…так было и так будет всегда.

— Извини, что заставила ждать.

Сестра вошла в комнату, взобралась на кровать и опустилась на колени позади меня.

Я сразу же обратил внимание на её неприглядный внешний вид. Как она объяснит позже, её окатило водой из лужи, из-за проезжавшей мимо машины, по причине чего её униформа и чёрные чулки испачкались в грязи по самую талию.

Воспользовавшись моментом слабости, она прислонилась ко мне грудью и обвила руками мой мужественный стан.

Я знал это… Определённо, знал. Знал корыстные мотивы Юи, как свои пять пальцев. Знал причину, по которой она пропала на целых две недели. Знал и о свойственной этой девушке расчетливости и предусмотрительности. Её желание быть рядом, влюбить меня и сделать от неё зависимым было очевидным, однако я до последнего закрывал на него глаза; хотел, чтобы всё было как прежде.

Злюсь ли я? Нет, нисколечко. Ведь, она — единственный дорогой мне человек; тот, кого я не предам, даже под страхом смерти; девушка, которой я могу доверить своё сердце, и чьё предательство нанесёт мне сокрушающий удар.

Не будь её — и сгину я.

Она нежно поглаживала меня по голове.

— Не беспокойся, всё будет хорошо, — шепчет она. — Я знаю, как тебе помочь… Мы оба это знаем. И я последую твоему решению… Ведь выбор — твой истинный гений.

Перед мутными глазами, вожделеющими о запретном плоде, появляется панель.

Словно Геркулес на распутье, ты всматриваешься в варианты выбора.

…

[ SMILE ]

[ KISS ]

 …

Smile or kiss.

Окрас панели сменился с красного на чёрный. 

Строки выбора двоились, троились, накладывались поверх друг друга, прилипали к коже, ткани, заслоняли оконный проем. Это вопрос времени, когда всё заволочёт чернотой панели выбора.

На моих глазах выбор престал быть чем-то — следовательно, он стал ничем.

Панель всегда была подсознательным выражением выбора в моей голове. И мне хорошо известно, что третьего выбора не дано. Хотя нет, правильнее будет сказать, что его не существует.

Сестрёнка скользила пальцами по моему лицу, начиная с шеи и заканчивая мочками ушей.

Ворчун Джон сидел на тумбочке и наблюдал за нами с неведомыми мне угрюмостью и пренебрежением.

Я спрашивал себя: «Чем же плохо… позволить влечению единожды взять вверх, позволить ему стать выше норм морали?.. Разве я обязан следовать табу? А если позволю себе лишнее, буду ли наказан?.. Позволит ли Юи выйти за рамки дозволенного, и вправе ли я так поступать?»

Как некогда я прикоснулся к щеке Юи, так и она сейчас коснулась моей. Она приподняла мой подбородок и заглянула в глаза.

— Мы оба знаем, что эта борьба бессмысленна.

Из моей груди доносится свистящий звук. Она больше не скрывала свои намерения.

Интересно, как она поступит, если я попрошу её уйти? Наверное, побьёт меня или разнесёт мебель…

У меня вырвался смешок.

— Сдаюсь.

Всё равно больше нет сил противиться соблазну.

К чёрту рамки… к чёрту табу… к чёрту родителей и школу… к чёрту мир и планеты солнечной системы… к чёрту вселенную и мироздание… к чёрту Бога, Её Величество Карму и царицу Удачу… к чёрту всех!

Здесь только я и девушка, что стоит над всем и значит для меня больше всего.

Именно поэтому я… выберу её.

И в этот момент между нами промелькнула искра, словно принудившая нас придвинуться друг к другу ближе. Я нуждался в Юи, а она нуждалась во мне. Именно эти чувства стали толчком к тому, чтобы мы поцеловались.

Kiss.

Стоило мне только принять решение, как панель выбора растворилась в воздухе.

Аккуратными движениями, точно ювелир, я повалил её на кровать и неспешно начал раздевать, стягивая с неё матроску с розовым бантом и расстегивая юбку. Когда как я незамысловато помогал избавиться от формы Юи, она помогала мне в ответ. Лёгкими ласковыми движениями рук она расстёгивала мою рубашку и, вцепившись губами в уста, стягивала ремень.

Её нежные, холодные, испачканные в грязи руки ложились бархатом на моём теле и морозили его, точно снег. И пускай мои ладони были грязны и кровавы — ни я, ни Юи не обращали на это внимания. Наши сердца горели страстью, — и неважно, как на это смотрят другие.

Я разводил грязь на её лице и ягодицах, в то время как она — на моей шее и груди.

Юи и я… мы были грязными людьми.

Наши глаза, наши уста, наши сердца — всё было грязным и отвратительным. И даже наша мнимая любовь, которую мы делили на двоих, была столь же порочна и грязна, как и всё вышеперечисленное. Грязью полнилось наше существование, — и этой же грязью мы оскверняли людей, что нас окружали. Кого-то это может расстроить, кого-то приведёт в ужас, а кто-то сочтёт это неприемлемым и аморальным. Так или иначе, грязь — это всё, чем мы видим, и всё, что мы видим.

Ненавидимый миром и любимая миром.

Одиночество на двоих.