Возмездие

Что посеешь, то пожнёшь.

Именно эта мысль меня посетила, когда я услышал объявление, озвученное женским голосом по школьному интеркому во время обеденного перерыва во второй половине дня. Это произошло на следующий день после Дня Сёва.

«Внимание! Просьба всем учащимся собраться в актовом зале»

Я сложил школьные принадлежности и, вслушиваясь в голоса одноклассников, поднялся из-за парты.

— Интересно, к чему бы это?

— Фиг его знает.

Когда я встал позади одноклассников, толпящихся в дверном проёме, и равнодушно покосился на муравьиные копошения, то заметил в числе присутствующих Томако. Она оживлённо болтала с Комией, поэтому не заметила моего присутствия.

— Так значит… ты сдаёшься?

— Ай-чан, я же просила тебя… Ты меня смущаешь.

Томако вспыхла и надула губки. Мне стало немного любопытно, поэтому я незаметно подкрался сзади и прислушался.

— Я умываю руки. Этот парень просто невыносим!

Комия топнула ногой.

— Прошу, не говори так. В последнее время на Такеши-куна многое свалилось, так что у него есть свои причины так себя вести.

— Даже так... Это не повод грубить девушке, которая пытается тебе помочь! — она всплеснула руками. — Тебе напомнить, как жалко ты выглядела на следующий день? Твои глаза опухли от слёз!

Томако покраснела до корней волос.

— Этот чурбан... Аж злость берёт, ей-богу! И хоть бы хны, — Комия трясла кулаком.

— В этом есть и доля моей вины. Всё же я его оскорбила…

Как и ожидалось, речь шла обо мне. Томако чувствовала себя виноватой из-за случившегося и, дабы не держать эти чувства в себе, поделилась с Комией. Это вполне распространенная практика. И тем не менее, я переживал, что она может сболтнуть лишнего, поэтому был готов вмешаться в любой момент.

— Оскорбила, говоришь? Глупости! Мне трудно такое представить, — она скрестила руки. — Если только... он не подкрался к тебе сзади и-и-и… Хвать за грудь!

Говоря это, она приобняла Томако за талию и, тыкая её шутливо в бока, пустила руки подмышки. Девушка взвизгнула от неожиданности и, повторяя имя своей мучительницы, попыталась высвободиться.

— За… грудь?

Томако покраснела, как рак, вспоминая недавние события.

— Ои, ои... Что за реакция? Только не говори мне, что такое уже было!

Язвительно ухмыляясь, Комия стала несколько жёстче и принялась пытать свою заложницу щекоткой, дабы последняя во всём созналась. Зрелище, право слово, возбуждающее. Однако я ни за что в этом не признаюсь.

Вместе с тем я подметил необычную сторону Комии, о которой даже не догадывался. Это заставило меня задуматься о нетрадиционности её ориентации.

— Ну! Ну! Ай-чан, хватит! — громко завопила Томако, вырываясь из медвежьих лап. — Но знаешь… Несмотря на то, что на него все смотрят свысока и говорят плохие вещи, я всё же считаю Такеши-куна хорошим человеком.

Комия на мгновение замерла, не подавая признаков эмоций, после чего многозначительно фыркнула и добавила:

— Здесь я вынуждена с тобой согласиться. Такеши-кун не из тех, кто пройдет мимо умирающей собаки, — кивает она и отводит взгляд. — Во всяком случае, у меня есть свои причины так думать.

— В самом деле?! — воскликнула Томако. — Неужели он и тебе чем-то помог?

Томако выглядела крайне возбужденной. Поскольку возбуждение является переходной эмоцией интереса, можно было сказать, что она прямо таки сгорает от любопытства.

Тем временем, следуя за учителем, наш класс вышел на улицу.

— Помнится, это случилось в день поступления, — заговорила она обиняками. — На тот момент Танака-кун казался мне обычным хулиганом, и поэтому я держалась от него на расстоянии. Однако, то ли по роковой случайности, то ли по милости судьбы, но мы столкнулись перед торговым автоматом за школой, и он в довесок прижал меня к стене. Чёрт побери, это был настоящий кабедон! «Пристаёт» — подумала я, хотя на самом деле это было всего лишь неуклюжей попыткой подружиться.

У неё вырвался смешок.

— Боже, я тогда так испугалась… Страшно подумать, чем бы всё закончилось, если бы Такеши-кун не вмешался.

На лице Комии появилась тень грусти, моментально сменившаяся мягкой улыбкой.

Несмотря на то, что Комия производила впечатление сильного, волевого лидера, она по-прежнему оставалась нежной, хрупкой девушкой, не терпящей домогательств и жестокости. Страх перед Танакой был для неё реальным.

— Такеши-кун...?

— Удивлена? В школе он обычно выставляет себя мрачным и неприветливым, но даже у него имеется хорошая сторона. Он искренне заботится об окружающих и внимателен к их нуждам.

Не ожидал от Комии такого лестного отзыва.

— Точно! Как я могла только забыть, я ведь тоже там была!

— Да ты шутишь, — Комия выглядела обескураженной.

— Угу! — Томако кивнула. — Я тогда немного заблудилась и случайно вышла на задний двор, после чего заметила силуэт Такеши-куна, стоящего возле автоматов: он выбирал напиток. Я было собиралась подойти и заговорить, однако он развернулся и пошёл в сторону переулка. Тогда-то я и узнала о подобной стороне Такеши-куна…

— Поэтому ты с ним возишься, как курица с яйцом?

— Ай-чан!

Томако покрылась румянцем.

— Извини-извини, — Комия подняла руки в знак капитуляции. — Но знаешь… В тот день он меня позабавил! Никогда бы не подумала, что он склонит голову и попросит за Танаку прощения. Более того, он попросил меня дать ему шанс. Он был уверен, что Танака-кун исправится.

Казалось, будто бы Комия заговорила о любимой плюшевой игрушке Томако, из-за чего та резко оживилась и принялась её обсуждать.

— Непредвзятость Такеши-куна меня порой поражает… Помнишь, как во время баскетбольного матча он галантно протянул Юмикаве-сан платок? Хотя по его словам ни сама Юмикава-сан, ни люди её окружения не относятся к нему с теплотой…

— Ох, помню-помню! Он меня тогда здорово удивил: надо же, так хорошо умеет играть в баскетбол. Тот финт против Хайро-куна выглядел круто! Одноклассники буквально застыли от изумления, — Комия рассмеялась.

— И ведь это не первый раз! — заверяет Томако. — Помнишь, я говорила, что мы с Такеши-куном навещали Юмикаву-сан?

Комия кивнула.

— Так вот... Честно говоря, в тот раз я тебе не всё рассказала. Извини, — Томако поклонилась. — Такеши-кун просил не упоминать об этом, поэтому я молчала. На самом деле... когда мы ехали в поезде, ко мне пристали какие-то хулиганы, хотели залезть под юбку...

— Чиканы?.. Господи!

Комия побледнела и взяла подругу за руку.

— Они ведь ничего с тобой не сделали, верно? Ну, там... пошлости всякие... — ей было даже неловко говорить об этом.

Наверное, боится ненароком травмировать её детскую психику.

Томако покачала головой.

— Нет, всё обошлось. Такеши-кун вмешался прежде, чем они что-то сделали, — говорит она, лучезарно улыбаясь, после чего немного помрачнела. — Правда, мне кажется, что Такеши-кун сломал тому мальчику нос...

— Поделом уродам! Жаль, что меня там не было, не то всыпала бы им по первое число, — Комия потрясла кулаком, раздражённо скалясь. — Похоже, теперь я ему обязана...

— Ай-чан?

— Нет, ничего... Не обращай внимания.

Комия покачала головой и заключила:

— Как бы то ни было... Он и вправду хороший парень.

— Вот и я о том же!

Сказав это, Томако расплылась в довольной улыбке.

И видя эту довольную улыбку, я вновь задавался вопросом: «Правильно ли я охарактеризовал Томако?».

Какая-то часть меня не доверяла ей и считала лицемерной, хотя каждый её противоречивый поступок позже находил разумное объяснение.

Когда подвергаешь каждое слово сомнениям и пытаешься разглядеть в чужих действиях попытки манипуляции, то невольно для себя обнаруживаешь, что абсолютно каждый человек пытается воздействовать на сознание другого.

Однако воздействие на сознание... это ли не манипуляция?

Мы привыкли считать другого человека лицемером, когда его слова расходятся с действиями. Однако что, если за этими действиями кроются благие намерения?

Например, любящим родителям приходится быть суровыми, чтобы их дети не выросли избалованными, высокомерными людьми, поэтому порой они прибегают к жёстким методам и прямо указывают ребёнку на его недостатки. Мы называем это воспитанием.

Порой нам приходится говорить жестокие вещи, потому что излишняя мягкость и молчание приведут только к ещё большим страданиям в будущем.

Если ты любишь другого человека, но причиняешь ему боль — что это, если не лицемерие?

Если ты любишь другого человека, но пытаешься воздействовать на его сознание — что это, если не манипуляция?

Когда я анализирую свои отношения с Юи, то невольно задумываюсь об истинных намерениях Томако и её влиянии на меня.

Причинять боль, чтобы научить, и допускать боль, чтобы научить — что есть истинное благо?

Причинять боль самостоятельно или позволять это делать другим — что есть истинная любовь?

Эти размышления не находят ответа.

— Кстати, если подумать, — продолжала Томако, — тем дождливым вечером после уроков...

— Давай поговорим об этом позже. Обстановка не располагает.

Пока я размышлял об этом, мы добрались до актового зала и заняли свободные места. Таким образом, я оказался на крайнем стуле последнего ряда.

Когда общая неразбериха закончилась и наступила тишина, стоящий на сцене директор начал свою речь:

— Дорогие учащиеся старшей Сакурай, до меня дошли известия, что в стенах нашей школы процветает настоящее насилие, рэкет и деспотия — случай, право слово, беспрецедентный.

На высохшем и погрубевшем, вследствие времени, лице директора Манумии проступила тень скорби: его морщины стали плотнее, глаза сузились, концы бровей опустились. Но затем, та же физиономия сменилась беспристрастием, и он безмятежно продолжил:

— Я незамедлительно проверил достоверность полученной информации и с прискорбием обнаружил, что это правда. От лица администрации и совета учителей приношу свои глубочайшие извинения. Обычно такие вопросы решаются в индивидуальном порядке и без огласки, однако из-за количества пострадавших этот случай просто нельзя спустить на тормозах и ограничиться простым исключением.

Ученики перешёптывались, делая ставки на то, кого сегодня исключат, однако я не придавал этому значения.

— Что думаешь?

Внезапно ко мне обратилась тусовщица из «Неоновой ночи», одна из тех девчонок, с которыми я не в ладах. В прошлом я ей сильно нагрубил.

— Думаю, ты зря тратишь время.

— Какие мы холодные, — она закатила глаза. — Мне типа правда стыдно, что мы подшучивали над тобой и всё такое... Как насчёт того, чтобы закопать топор войны?

Я скосил на неё взгляд.

— Решила развлечь себя разговором с мрачным одноклассником? Впрочем, это неудивительно, учитывая то, что ты потеряла своих в толпе.

Её глаза округлились.

— Вот оно, вот оно! — она прыснула со смеху. — Мне нравятся такие панки, как ты: тебе ведь плевать, что о тебе думают окружающие, не так ли? Я нахожу твою мрачность привлекательной. Ты отличаешься от других парней, от этих нюней и размазней. Не хочешь потусоваться вместе?

— Напоить меня, а потом наделать компрометирующих фоток — неплохой повод для шантажа.

— Да нет же, нет! Чёрт возьми, ты такой недоверчивый...

Я тяжело вздохнул.

— Тебе не стоит со мной связываться. Иначе твоя и без того сомнительная репутация падёт ещё ниже.

— Что значит... «ещё ниже»?

Она нахмурилась.

— Многие за глаза называют тебя потаскухой, — говорю я, пожимая плечами. — Впрочем, они так отзываются о каждой девчонке из «Неоновой ночи». Говорят, вы там ноги раздвигаете.

— Это всё...

— Ложь? — я наклонил голову. — Знаешь, как получаются скандальные посты с популярными айдолами в соцсетях? Просто их подстерегают и фотографируют в тот неловкий момент, когда они покидают квартиры продюсеров. Они не обязательно занимались с ними сексом, да только кто теперь разберёт?

Она сомкнула губы.

Это не гипербола, а аксиома. Мнение, которое сложилось о ней в тесных школьных кругах, было результатом её собственных действий.

Девочки из «Неоновой ночи» настолько кичатся своей принадлежностью к этой новой молодежной субкультуре и знакомствами с местными популярными кутилами, что банально не замечают одной простой истины. Хотя правильнее будет сказать, что они стараются о ней не думать.

А именно...

Какое впечатление они производят на окружающих.

Думая об этом, я смотрю на девушку, сидящую сбоку от меня.

— Видишь? Сплетни — довольно неприятная вещь.

— Решил напоить меня моей же пилюлей? Ты прав, это и вправду неприятно... — она помрачнела. — Извини, я действительно думала напоить тебя, и посмотреть, что из этого выйдет. Могло получиться настоящее шоу.

Она прыснула со смеху.

— Решила быть со мной честной?

— Эй, я всё же не законченная сука.

Она пытается это доказать только потому, что я заставил её об этом задуматься.

Прозвучит грубо, но... пока наивные дурачки видят в ней романтический интерес, парни постарше видят в ней только «мясо для ебли». И она сама потворствует распространению этих слухов.

Более того, она целенаправленно липнет к парням, только лишний раз усиливая это впечатление. Причем, делает она это настолько естественно и бесцеремонно, отчего начинает казаться, что телесная близость с парнями, вроде держания за руки и поцелуйчиков, является для неё далеко не первой ступенью и даже не преддверием влюбленности, а чем-то более обыденным и незначительным.

Как если бы она...

От этих мыслей у меня началась изжога.

Раньше мне уже приходилось иметь дело с таким типом девушек, и, признаюсь честно, они производили на меня впечатление законченных шлюх.

«Хотя в отношении этой девушки я такого не чувствую» — рассудил я.

Меж тем Манумия-сама продолжал:

— Для нашего учебного заведения такого рода оплошности или, правильнее будет сказать, прецеденты абсолютно неприемлемы. Мне придется поднять этот вопрос на заседании учсовета. Надеюсь, президент учсовета и председатель дисциплинарного комитета не откажут мне в этом, — Манумия равнодушно поправил галстук, и одним этим движением оказал давление на органы школьного самоуправления.

Скоро эта школа придёт в движение, и в будущем мои действия, вероятно, приведут к негативным последствиям, однако до той поры я буду уклоняться от любых возможных посягательств.

Отныне я решил придерживаться этого принципа.

Я повернулся к собеседнице.

— Минутой ранее ты спросила меня, что я об этом думаю.

— Ага, — заторможено кивает она. — Есть идеи, кого сегодня исключат?

— Касательно этого...

Ни для кого не секрет, что исключение из престижного учебного заведения часто приравнивается к концу света.

Для японцев, которые настолько дорожат своей репутацией, это имеет особое значение.

Почему, спрашивается?

Начнём с того, что добиться собственного исключения, является уже довольно нелегкой задачей, и чаще всего любой конфликт интересов сводится к обыденным мерам дисциплинарного взыскания, вроде замечаний, собеседований с социальным педагогом или отстранением от занятий, и для того, чтобы тебя отчислили, часто требуется совершить нечто поистине неприемлемое.

Например, устраивать массовые драки с вредом для здоровья. Это нередко становилось причиной моего исключения в средней школе.

Такого рода эпизоды неизбежно оказывают влияние на личное дело исключённого, часто становясь причиной лишения возможности поступить в другое престижное заведение. И это самоочевидно, ведь школы не хотят понести репутационный ущерб.

Вот только если для обычных учеников факт исключения не представляет угрозы, то для выходцев из почитаемых семей всё иначе.

Для них это...

— Двое парней и одна девушка.

Для них это тоже репутационный ущерб.

— Яширо, Матобо, Катагири. Ваш выход, — потребовал директор.

Я внутренне ухмыльнулся.

Тусовщица медленно перевела на меня взгляд. Весь её вид выдавал нетерпение и интерес.

— Откуда ты...

— Знаю? — мои губы скривились в ухмылке. — Мне известно больше, чем другим. В том числе и о тебе, Рикитаке Моэка.

— Ты запомнил, как меня зовут?

Из-за частой смены коллектива в средних и старших классах, нередко случается так, что ученики не запоминают имен и фамилий своих одноклассников, а порой и вовсе считают это бессмысленным занятием, запоминая только тех, с кем чаще всего контактируют.

С моей фамилией всё очевидно: она часто на слуху, поэтому Моэка её знает. Однако она совсем не ожидала, что я запомню её безразличное приветствие в день церемонии поступления.

Вот только, если я не поправлю себя, то она может подумать, что я запомнил её имя, поскольку испытываю к ней нежные чувства. Этого важно избежать.

— Я помню имена всех своих одноклассников.

Она покачала головой, пытаясь привести мысли в порядок.

— Говоря, что тебе что-то известно обо мне... Ты ведь шутишь, верно?

В этих словах было больше тревоги, нежели чем насмешки.

Тем временем...

Словно по мановению руки, на сцене оказались двое парней и одна девушка. Судя по выражению лиц, они были готовы провалиться сквозь землю. Поникшие, как перед расстрелом, головы и безысходность в глазах — полагаю, их отчаяние было мне близко.

Как некогда я лежал на полу и с безысходнотью тянулся рукой к тому, что считал ценным, так и они теперь надеялись увидеть свет, что убережёт их от скверного будущего.

— Матобо Кен, Яширо Нагами, Катагири Мику, — повторил директор. — Меня немного печалит тот факт, что к ранее привлекавшимся ученикам прибавляется представитель учсовета, однако моего решения это не изменит.

Последовала многословная тирада о вреде насилия и распутного поведения, а также о далко идущих последствиях и ответственности перед законом.

Меня этот монолог не интересовал, поэтому я обратился к Моэке.

— Признайся, ты ведь уже не девственница.

Она округлила глаза и побледнела. Эта реакция была красноречивее любых слов.

— Тебе... Нэнэ проболталась?

— Твоя подруга, да? Нет, я просто догадался.

Она сомкнула губы.

В обычной ситуации она бы сделала вид, что не понимает, о чём я говорю, однако моя всеведущая манера речи заставила её поверить моим словам. Она во мне не сомневалась.

— Твоя манера поведения, манера речи, пошлый юмор... то, как ты липнешь к парням и прикасаешься к ним, говорит о более зрелом взгляде на эти вещи. Каждое твое движение прямо таки сочится феромонами. Ты как кошка, которая мурлычет и мяукает, привлекая самцов.

— Ты мог выбрать выражение и получше...

Она покрылась румянцем.

Слышать такое может быть неловко, однако более лучшего сравнения я не придумал.

— Правда глаза колит?

Девушка на мгновение нахмурилась, однако вслед за тем её лицо осветилось озарением.

— Ты ведь такой же...

— Какой? Распутный?

— Хватит подкладывать меня.

Она ткнула меня локтем.

Хоть и не в полной мере, но Моэка права: я замечаю такие вещи только потому, что и сам имел с этим дело. Поведение сестры — второй красноречивый пример.

Однако я и впредь буду притворяться дурачком.

Словно бы что-то вспомнив, Моэка посерьёзнела.

— Словом... Разве вы с Катагири-семпай не в хороших отношениях?

— И что с того?

— В смысле...

Она была обескуражена моим ответом.

— Как это связано с исключением? — спрашиваю я.

— Тебя это не расстраивает?

— А должно?

— Как бы это сказать... Скоро вы больше не увидитесь.

— Мы с Катагири знаем друг друга всего месяц. Этого времени недостаточно, чтобы я начал ей дорожить. Это всё равно, что считать собутыльника своим лучшим другом. Дай угадаю, у тебя много друзей?

— Ты...

Она побагровела.

Эти слова как нельзя лучше передавали мое циничное отношение к дружбе.

Всего более меня раздражает то, когда меня безосновательно и без предварительной договорённости называют своим другом или братом.

Они начинают со слов «эй, дружище», «братуха», «приятель», а потом, наговорив добрых слов и ублажающих речей, озвучивают свои просьбы. Они подходят к этому осторожно, трепетно и деликатно, давая тебе ложную надежду на близость и искреннее участие. Однако давайте будем честны: они просто хотят нами воспользоваться.

За словом «друг» нет никакой дружбы.

За словом «дружба» нет никакого превалирующего отношения.

Мы придумали их, чтобы пускать пыль в глаза.

Ответом на вопрос «Мы друзья?» часто может служить жесткое: «Только ты так думаешь». Вот, что представляет собой ваша «дружба» во всей красе.

Когда мы неудобны, от нас отворачиваются.

— Словом, тебя ведь тоже могут исключить, — говорю я, не отрывая глаз от сцены.

Хороший момент, чтобы подвести дуло к виску.

— С какой стати? — она вскинула бровь. — Эй, погоди! Что ты...

Я полез в боковой карман её школьной сумки.

— Потому что ты каждый день таскаешь с собой эти электронные сигареты, — заключаю я.

Из кармана выглядывал подик.

— В нашей школе строго запрещены любые курительные и зажигательные принадлежности, их ношение чревато дисциплинарным взысканием. Поверь мне, подвести тебя к исключению не составит особого труда.

Холодок пробежал по её спине.

— Ты... мне угрожаешь? — не веря своим ушам, спросила она.

— Всего лишь советую вести себя кротко.

Повисла тяжёлая атмосфера.

По выражению лица этого не скажешь, но всё её тело напружинилось от напряжения. Ученик, которого она считала жалким и неинтересным и над которым часто потешалась, внезапно сделал выпад и прямо угрожал её безопасности.

Интересно, как она отреагирует?

Моэка сглотнула.

— Кажется, теперь я понимаю, что я вижу в твоих глазах... — она сделала глубоко убежденное выражение лица и, не скрывая тревоги, продолжила: — Сначала мне было это не понятно, и я приписывала твоим глазам несчастный вид, но... Они не грустные, нет. Они зловещие.

Нелегко отличить циника от пессимиста.

Думаю, теперь Моэка это поняла.

— Зловещие, говоришь?

Я перевел взгляд на Катагири.

— Может быть и так.

Мои глаза были прикованы к сцене.

Катагири, дорогуша, это твоя ошибка, и заключается она главным образом в том, что ты была алчна и лицемерна от начала и до самого конца. Ты бездумно гналась за местью, однако, позволь мне спросить, куда эта дорога тебя привела? Рассчитывала перейти Рубикон, обратиться к жестокости, взять решающий перевес и диктовать свои правила — ты жаждала власти, однако в результате потерпела поражение на почве собственной ограниченности и глупости, ты недооценила противника. Очевидно, ты слепо желала причинить страдания другим, да только твоего духу было недостаточно, ты спасовала перед лицом врага. Спасовала, потому что боишься ответственности, ты мягкотела.

Снова и снова...

Совершая ошибку за ошибкой, ты и оказалась в таком положении.

Как загнанная в угол лань.

— Как итог, школе был нанесен репутационный ущерб, — заключает Манумия. — Эти трое уже признали свою вину и искренне раскаиваются во всех прегрешениях. На этом собрании они хотели принести извинения ученикам, пострадавшим в результате их действий.

Тебе не стоило ступать на этот путь, если ты не готова идти до самого конца. Теперь ты склонишь голову и уйдешь, так и не поняв, что случилось.

Ученики, которые были ответственны за издевательства, теперь просят прощения:

— Мы просим прощения за совершенные нами проступки! Такого более не повторится! Пожалуйста, примите наши извинения!

И все они, как один, склонили головы.

Я долго всматривался в лицо Катагири.

В этой гримасе не было угрызений совести, лишь искреннее непонимание происходящего и стыд — её лицо зардело до кончиков ушей. В глазах виднелись искренние отчаяние и безысходность. Глазёнки бегали, искали, но не могли найти лазейки.

Не ищи, в этом нет никакого смысла. Сколько бы ты ни старалась, однажды наткнешься на стену. Ведь твоя ограниченность заключается главным образом в том, что ты не готова признать свою вину… Ты не можешь смириться с самой причиной, по которой оказалась на этой сцене.

Очевидно, она безуспешно раздумывала, как выбраться из этой кризисной ситуации и не посрамить честь и достоинство семьи, однако у неё не было идей. Её желание сохранить с родителями доверительные отношения вполне естественно, учитывая то, что она нередко становилась причиной их головной боли. Факт исключения может стать последним гвоздем в крышке гроба.

Думая об этом, я постукиваю пальцем по ножке стула.

Ты невежественна, однако глупость и невежественность никогда не освобождает от ответственности. За гнусным поступком следует божественное воздаяние, и ты, моя дорогая, получишь его сполна, будь уверена. Я заставлю тебя раскаяться в своих грехах. Это ещё далеко не конец.

Катагири подняла голову и устремила взор в толпу. Складывалось впечатление, что она ищет кого-то глазами.

В ответ на это я опустил голову.

Что посеешь, то пожнёшь.