Поцелуй Дьявола
Просто отвали. Оставь в покое. Иди к чёрту.
Сегодняшний шум ливня заглушил школьный звонок. Голоса учеников были неразличимы и, казалось, доносились сквозь плотное стекло.
Сильный, проливной дождь барабанил по всему, что открывалось его взору, испещряя землю каплями. Будь то листья на кронах деревьев, похрустывающие на ветру ветки, крыши ближайших домов, окропленный грязью асфальт, проступающая из почвы трава или же тянущиеся океаном лужи, — капли дождя разрезали воздух и глухо приземлялись вниз. Из озорной игры глухих и звонких звуков складывалась одна изысканная, наполненная печалью или приятной меланхолией, минорная композиция, готовая сгинуть в любой момент вместе с дождём.
Если дождь — эта единственная композиция, которая должна звучать на этом свете, то школьный звонок — поганый выскочка, который должен быть удушен естественным голосом природы. Каждая капля дождя выносила другим звукам приговор.
Ливень пригвождал к земле всё, что находилось ниже уровня неба.
Дождь, казнивший остальные звуки.
Дождь, исполнявший композицию.
Дождь, отходивший ко сну, когда музыка смолкает.
Дождь казнивший, дождь исполняющий, дождь спящий, — я считал дождь монополистом и желал им обратиться.
Почему?
Потому что ему без разницы, во что впиваться своими острыми, холодными клыками; ему не ведомо ни горе, ни печали; и ему плевать, если он причинит кому-то боль. Надо понимать, что ему нет до нас — жалких людей — никакого дела.
Как собственно ему нет дела и до меня.
Кап-кап-кап…
Я тяжело вздохнул, всматриваясь в затянутое облаками небо.
Ещё далеко вперёд, за сетью домов и магистралей, разносились раскаты грома, вслед за которыми смольные тучи озаряла вспышка света, раскалывающая небо пополам.
Мягкие постукивания по каркасу зонтиков; тонкие, но твёрдые постукивания по гладкому стеклу; глухие и монотонные постукивания по дорожке, ведущей к алее.
Всё хрипело, пахло, дышало сыростью и влагой проливного дождя.
Вспышка появлялась на мгновение, растягиваясь молочной паутиной сколов вдоль чёрного, как смоль, листа пергамента. На телячьей коже появились штрихи лопнувшей ткани. А глубоко вдали, над крышами высоток и офисных зданий чернилами растекалось одно большое грязное пятно, похожее на всплывшую на поверхность воды нефть.
Пока небо проливает слёзы, люди, окружавшие меня, собираются домой: первые в спешке, вторые вальяжно и неторопливо, третьи задерживаются, чтобы понаблюдать за редким зрелищем — перерождением природы. Впрочем, отделить тех, кто забыл зонтик, от тех, кто заделался зрителем, было не так легко.
Словом, я тоже забыл зонтик, однако меня этот факт нисколечко не тяготил: я был в состоянии добраться до дома и без него.
Но разве кто-нибудь ожидает меня дома?
— …
Пустота…
Пустота, образовавшаяся по причине смерти наставницы и постоянной занятости сестры.
Пустота, оставленная теми, кто больше не укажет мне на верный путь.
«Ну же, давай, решись. Решись. Решись. Решись. Решись»
В моём сердце медленно, но верно образовалась пустота, и голову не покидали мрачные мысли. Лодыжка вновь давала о себе знать. Покамест открытые, синюшные участки кожи изнывали от боли, лейкопластыри служили напоминанием о каждой ране, находящейся на моём теле.
Я все ещё ощущал след руки на своей шее.
Кому какая разница, что со мной будет?
— …
Одиночество…
Одиночество, возникшее в результате исчезновения наставницы и отдаления сестры.
Одиночество, оставленное теми, в чьих советах я нуждался.
«Ну же, сделай выбор. Выбор. Выбор. Выбор. Выбор»
Моё сердце пронзила спица одиночества. Я кончиками пальцев ощущал застоявшуюся в воздухе влажность, и этой же влажностью наполнялись мои лёгкие — они впитывали яд свинцовых туч.
Разве есть кому-нибудь дело до моих страданий?
— …
Страх…
Страх, порожденный болью и страданием, пережитыми в этом мире.
Страх, возникающий перед грехом, что неизбежно водружался грузом на наши маленькие плечи.
«Ну же, подумай о последствиях. Последствия. Последствия. Последствия. Последствия»
Моё сердце парализовал страх, вынуждающий закрывать глаза на чужую боль и несправедливость. Признаваясь в страшной тайне, я говорю, что ненавидел боль в любом её проявлении, пускай и видел в ней подлинное наслаждение. Я её ненавидел. Именно поэтому я непроизвольно смыкал веки и вздрагивал всякий раз, когда капля дождя вонзалась в мои раны, а по коже распространялся нестерпимый зуд.
Образы одноклассников из младшей школы проносится перед глазами.
Почему мои страдания вызывают у вас смех?
— …
Пустота, одиночество и страх.
В совокупности они превращаются в отчаяние — отчаяние, расставляющее все точки над «i» и показывающее на свет наше истинное лицо. Приди отчаяние — и маски сброшены. Даже моя маска трещит по швам, после того короткого разговора с Катагири.
Это было лишь вопросом времени, когда маска окончательно порвётся.
Кап… кап… кап…
Я неспешно выхожу из-под карниза и чувствую, как острые капли дождя впиваются в мои сморщенные веки.
Одна капелька отделилась от всех прочих и лениво поползла по щеке, беря начало в нижнем веке и встречая свой конец на стыке нижней челюсти и шеи. Я ощущал, как медленно, но верно намокает школьная форма, как пресная вода затекает за воротник, как слипается чёлка на переносице, и обаянием улавливал лёгкие нотки цветов и трав, доносящиеся со стороны школьного сада.
— Come, let's watch the rain as it's falling down… — тихо напевал я строчку из любимой песни.
И только было я решил идти вперёд, как вдруг…
— Такеши-кун, — ко мне внезапно обратились. — Если не накроешься, то наверняка промокнешь и простудишься.
Владелец голоса был прав: если ты промокнешь насквозь из-за отсутствия зонта, то это снизит твой иммунитет и сделает тебя более уязвимым для вирусов, которые уже есть в организме или в воздухе, поэтому риск заболеть гриппом или ОРВИ повышается, особенно в холодную погоду. Кроме того, мокрая одежда и волосы резко понижают температуру тела, что ослабляет защитные силы организма и увеличивает риск переохлаждения.
Я обернулся и смерил этого человека пронзительным взглядом: передо мной стояла Томако. Она встала на цыпочки, пытаясь накрыть меня зонтом. Моё левое веко дёрнулось, когда круговые мышцы глаза сократились — это перерастало в нервный тик; виски вздулись, брови заострились, зубы скрипнули в ушах; бледное лицо осунулось, а под глазами залегли тёмные круги.
Моя физиономия исказилось в гримасе недовольства и презрения.
Господи, да сколько можно?!.. Неужели покой мне только снился?
Отвали, Томако. Иди к чёту, Томако. Не лезь не в своё дело, Томако.
Как я должен был ответить?
Как должен ответить человек, не желающий ей зла? Как должен ответить человек, вечно заботящийся о репутации окружающих? Как должен ответить человек, редко задумывающийся о себе?
КАК?
Ну же, подскажи на милость: что мне, блядь, тебе сказать?
Бросив на неё холодный пронизывающий взгляд, я сделал над собой усилие и поковылял домой. И мне плевать на её потуги.
Томако всё ещё выглядела немного растерянной и, судя по всему, пока не торопилась меня преследовать. Однако как только мы преодолели несколько улиц, она вновь осмелилась заговорить:
— Такеши-кун, я знаю, тебе это может быть неприятно… ну, то, что я вечно пристаю и пытаюсь навязаться, но…
Слова преступно застревали в её глотке — она не могла их вытолкнуть наружу.
— Я просто не могу оставить тебя в таком состоянии!
Всё это время я чувствовал себя, как натянутый нерв, готовый лопнуть под напряжением. Интересно, как много негатива может выдержать человек, прежде чем он выплеснет его наружу?
Пожалуй, я подошёл к черте: моё терпение лопнуло, и из пасти вырвался застоявшийся смрад.
— Так-…
— Каком «таком состоянии»? Хочешь сказать, что я — не в состоянии? Что я не в состоянии решить свои проблемы, или как? Что я безнадёжный трус и лентяй, не способный самостоятельно о себе позаботиться, ты это имеешь в виду? Кто дал тебе право вешать на других ярлыки? Ну же, ответь мне, Томако.
Не нужно быть гением, чтобы понять, что я бессознательно искажал смысл её слов, вкладывая в них свой.
Здесь не было вины Томако. Нисколечко. Совсем. Просто когда в душе преобладает гнетущее настроение, а в голове ежедневно прокручиваются негативные мысли, они покидают уста сами собой. Им не требуется сильного толчка.
Сам того не желая, я пытался уязвить и оскорбить ни в чем не повинного человека.
Туман разума.
Такую эмоциональную нестабильность я, будучи в здравом уме, называл помутнением рассудка.
Кап-кап-кап…
Когда я вновь обернулся, то увидел пропитанные влагой, грязные мокасины Томако. Падая в лужи, капли переливались ртутным блеском и поднимали в небо облако брызг, окропляя белые гольфы грязными пятнами. И вместе с тем по её шее стекали не столько остужающие, сколько согревающие крупицы пота.
Чувство вины и стыда подняли во мне новую волну ярости и негодования.
И тем не менее, я не осмеливался заглянуть в её дружелюбные бесхитростные глаза.
— Но ведь…
Не смея сказать более, она смолкает. Но всё равно находит в себе смелость говорить.
— Все эти царапины, синяки и ссадины… Такеши-кун, разве тебе не больно? Зачем ты себя мучаешь и истязаешь? Не лучше ли обратиться в учсовет? Или, скажем, напрямую к учителям. Всё же это их работа. Уверена, они тебе обязательно помогут, — она попыталась мило улыбнуться, однако вышло у неё прескверно. По-видимому, сказывались чувства вины и жалости.
— Томако, тебе действительно не хватает мозгов, чтобы это понять? Если бы учсовет в самом деле исполнял свои обязанности, то этой ситуации не было бы и в помине, — я бросил на неё суровый взгляд. — Не бросайся такими легкомысленными словами, если ни хрена в этом не смыслишь.
Она непонимающе похлопала глазами.
Только не говори мне, что мне нужно это объяснять…
Я тяжело вздохнул.
— Учсоветы, комитеты, администрация, учителя — неужели ты до сих пор не поняла, что всё это обыкновенный фарс? Система школьного правопорядка, призванная думать, что всё идёт по плану. В действительности же они ничего не решают, но упорно делают вид, будто бы это не так. И вмешиваются они только в тех случаях, когда это касается лично их; когда вмешательство министерства образования и СМИ, или любого другого органа правопорядка может бросить тень на их репутацию. Вот тогда-то всё и двигается с мёртвой точки. А в остальное время они борются с последствиям, а не предпосылками, и не могут ничего другого, кроме как ужесточать правила и контроль, делая исключения для тех, кто может оказать на них негативное влияние. Они боятся заходить далеко в своём правосудии, а потому редко доводят дело до конца, чем создают пространство для маневра. Безупречная школа создаёт безупречную видимость. Всё это дымка, фикция, навеянные нам контролем за мелкими правонарушениями представителями дисциплинарного комитета. А на деле-то что? Гонятся, как собаки, за палками, закрывая глаза на беспредел. Потому что опасаются нажить себе врагов. Жалкое сборище безыдейных идиотов. Безмозглые исполнители и пользующиеся системой прохиндеи, не представляющие большего шика, чем того, что на них надето!
Томако застыла в глубоких раздумьях, безуспешно пытаясь переварить полученную информацию. И когда как казалось, что ответ найден, девушка виновато покосилась вниз с глазами полными печали и сочувствия. Она слегка склонила голову, будто бы признав, что более не в силах спорить. Оно и неудивительно, всё же зрителю в первом ряду видней. Однако в моём случае, я был непосредственным участником.
Убедившись, что она более ничего не скажет, я отвернулся и пошёл дальше, и следовал до тех пор, пока не услышал следующие слова:
— И всё же… Я отказываюсь это признавать! Такеши-кун, ты просто упорно ищешь оправдание собственной беспомощности, когда как на деле мог просто взять и обратиться за помощью к своим одноклассникам… К Комии-сан, Хайро-куну, Маки-куну, Танаке-куну, Ёсимуре-куну и… Юмикаве-сан. Да или хотя бы ко мне! Но вместо этого ты зачем-то пытаешься решить всё в одиночку, как будто бы это в твоих силах!
— А ты считаешь иначе?
Взгляд укоризны вонзается в неё тонким остриём.
— Считаешь меня беспомощным и слабым, так? — говорю я, растягивая слоги. — Думаешь, что я… безнадёжный человек, а? Томако?
Мой взор наполнился тоской и отвращением — эмоциями, которые я прежде не показывал.
Девушка, которая ранее относилась ко мне доброжелательно и не позволяла себе говорить гадости, сейчас, почём дождь идёт, окатила меня ведром истины с ног до головы. Не считаясь с моими чувствами. Полностью забыв о их существовании. Подбрасывая новые горстки конструктора Lego прямо мне под ноги.
— Беспомощный, да? Спасибо, Томако. От кого, от кого, а вот от тебя подобное я уж точно не ожидал услышать. Это действительно разочаровывает. Сомневаюсь, что даже Юмикава осмелилась бы это сказать.
Интересно, сколько раз я её предупреждал, чтобы она следила за своим языком?
Причина, по которой Томако не проронила ни слова, это её ясное понимание того, что она в очередной раз брякнула, не подумав. Она и вправду задела меня за живое. Относиться ко мне с такой фамильярностью, как если бы мы были с ней близкие друзья, ещё не позволял себе ни один ученик.
И тот факт, что этим самым учеником была Томако, а никто другой, приводил меня в бешенство и состояние почти неконтролируемого исступления, чем сильнее подталкивал меня к мысли о двуликой и лицемерной стороне её натуры.
Кап-кап-кап…
Я было собирался развернуться и уйти, как вдруг девушка сложила зонт и опустила его вниз. Не прошло и минуты, как она промокла до последней нитки.
— Такеши-кун, я никуда не уйду, пока ты меня не выслушаешь!.. Я буду стоять под этим проливным дождём целый день, если придётся… До тех пор, пока не рухну вниз! И если завтра я слягу с лихорадкой — знай: это на твоей совести!
Томако хваталась за соломинку, словно утопающий. Однако ей не повезло: соломинка оказалась нитью, готовой порваться под любой тяжестью.
Теперь она медленно пойдет ко дну.
Будь я сейчас в адекватном состоянии, то непременно бы вмешался, однако на текущий момент меня это не волновало, поэтому я молча пошёл дальше.
Не дожидаясь её действий и не задумываясь о последствиях.
Как Томако, не озаботившись о моих чувствах, назвала меня беспомощным, так и я не без угрызений совести постепенно доводил её до состояния беспомощности.
Мне казалось, что ни одно средство ей более не поможет. Ни одно слово не всколыхнёт моё сердце. Ни одна мысль не коснётся моих дум.
И так до тех пор, пока Томако не вцепилась в моё запястье руками.
Я вновь разъярённо обернулся и впился в неё глазами-кинжалами.
Господи, да сколько можно?!..
— Такеши-кун, ты просто… неисправимый трус! Прячешься за оправданиями, жалобами и обвинениями, но совершенно ничего не предпринимаешь… Скажи мне, ты нарочно показываешь себя таким беспомощным и слабым, или в самом деле таковым являешься? Или, быть может, ты добиваешься того, чтобы тебя жалели?
Я обомлел.
Её высказывания были такими бесцеремонными и наглыми, что я даже на мгновение потерял дар речи.
И это мне говорит девушка, которая никогда не считается с моим мнением?! А что потом? Будешь читать мне библию? Или выставишь из себя всезнайку сведущую в жизни, а? Нет, блядь! Молоко ещё на губах не высохло, чтобы учить меня, как жить!
Её бесцеремонные и лишённые всякого стыда слова довели меня до точки кипения. Злоба, что копилась в сердце, подмывала сойти с уст. Разгоряченное яростью сознание подначивало всё высказать, как на духу.
— Я лишь желаю… быть твоей поддержкой, ведь мне ужасно больно видеть твои страдания.
Мои уши не слышали того, что она бормочет.
Впрочем, это всё равно не имело значения.
Я резко развернулся и перешёл на крик:
— Томако, хватит! Есть ли предел твоему лицемерию?
После чего силой вырвался из её рук.
Жуткий крик человека, тон которого по обыкновению ровный, заставил Томако, наконец, заткнуться и отбросить всякие мысли о помощи. Она не знала, как вылечить моё искалеченное сердце, я и сам не знал, как этого достичь.
Капли стекали с моих висков и, преодолев путь от скул до подбородка, обрушивались звездопадом вниз.
— Я… я не лицемерка, — отвечает Томако с небольшой заминкой. — Всё это время… я искренне пыталась помочь тебе.
— Нет, Томако, всё это время ты пыталась помочь себе!.. Пыталась избавится от этого тягостного, сковывающего тебя чувства долга… Избавиться от чувства сожаления вызванного жалостью, в конце концов.
Капли дождя падали мне на голову.
— В твоих чувствах нет искренности! Всё, о чём ты говоришь, не более чем желание услужить мне!.. А знаешь, зачем? — я не дожидался ответа. — Да только за тем, чтобы не испытывать чувства вины!
Они рассредоточивались по волосам.
— «Он мне однажды помог, а я что? Буду стоять в стороне, когда он в беде?» — так ты, должно быть, думаешь? К чёрту!.. Не нужна мне твоя никчёмная помощь, и поддержка твоя ни к чему, — я ткнул указательным пальцем ей в грудь. — Я. Сам. О себе. Позабочусь.
Затем они стекали по прядям до самых острых кончиков…
— Своими легкомысленными, простодушными словами ты лишь надсмехаешься над моими потугами!.. Высмеиваешь всё то мужество, с которым я терпел унижения все эти годы. Ты обесцениваешь мои страдания, Томако! Разве это так сложно? Почему же ты меня совсем не понимаешь?!
И падали на обезображенный лужами асфальт, оставляя за собой круги на водной глади.
— Просто отвали. Оставь в покое. Иди к черту, Томако.
Моё дыхание заметно сбилось, пока я говорил без остановки, брызгаясь слюнями, точно свинья.
Лицо девочки задрожало, а на глазах выступили слёзы, которые тотчас скрылись за каплями дождя.
Наверное, чтобы не испытывать чувства вины за то, что довел её до слёз; за то, что отказывался принять её помощь; и за то, что совершил множество непростительных поступков, — я посмотрел в сторону, где не было ничего примечательного. Как не было ничего примечательного в поле моего зрения, так и не было ничего примечательного в поле моего ума.
Воспалённые участки разума выделяли густую желтовато-зелёную жидкость — дурно пахнущий гной, который, приобретая форму слова в сознании и покидая уста, переносил заразу на Томако.
Всё тяжелее мне было отделить исконно свои мысли от тех, что были навязаны беспорядочным сознанием, и тем соблазнительней выглядело решение отдаться в его власть.
— Я… я…
Услышав её сиплый голос, я вцепился в силуэт девушки глазами.
Едва ли она могла сказать что-нибудь внятное: каждое озвученное слово произносилось через всхлип; слёзы ручейками бежали по щекам, а веки становились всё краснее.
— Я больше… — плача, она вытирала веки рукавами. — …больше ничего не сделаю…
Словно бы пытаясь скрыть мгновение душевной слабости и уязвимости, Томако тотчас развернулась и спешно удалилась — я остался на дороге совершенно один. Как символично. Как иронично. Как эгоистично. Я чувствовал себя последним подонком на земле.
Карел Чапек однажды сказал: «Мужчина может вынести все, кроме слез женщины, причина которых — он». Именно так я мог охарактеризовать сейчас своё состояние. Всего одной жалкой цитатой.
Я снова всё гажу… снова всё порчу… снова совершаю ошибки…
Оставшись наедине с собой, ты слышишь голос. И этот голос твой. Он упрекает тебя за беспомощность и слабость, за лень и праздность, за безответственность и равнодушие. Он видит тебя насквозь и говорит правду, которую ты пытаешься от себя скрыть. Уйдя с головой в увлечения и хобби, тусовки и шумные компании, бессмысленные игры и прогулки.
Ты заполняешь фон, чтобы отвлечься, чтобы не слышать этот голос, а он твердит:
«Ты бесполезен»
Ты бесполезный кусок дерьма, который ленится идти вперёд и боится душевных ран.
Оставаясь в одинокой комнате наедине с собой, без гаджетов, без книг, без общества и развлечений, без намёка на отвлечения от тягостных насущных мыслей, ты встречаешься с самим собой. И твоя компания тебе может не понравиться. Потому что этот голос не станет тебе лгать и говорить, что ты сделал что-нибудь полезное. Скорее он укажет на то, чего ты не достиг, где оплошал, где показал себя с хреновой стороны, где ты мог добиться большего, если бы приложил усилия.
Ты сам себе противен.
Ты ненавидишь себя.
Ты избегаешь себя.
Ты относишься к себе хуже чем другие, хотя, прежде всего, должен любить себя, как никого другого. Ведь любовь к себе предполагает высшую меру любви, которую мы берём за аксиому. Библия говорит: возлюби ближнего своего, как самого себя, предполагая, что это и есть высшее благо. Мы не говорим «возлюби себя, как ближнего своего», ибо в этом утверждении не было бы никакого смысла.
Однако как любить себя, если ты сам себе противен?
Разумеется, любовь к себе — это не естественный шаг, а осознанный. И самая сложная работа — это работа над собой.
Усилия могут перекроить негативные стороны, однако как вырваться из клетки собственного образа, собственной модели поведения, собственной шкуры? Как избавиться от вредных, саморазрушающих привычек?
Легко говорить просто прекрати и стремись к лучшему, однако как долго вы продержитесь на этом энтузиазме? И хватит ли вам решимости и воли, чтобы поддерживать самодисциплину?
Как долго вы продержитесь: день, неделю, месяц? — прежде чем сказать: я славно потрудился, но этот кусок дерьма не исправим.
Я опускаю руки, но моё решение — решение, что тяготит меня, известно только мне.
Ты хорошо притворяешься перед другими, показывая себя сильным, непоколебимым человеком. Но внутри-то что? Жалкое, слизкое ничтожество, не способное взять на себя больше той одежды и аксессуаров, что на себе носит. Способное только жаловаться и говорить, как же всё плохо, как он невыносим, какая же животрепещущая у него судьба, а на деле сам повинен в своих бедах. Способный только раз за разом саморазрушаться и убеждать себя в том, что он прилагал усилия, чтобы измениться, но эти усилия не оправдали ожиданий. Способный говорить, что он снова и снова протягивал окружающим руку, но они от него отвернулись. Преувеличивающий значение других и самого себя.
Поистине жалкий кусок дерьма.
И с этим дерьмом ему жить.
— Гх…
Я с дуру ударил по стене.
Чувство отвратительное, скверное, жуткое — испытывая подобное чувство, я возвращался опустошенный домой. Пустотой обладал мир, пустотой обладало небо, пустотой обладал дождь. Пустота была во всём.
Говорят: «Если накручивать себе невзгоды — они обязательно случатся» — верите ли вы в эту исповедь?
Я тоже не верил до этого момента…
Возвращаясь домой по проторенной дорожке, я краем глаза заметил знакомый переулок.
И в этот же миг, точно струнам, по которым ударили невидимым молоточком, моим пальцам передалась дрожь. Такого сильного чувства дежавю я ещё никогда не испытывал…
Безлюдный переулок. Картонная коробка. Пищевые миски. Мусор и отходы.
Добавляло масла в очаг апории то, что рядом со мной плечом к плечу некогда шла девушка и вопрос, который лежал на языке: «Что… это?» — вопрос, некогда рожденный из тяжёлых, увесистых, точно надгробная плита, воспоминаний, теперь навис надо мной страшной тенью.
Я тяжелым шагом направился к коробке. Мои ноги находились по подошвы в луже, а промокшая спина отдавала ознобом.
Потёкшая, написанная красивым каллиграфическим почерком надпись, расположенная вдоль сырого, испачканного в грязи картона, оказалась просьбой о помощи.
«Помогите»
Дождь полностью обезобразил и исказил написанные чёрным маркером иероглифы, вследствие чего послание теперь можно было прочитать двояко.
«Убей меня»
В мерзком убогом карточном домике, готовом схлопнуться от любого порыва ветра, слабовольно и бесхитростно лежал котёнок. Уши, лапы, хвост — чёрные, как дымоходная зала, остальная часть тела белая, точно январский снег.
Он не двигался, не обращал внимания на капли дождя, не размыкал век — лишь жалобно пищал и тряся от холода.
Любой нарисует в воображении котёнка, свернувшегося калачиком, но нет, — он лежал ровно так, как лежал котёнок из моих воспоминаний, когда я его нашёл.
На пороге смерти.
Интуиция мне подсказывала, что это маленькое существо находится на грани. Судьба подвела его к черте, за которой пребывала пустота. И это наводило меня на мысль, что случившееся может быть не иначе как промыслом божьим.
«Наша встреча — это результат случайности, или же в этом есть некий сакральный смысл?»
Судьба или...
Просто мерзкая шутка…
Как если бы сам бог желал проверить меня вновь. Проверить на обладание смертного греха, называемого безответственностью.
Господи, я не хочу видеть это вновь.
Поэтому…
«В этот раз всё будет иначе»
Я взял коробку в руки и побежал в сторону ближайшей ветеринарной клиники. Вывески зданий сменялись один за другим, пока мой глаз не зацепился за иллюстрацию щенка, которому накладывают бинт.
Аккурат входа как раз стоял мужчина в пальто, запирающий дверь на ключ.
— Постойте!
Услышав мой вопль, мужчина обернулся.
— Что такое, парень?
— Прошу, помогите!
Я низко поклонился, протягивая коробку. Мужчина пробежался по коробке глазами и тяжело вздохнул.
— Ещё одна потеряшка, так?
— Вроде того…
— Мне очень жаль, но… Погоди-ка, — он внезапно посерьёзнел, заглянув внутрь. — Ты его таким нашёл?
Я рассеяно кивнул.
— Парень, ты… ничего рядом не находил?
Образ ампул всплыл в голове сам собой.
— Ампулы из-под…
Он вынул из кармана резиновые перчатки и, надев их, взял котёнка на руки. Ощупав и осмотрев его тело под разными углами, ветеринар вынес безжалостный вердикт:
— Прости, парень. Боюсь, ему уже ничем не помочь.
— Что?.. Почему?..
— Видишь это?
Он указал на содержимое рвотных масс. Только сейчас я понял, что этот бурый оттенок — это забродившая кровь.
— Судя по всему, его отравили.
— По-… чему?
— Думаешь, нужна причина? Некоторые люди жестоки, понимаешь?
Мои губы задрожали.
— Те ампулы, о которых ты говорил, это кислота, парень. И характерна она тем, что вступает в реакцию с желудочным соком. Даже если мы промоем желудок, внутренних повреждений это не вылечит.
— ...
— Всё, чем ты можешь ему помочь сейчас... Пожалуй, это оставаться рядом, пока его свет жизни окончательно не угаснет.
Это слишком жестоко, Боже.
Видя мой беспомощный вид, ветеринар отводит взгляд и смотрит в пол.
— А вы можете... его усыпить?
— Прости, парень… Приёмные часы закончились.
— Но вы же «животный доктор». Вы давали клятву.
— Ты говоришь жестокие вещи, приятель.
— А с вашей стороны не жестоко, заставлять его мучиться до самой смерти?
Мужчина вновь неловко отводит взгляд и, поворачивая в сторону дороги, говорит:
— Прости.
После чего медленно уходит.
— Прости… говоришь? «Прости»?!
Меня затрясло от гнева.
— Сука!
Я со всего размаху ударил по дверному косяку, в результате чего рассёк руку, и болезненно зашипел:
— Сука, сука, сука, сука… Гх…
За что ты с нами так поступаешь, Боже? Почему ты так несправедливо жесток с одними, и неоправданно мил с другими?
Ответом служит тишина.
На ватных ногах я захожу в переулок и, прислонившись спиной к стене, делаю глубокий вдох. Моя грудь дрожит при этом.
«Убей меня»
Искажённая дождём надпись предстаёт перед глазами.
Словно бы в трансе, я опускаю коробку вниз.
Перед мысленным взором тотчас вырисовывается образ девочки сжимающей в руках большой булыжник. Она заносит его над сбитым рогаткой голубем и опускает вниз. Всплеск крови окропляет её лицо.
«Но ведь он страдает»
Вот только поступать таким образом…
«УБЕЙ ИХ»
— Да заткнись ты!
Я впился в волосы руками.
Отбросив все тактики и стратегии, остались только настоящие эмоции и пережитые чувства. Их отчаянная незавидная борьба вынудила меня удалиться от Томако и, оставшись наедине с собой, придаться унынию и праздности.
Я находился на дне пропасти своих противоречивых мыслей.
«Кем был?», «Кто есть?», «Кем становишься?», «Кем хотел стать?» и «Кем видишь себя в будущем?» — отбрось всё это и прими твёрдое, безукоризненное и беспрекословное решение. Неважно, каково оно будет. Прими именно здесь и сейчас, именно в эту секунду, и больше не сходи с выбранного тобой пути.
Принятое решение — твоя исповедь, твой реквием, твой монолит. Здесь нет места мыслям о добре и зле. Главное — правилен избранный тобою путь или неверен. Детских погрешностей быть не может: на это попросту нет права!
…
[ УМЕРТВИТЬ ]
[ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ ]
…
Точно вампир, я протягиваю бледные руки к его тонкой шее.
Пора сделать то, что я не смог сделать пятью годами ранее… Взять ответственность за жизнь существа, что мучается от боли на моих глазах.
Останься он под этим проливным дождём, его ждёт неминуемая смерть. Холодная, страшная, сопряжённая с мучительной агонией, бесславная смерть. Смерть, которую врагу не пожелаешь.
Всё, что нужно, так это забрать его жизнь наиболее безболезненным путём, забрать его жизнь до того, как природа поставит ей предел. Это будет намного милосердней, нежели чем позволить ему умереть в агонии, вызванной внутренними повреждениями и голодом.
«Всё, что от меня требуется»
— Легко сказать, да только хватит ли тебе духу?
Мои руки дрожат.
Ветеринарная клиника? — бред! Приют? — срам! Если бы в них действительно заботились о каждом животном, он бы сейчас не оказался на улице! Если эти легкомысленные… нет, безответственные мрази считают, что кто-то подберёт их питомцев, когда они находятся в таком состоянии, то они глубоко заблуждаются!
Ставя себя на его место, я понимаю, что всё, чего мне хочется, так это чтобы кто-нибудь закончил мои мучения, оборвал эту бессмысленную, никчемную жизнь. Когда не на что надеяться, когда нечего ждать, когда более невозможно терпеть — это наилучший выход.
Вот только…
Считается ли убийством то, что сделано во благо, и вправе ли мы решать, когда поставить чужому существованию предел?
Нет, лучше не думай.
Я не срываюсь на маленьком существе… я не издеваюсь над маленьким существом…
«Принял решение, будь последовательным» — эта лишённая всякого сострадания и в то же время преисполненная состраданием мысль ютилась в моей больной голове.
Как бы я не отрицал религию и веру в бога, сам я нередко мысленно обращался к нему под предлогом раскаяния в грехах и обвинения его в своих злоключениях.
Поэтому…
«Чёртов Бог! Никогда не прощай мне этого греха! Меч поднявший, от меча погибнет!» — мой гнев был обращён самим богам.
Своими холодными, влажными руками я аккуратно обхватил горлышко котёнка. Его таз легко помещался на моей ладони.
Когда я протягивал руки к его шее, у меня складывалось впечатление, что я протягиваю их к своей.
Смерть всегда забирает жизнь… Смерть всегда отбирает жизнь…
Рассудок убаюкивал совесть.
Я медленно, точно ювелир, поднял ещё живое тело над землёй. В руках чётко ощущалась трахея, что усиленно возила кислород. Моё дыхание словно бы подстроилось под животное — мы жадно поглощали воздух одновременно.
— …
Выдохнув последний раз, я опустошил голову от лишних дум.
Остался только я и котёнок, которого я сжимал в руках. Он не сопротивлялся, лишь пытался разглядеть мои очертания своими заплывшими глазами.
Я начал увеличивать силу хвата.
Котёнок брыкался, котёнок впивался в ладони когтями, котёнок пытался вцепиться клыками — он всеми возможными способами пытался выжить.
Это было естественным инстинктом самосохранения, пробудившимся посредством боли и страха.
Прекрати это… Оставь это…
— Ты ведь прекрасно знаешь, что это бессмысленно… Тогда почему ты так упорно цепляешься за жизнь?
Животное перестало двигаться, будто бы признав в этой искривленной физиономии и потухших глазах не пустые потуги, но вселенскую боль. Сердцебиение остановилось, пульс стремительно падал, разум угасал, взгляд мутнел — всё уже было кончено.
— And I just can't keep on fighting…
Я встал и оглядел свои кровавые во всех смыслах руки.
«Эту боль я должен нести, этот шрам я должен нести, этот крест я должен нести — эту роль я должен нести, — кровь каплями стекала по моим пальцам. — Эта та добродетель, которую я должен вершить…»
Дождь не прекращал идти и, казалось, с каждой секундой только усиливался.
Кап-кап-кап…
Этот день стал днём, когда я обрёл качество ответственного человека — и легкомыслие потеряло своё начало и конец, как некогда капля, стекавшая с моего носа.