Учитель и ученик

Я не помню, сколько прошло времени с тех пор, как я покинул школу. Естественно, имеется в виду младшую школу. Я не помню также и того, каким образом добрался до кладбища, где побывал до этого, что делал до этого и откуда взялся целлофановый пакет в моей руке.

Не помню.

Совсем не помню.

Выражение «не помню» является производным слова «память», а память — это довольно забавная штука, не находите? Согласно словарю, память — это психическое свойство человека, способность к накоплению, хранению и воспроизведению опыта и информации. Беря это определение во внимание, нетрудно сделать вывод, что раз я ничего не помню, то это является лишь первым признаком нарушения моей психики.

Признаться честно, сколько бы я ни артачился, очевидность того, что я пребывал в психически нестабильном состоянии, полностью отрицать нельзя: я определённо разрушался изнутри. Или правильней будет сказать, что нутро разрушало меня самостоятельно?

И тем не менее, возвращаясь к теме памяти: чем она являлась для меня?

Всё предельно просто.

Память — это дьявол, какого только стоит поискать. «Почему же дьявол?» — должно быть, спросят многие.

Приоткрывая вам завесу истины, я задаю вопрос: есть ли кто-то более низкий и подлый, нежели чем тот, кто подсовывает нам самые болезненные воспоминания? Вы правы, это память. Есть ли сволочь хуже той, что искажает наши прошлые переживания, выставляя нас в невыгодном свете? Вы не ошиблись, это память. Есть ли тварь ужасней той, что прячет от нас тёплые мгновения, показывая только мерзость? Не сомневайтесь, это память.

Всё предельно просто.

Память — это дьявол. И он лишён жалости, но исполнен любови к истине. Дьявол, предпочитающий лжи истину — это тот дьявол, какого только стоит поискать.

Протяните руку, познакомитесь с ним — с этим подкидышем, осевшим под коркой вашего головного мозга, его зовут Память.

Даже сейчас он или она, в зависимости от контекста, совершенно меня не щадил, а потому подтасовывал карты таким образом, чтобы моя рука была полностью чёрная. И здесь нет возможности перераздачи.

Каждое воспоминание, словно удар — острый, неожиданный, прорезающий душу — хуком правой кикбоксёра или хулиганским подзатыльником отправлявший меня в нокдаун. Образы, диалоги — всё шелестит и мелькает в сознании, словно тени прошлого, навязчиво возвращающиеся туда, куда их никто не звал.

Сокровище, некогда спрятанное на дне колодца, наконец, всплыло, источая резкий отталкивающий запах разложившейся плоти.

— Хочешь… мандаринку?

Голос Фукуды-сенсей отчётливо звучал в моей голове.

Воздержусь.

Человеку книг стоит отвечать соответственно.

— Вот как? Что ж, очень жаль. Тогда как насчёт того, чтобы сыграть?

Я вижу, как она элегантно пододвигает ко мне шахматную доску с уже выстроенными в ряд фигурами и задорно улыбается. Не считаете ли вы, что отказывать ей дважды, было бы чистой воды оскорблением?

На интерес, позвольте спросить?

— Думаю, мы это поймём позже. К тому же, не пристало преподавателю играть в азартные игры.

Я разворачиваю шахматную доску тёмными фигурами к себе, беру фигуру чёрного короля в руки и предельно чутко осязаю его острую белую корону. Я это осязаю. Определённо, осязаю.

Чего вы добиваетесь?

— Необязательно быть таким подозрительным. Я просто предлагаю тебе сыграть. Дети ведь любят играть, не так ли? И насколько мне известно, ты любишь играть в шахматы. Или я не права?

Разумеется, я не единственный проблемный ученик в этой школе. Поскольку Фукуда-сенсей обладала многолетним опытом взаимодействия с детьми, нарушителей спокойствия направляли к ней.

— Значит, теперь чёрные ходят первыми?

Будете долго думать, и они походят дважды.

Её девичье хихиканье раздаётся в моей голове. Я это слышу. Определённо, слышу.

— Пожалуй, мне не нужно тебе говорить, что применение насилия — далеко не лучший способ разрешения конфликта?

Я не знаю… правда, не знаю…

Я стоял напротив надгробия учителя и безучастно всматривался в её портрет. Полные тепла глаза смотрели на меня, улыбка сияла состраданием, выражение лица полнилось спокойствием — я видел всё то, что некогда спрятал в котловинах и впадинах памяти, и теперь этот дьявол давал о себе знать.

Он буквально… издевался надо мной.

— Положим, в контексте этой ситуации твоё мнение верно, однако что, если взглянуть на это под другим углом?

Я вижу, как её фигура идёт в наступление. Я это вижу. Определённо, вижу.

— Предположим, что перед тобой щенок — беленький, маленький, бездомный щенок, который совсем недавно тебя укусил. Он попал под машину, болезненно барахтается лапами и истекает кровью. Ты пройдёшь мимо или же поможешь ему?

Я не знаю…. правда, не знаю…

Шуршание целлофанового пакета ненадолго выдернуло меня из лабиринтов памяти. Я раскрыл его и увидел… мандарины? Когда я успел купить мандарины? Неужели после того, как покинул школу?

Я не помню.

Память — это дьявол, и ему не нужно то, что он счёл ненужным. Воспоминание о том, что я делал после школы, он также, по всей видимости, посчитал ненужным.

Шуршание пакета, и я расположил мандарины на каменном выступе: всё-таки, Фукуда-сенсей их любила.

«Ты пройдёшь мимо или же поможешь ему?»

— Очевидно, пройду мимо.

— В самом деле?

Я вижу искреннее изумление в её глазах, которое быстро сменяется скепсисом. Из-за этого недоверчивого взгляда я чувствую, как моя уверенность теряется. Я это чувствую. Определённо, чувствую.

— Закон бумеранга работает в отношении всех существ. Я не мессия и не альтруист, так каков резон спасать щенка, что кусает протянутую руку?

— Ты в самом деле так думаешь?

Я не знаю…. правда, не знаю…

Она хваталась за соломинку, словно утопающий.

И ей повезло — соломинка оказалась стальным прутом — бравой морской или альпинистской верёвкой, с помощью которой она выберется из проруби.

«Ты в самом деле так думаешь?»

Это действительно хороший вопрос.

Пускай мои уста и изрыгают дерьмо, но было ли оное и на уме? — тоже хороший вопрос.

Оба данных вопроса, так или иначе, были о мести и сострадании.

Вот дерьмо…

Я вновь улыбнулся — улыбнулся самой, что ни наесть, кривой и уродливой улыбкой на свете, которая скорее обезображивала, нежели украшала лицо человека.

«Я не мессия и не альтруист, так каков резон спасать щенка, что кусает протянутую руку?»

— Так я сказал, да?

Она не могла услышать моих слов.

Единственный, кто может их услышать — только я и эта немногословная надгробная плита.

Я улыбнулся ещё шире — улыбнулся во все свои тридцать два кристально чистых зуба.

— Учитель… вы, определённо, мессия и альтруист! — я нервно рассмеялся. — Хорошим человеком были — хорошим человеком умерли! Вот только, хоть убейте, я не верю, что даже перед самой смертью вас не посещали мысли возмездии обидчикам.

Я смотрел на улыбку женщины, изображенной на надгробии, — улыбку, которая ассоциировалась у меня с состраданием.

Именно потому, что я уважал учителя; именно потому, что я считал его дело и образ мышления правым; именно потому, что я считал сострадание правым чувством и для себя, — сейчас я улыбался — и улыбался ровно той улыбкой, которую видел на надгробье.

Выдавливал из себя улыбку и безропотно смеялся.

Смех приглушал мои мысли, приглушал воспоминания, приглушал шелест листьев на кронах деревьев.

Янтарный шар медленно заходил на горизонте. Ещё немного, и Токио погрузится в сумерки. Мягкие, совершенно голубые сумерки.

Покамест лучи солнца слепят глаза сквозь щели и прорехи крон деревьев, ветки и листья отбрасывают длинную испещренную светом тень. Тень безупречного живописного орнамента на земле.

Предаваясь воспоминаниям и почти полностью увязнув в своих мыслях, я даже на мгновение утратил контроль над телом. Мои конечности вздрогнули, приводя меня в чувства, когда я начал терять равновесие.

Быть может, я всё ещё стою? Стою напротив алтаря в школьном музее и слушаю долгий, обрывочный и хаотичный рассказ старушки Хирокавы?

Слушаю, как она говорит:

— И всё это продолжается на протяжении трёх лет, и продолжится ещё долгие годы… и будут оплакивать её кончину… и будут помнить её, и хвалить её ангельский нрав, и жалеть… чудо что за жизнь!

Отрешенно, безмолвно. Стою и слушаю, и вижу жалобное лицо Свити, терзаемое непередаваемым страданием. Она было хотела взять меня за руку, однако Хирокава покачала головой, и они ушли.

Как долго я простоял перед алтарём, где было выгравировано её имя?

Как долго вчитывался в газеты под стеклом?

Как долго всматривался в её лицо?

Во тьме комнаты, оставленной людьми, где так стойко пахнет затхлым запахом книг и лакированного дерева, стоит одинокая фигура с искаженным горечью лицом.

Под тенью глаз и в уголках век, прочерчивая линию от век до подбородка, выцеливая нетронутое пространство под ногами, пробегает рысью и обрушивается вниз горячая, солоноватая слеза.

И вместе с всхлипами вырываются рыдания, стеснённые кашлем и тяжелым воздыханием, следом за которыми раздаётся истеричный смех.

Нить, связывающая меня с воспоминанием, разрывается на этом моменте, вытесняя прошлое и проливая свет на настоящее.

Фантазия развеивается, реальность вырисовывает высокое надгробье с окаймлённым портретом по центру.

Я истерически смеялся, — и казалось, что может прервать мой смех? Однако несмотря на то, что я упивался собственным уединением и горем, кто-то всё же осмелился меня потревожить.

— Кто вы такой? И что вам здесь нужно?

Позади меня раздался голос.

При недолгом слушании он мог бы показаться детским, однако я сразу же определил в нём женскую тональность. Я гадал, кому он мог принадлежать, однако у меня не было идей.

Поддаваясь любопытству и подавляя внутренний трепет, я поворачиваюсь к незнакомке с подлинными эмоциями на лице. Чувство невыносимого отчаяния отражается на нём.

Хотя если быть предельно откровенным, причина моей храбрости скорее заключалась в том, что у меня банально не было ни сил, ни тем более желания скрывать свои эмоции. Эта маска трещит по швам.

За отсутствием сил пропадает трусость.

Я натягиваю приветливую улыбку и дружелюбно отвечаю:

— Меня зовут Такеши Юто. Я здесь для того, чтобы навестить своего школьного учителя, погибшего при трагичных обстоятельствах. Она мне очень помогла в своё время. Я не видел её больше трёх лет и только сегодня узнал, что её больше нет в живых. Это стало для меня большим ударом.

Словно бы ожидая отклика своего сердца, спустя мгновение я снова повторил: «Действительно, большим ударом».

Когда я поднял взгляд, передо мной предстала девушка лет четырнадцати. В её лице я узнал ту же сострадательную улыбку, что и у Фукуды-сенсея — такая же теплая, мягкая и искренняя. И стало ясно: это, без сомнения, её дочь.

Мягкие черты лица, нежная кожа, острый нос и аккуратный подбородок, маленькие ушки, чуть приподнятые уголки губ, брови, аккуратно изогнутые домиком, и длинные ресницы — буквально всё в ней впитано от матери. Точь-в-точь, тик-в-тик, миллиметр-в-миллиметр. Даже карамельный оттенок волос, струящийся по её плечам, был продолжением палитры цветов образа, принадлежавшего сенсею.

Однако же главная её изюминка — тёплый свет во тьме зрачков.

— Должно быть, нас свела сама судьба.

Под небом в красках вечерней зари я запечатлел образ девушки с влажными глазами, державшей в руке пакет мандаринов.

Взирая на меня с сочувствием, малышка разомкнула дрожащие губы и сиплым голосом сказала:

— Простите, но мама… она… её…

Ямочки на её щеках подрагивали. Казалось, она была готова разрыдаться в любую секунду: её лицо застыло в немом сердобольном крике, а глотка неизбежно наполнилась горечью.

Испытывая искреннее чувство жалости, я решил её прервать:

— Я знаю… правда, знаю, что случилось…

Возможно, ты меня возненавидишь, но я всё равно хочу это сказать…

— Неизвестные мужчины опорочили и убили твою мать... И насколько мне известно, эти сволочи до сих пор разгуливают на свободе, — проговорил я слабым голосом.

Это была жестокая констатация фактов.

Реальность такова: 10 сентября 20XX года Фукуда-сенсей покинула этот мир. Её труп был найден в тот же день, ранним утром на обочине дороги и первоначально принят за «ночную бабочку». Не прошло и дня, как неизвестная женщина была опознана. После длительных поисков преступников, за неимением достаточных улик дело было приостановлено, а тело Фукуды-сенсей вернули семье. 25 сентября этого же года, даму сотен сердец проводили в последний путь в маленькой деревеньке под названием Айван в присутствии близких друзей, родных и знакомых. Попрощаться пришли тысячи.

И ничего из этого я не знал. Вы можете себе такое представить? Вы можете представить, насколько это жутко? 

— Едва ли мне хватит тысячи слов, чтобы выразить твоей семье и… тебе, в частности, свои глубочайшие соболезнования… Но они вам, наверное, и не к чему.

Кап… кап…

По её щекам потекли слёзы.

Вместо того, чтобы заставить её забыть о прошлом, я упорно доводил девушку до слёз. Мы мужчины, пожалуй, довольно сложные создания и не привыкли показывать свои слабости и уязвимые стороны другим. А потому мне было важно, чтобы кто-то поплакал вместо меня.

И не было никого другого, кроме неё.

Сама судьба свела меня с этой карамельной девочкой — дочерью той великодушной женщины.

Разве я не ублюдок?

— Я… как и любой другой человек… просто хотела жить в мире, где все мои близкие живы и здоровы… В мире, где я могу сказать матери «я тебя люблю» и увидеть в ответ её нежную улыбку.

Я видел, как девушка борется со всхлипами, как пытается сдержать проступающие в уголках глаз слёзы, как подавляет дрожь в груди и горечь в горле, и желал только одного — забрать все горести её печали и обиды и приданной подавиться. Однако всё, что мне оставалось, так это жалобно щуриться и кусать щёки, вследствие не замолкающего чувства несправедливости.

Мысль о потери учителя безусловно причиняла сердцу боль, однако я спрашивал себя: каково же ей? Каково той, кто приходится дочерью живого воплощения Девы Марии? Хотя нет… правильнее будет сказать, ныне покойного воплощения.

Пожалуй, моя боль и рядом не стоит.

Если вы спросите меня, хотел ли я быть для этой женщины близким человеком, то… О, Господи! Конечно! Больше жизни! Я хотел знать её вдоль и поперёк, хотел понять, каким образом она сохранила в своём сердце сострадание до самых средних лет, хотел спросить, как она справлялась с этим негативом.

Меня посещал вопрос: «Кто есть она?».

— Но почему?.. Почему этому не суждено сбыться?.. Почему мерзавцы всё ещё существуют на этом свете? Почему светлые люди уходят первыми?.. Почему дети остаются без родителей?.. Боже, почему? — она нервно всхлипывала.

Боже, почему я не в состоянии ей ничем помочь? Почему даже язык не поворачивается? Почему именно сейчас мне не хватает смелости?

Я со скрежетом стискиваю зубы.

— Боже, почему?

Она смахивала слёзы с глаз, однако им не было конца.

Я также задался насущным вопросом: «Почему?».

Почему все привыкли считать истинно верным путём — учение о сострадании? Почему любые помыслы о мести и пламенном возмездии обидчикам обязательно считаются предосудительными и мгновенно порицаются? Почему именно верование вправе решать: что есть самосуд, а что мерило справедливости? Почему именно верование должно определять наш путь?

Кто есть бог?

Кто он такой, чтобы решать: что есть хорошо, а что есть плохо?

Почему Фукуда-сенсей была так предана учению о сострадании, которое причиняет сердцу боль?

Я знаю… правда, знаю…

Сострадание есть боль, а в боли есть истинное наслаждение, ведь через боль мы познаём жизнь и находим подтверждение тому, что ещё пока не умерли ни душой, ни сердцем.

— Это ведь так больно, да?.. Осознавать, что тот, кто заслуживает смерти меньше всего, уходит первым… Так больно, правда? Чудо, что за женщина!

На этот раз именно я проронил сдавленную жалобную речь, что парализовала моё сердце. Мои глаза на мгновение увлажнились.

Как это по-человечески… оплакивать тех, кого любил, и скорбеть, и вспоминать, и следовать их слову на пути своём.

Разве я не сволочь?

Проливая слёзы, она взглянула на меня — и я радовался, что она плачет. Ведь, если плачет — значит, больно. А если больно — значит, она всё ещё жива и душой, и сердцем.

Я подошёл ближе, всё ещё держа комфортную дистанцию, и продолжил сыпать соль на едва затянувшиеся раны:

— И я любил её безумно. Ни как мужчина любит женщину, но как ребёнок любит свою мать. Она была для меня и близким другом, и наставником, и дел моих рачителем, и монахиней душевного храма моего.

Я сам диву давался от того, что слетало с языка.

— Возможно ли ещё раз встретить такого человека? Я в этом сильно сомневаюсь, — я всматривался в её глаза, силясь разглядеть в них след сенсея. — Как же мне хочется… увидеть её вновь…

— По… чему?..

Её тело прильнуло ко мне, и наши сердца забились в унисон. Души на мгновение объединились, разделяя общие воспоминания.

Её руки вцепились в мою рубашку.

Она ухватилась не за меня, но за образ в своей голове — образ, рождённый из воспоминаний, которые подсовывал ей дьявол, коего я окрестил Памятью.

И этот дьявол над ней жутко потешался, поскольку тот был обделён жалостью и предпочитал сладостной лжи горестную истину.

Разве я не урод?

Ведь только урод заставит девушку упиваться горем. Ведь только урод доведёт девушку до слёз. Ведь только урод напомнит ей о горести печали. И не имеет значения, что горе, слёзы и печаль — это то, в чём этот урод нуждается не меньше.

— А вы… вы помните… как она смеялась? — давясь слезами, она взывала к памяти/дьяволу и, словно бы пламенно желая выговориться, продолжала вспоминать: — Помните, как говорила… очень мудрые слова?.. Помните, как тепло… она каждый раз улыбалась? Помните, как нежно гладила по голове?.. Вы ведь помните? Пожалуйста, скажите мне, что помните!

— Я помню… я, определённо, это помню…

«Доволен? Довёл девушку до слёз» — говорит голос разума с упрёком, покачивая указательным пальцем мне в наказ.

И тем не менее, хорошо это или плохо, я желал увидеть больше слёз. Ещё больше. Дай мне увидеть, больше.

Ведь ими я подчёркиваю, что душа моя неравнодушна.

«Вы ведь помните? Пожалуйста, скажите мне, что помните!»

Помнится, я это говорил, но повторюсь ещё раз… память — довольно забавная штука, не находите? Она согревает человека изнутри, и в то же время рвёт его на части.

Однако самое интересное здесь то, что у этой поразительной штуки тоже есть иммунитет — она одним мановением руки стирает то, что приносит сердцу боль. Однако существуют вещи, которые никогда не подвергнутся чистки. Они разложатся, закостенеют и превратятся в гнёт, но, к несчастью, не исчезнут.

И этот гнёт однажды выдавит всю влагу из раненного сердца.

***

Нас гложет то,

Что мы велим себе забыть,

Но, забывая, вспоминаем,

Затем мы вновь велим забыть.

Однако память не добра,

Она вернётся и напомнит

Тот гнёт, что разлагает

Наши заблудшие сердца…

***

Как назло, в памяти всплыл старый стишок.

Чем память являлась для меня?

Прежде чем приоткрыть завесу истины, здесь я задаю вопрос: есть ли кто-то более низкий и подлый, нежели чем тот, кто подсовывает нам самые болезненные воспоминания? Вы правы, это память. Есть ли сволочь хуже той, что искажает наши прошлые переживания, выставляя нас в невыгодном свете? Вы не ошиблись, это память. Есть ли тварь ужасней той, что прячет от нас тёплые мгновения, показывая только мерзость? Не сомневайтесь, это память.

И до тех пор, пока существует этот дьявол, мы будем несчастны от того, что помним, и рады тому, что не способны забыть. Память важна, но в таких случаях, как этот, мы бы предпочли, чтобы она оставила нас в покое.

— …

— …

Мы стояли и плакали. Она проливала слёзы наяву, а я во сне. Слёзы подтверждали то, что в нас течёт жизнь, а также показывали, насколько сильно мы ценили то, что потеряли.

И пускай мои глаза были на сухом месте, душой я не кривил.

Разумеется, я не хотел позволять себе лишнего. И тем не менее, моя рука потянулась к её макушке. Малышка даже на мгновение прекратила всхлипывать, однако вслед за тем зарылась носиком в рубашку.

Люди склонны делиться горестью печали и теплом, и мы не были тому исключением.

Выждав десять минут для верности и убедившись, что её всхлипы прекратились, я аккуратно отстранился.

— Полагаю, мне уже пора, — заключаю я. — Мне действительно крупно повезло встретиться с дочерью сенсея.

— Мне тоже…

До меня доносится тихий шёпот.

— В последнее время мне казалось, что все уже и позабыли о её смерти. Отрадно видеть, что кто-то ещё скорбит по ней.

Я никак не прокомментировал её слова.

Мир не крутится вокруг одних и тех же лиц. Приди за человеком смерть, и это вопрос времени, когда он окажется пропасти забвения.

Мы живём настоящим и не можем постоянно оглядываться на прошлое.

Взбираясь по лестнице, ты редко оборачиваешься, чтобы взглянуть вниз и проверить, кто остался позади.

— Земля круглая — думаю, мы ещё встретимся.

Я мягко прищурился и, нежно улыбнувшись, подмигнул. При иных обстоятельствах я бы никогда себя так не повёл. Кто бы мог подумать, что я один из тех, кто бросается из крайности в крайность?

— Не будете ли вы так добры представиться? — девушка наградила меня умиротворяющей улыбкой.

— Меня зовут Ким Тэхён. Ой, или же мне следовало сказать: «Рохит Кханделвал»? Как же? Как же? — шутливо проговорил я, задумчиво коснувшись подбородка. — Как же меня звали?

Возможно, с моей стороны было слишком наивно сравнивать себя с кумирами международного конкурса красоты первой четверти двадцать первого века, однако я всё же доволен тем, что смог вызвать у неё улыбку.

— Вы может и не уступаете им в обаятельности, но вот внешность — точно не ваша сильная сторона.

Смилуйтесь, не бейте в пах…

— И как мне это воспринимать: как комплимент или оскорбление? — я пожал плечами.

— Как же? Как же?

Она мило усмехнулась, и тем самым вызвала ухмылку на моём лице.

— Меня зовут Такеши Юто. Не прошу запоминать моё имя, но прошу, по крайней мере, не забыть моё лицо. Как-никак я вернусь сюда первым днём нового года.

— В таком случае я рассчитываю на нашу встречу, — сказала она и ткнула в меня пальцем. — Будь уверен, я не оставлю тебя в покое, пока не расскажешь, при каких обстоятельствах ты познакомился с моей матерью.

Я протянул мизинец.

— Клянусь.

Увидев этот жест, малышка округлила глаза в удивлении.

И я вернусь сюда не из праздного любопытства или жалости, а потому что всем сердцем хочу, чтобы Фукуда-сенсей первой запечатлела изменения, которые произойдут в моей личности за этот год. Я обещаю, что приложу для этого все усилия.

Ну или, по крайней мере, попытаюсь не упасть в грязь лицом.

Девочка некоторое время смотрела на мой протянутый мизинец, после чего приблизилась ко мне и протянула свой в ответ.

— Клянусь.

Здесь и сейчас…

Перед этой девушкой и своей наставницей я даю торжественный обет, что первым днём нового года я приду сюда другим человеком.

— Обещание обещанием, но ты так и не представилась. Порой я ловлю себя на мысли: «Это у меня проблема с именами или всё же у моих собеседников?».

Я хмыкнул и наклонил голову.

— Ох, точно! Прошу прощения, я совсем забыла, — девушка низко поклонилась. — Позвольте представиться, меня зовут Фукуда Шизука. Приятно познакомиться.

— Обычно девушки говорят мне обратное, — я пожал плечами, на что девушка хихикнула. — Значит… Фукуда Шизука, так? Я хорошенько запомню твоё имя, Шизука-чан. Даже если ты в конечном итоге забудешь меня.

— Я о-очень~ постараюсь этого не допустить, — наигранно сказала она.

Надеюсь, в следующий раз мне не придётся представляться вновь…

Таким образом, мы обменялись тёплыми словами и попрощались.

Я было собирался развернуться и уйти, как вдруг меня что-то внезапно дёрнуло остаться.

В моей голове созрел вопрос. И этот вопрос, совершив переправу через реку сознания и подсознания, оказался на устах.

— Шизука-чан, позволишь задать нескромный вопрос?

— Да, конечно.

Она кивнула.

Этот вопрос действительно имел значение. Значение именно для меня.

— Хотела бы ты отомстить за свою мать?

Я ожидал, что дочь праведной женщины окажется столь же праведной, однако…

— Конечно, — без промедлений отвечает она. — Будь у меня такая возможность, я разорвала бы их в клочья.

Мои ожидания были преданы.

Её голос звучал до ужаса ровно, а мягкая улыбка — выбивала почву из-под ног не хуже ножа в спину. По моему телу пробежали востроногие мурашки.

Тогда-то я и понял, что свет во тьме зрачков потух.

«Душа... Видишь ли, я считаю, что душа есть во всём, и душой не обделено ничто. Нет величайшей ценности, чем ценность души сущего — и пол, возраст, царство, класс, тип и прочее не имеет для этого никакого значения. Все души — равноценны, однако, между тем, порой и неравно богаты. И всё же все они заслуживают право на своё существование. Вправе ошибаться и быть прощенными»

Почему ты снова заходишь издалека?

«Щенок, которого ты обрёк на гибель своим циничным инфантильным поступком, в конечном итоге, обрёк на гибель тебя»

Вследствие преданных ожиданий я испытывал жуткое разочарование. Многие спросят: «Что именно тебя разочаровало?», и за ответом далеко ходить не нужно.

Реальность не соответствовала моим ожиданиям.

Говорят, от любви до ненависти один шаг, да? Нет, один шаг от очарования до разочарования.

Самое сильное чувство — разочарование. Не пытайтесь со мной спорить: это бесполезно. Ни обида, ни ревность и даже ни ненависть… после них остаётся хоть что-то в душе, после разочарования — пустота.

И этой пустотой ты давишься, испытывая переживания космонавта, брошенного в открытый космос. Без трубок с подачей кислорода, без кислородных баллонов. Один лишь скафандр и комбинезон, не более. А в голове только одна пугающая мысль... 

«Как же… не хватает воздуха»

Мне было тяжело дышать.

Как правило, причина наших разочарований чаще всего заключается в том, что нас нет в настоящем, мы заняты воспоминаниями и ожиданиями. Однако, несмотря на полное осознание этого факта, я придавался памяти и ожиданиям.

Память — чёртов дьявол, какого только стоит поискать.

Испытывая чувство разочарования, я решаю дать ей второй шанс.

— Даже если твоё мщение не вернёт её к жизни?

— Именно потому, что её уже не вернуть, я всей душой и сердцем желаю с ними разделаться.

Её выражение лица не изменилось. Она ни секунды не колебалась.

Ха… Ха-ха… Ах-ха-ха-ха!..

Сознание разразилось чужеродным смехом.

Учитель, вы просто… были невинно глупы! И невинную глупость свою пронесли до самой смерти. Вы были единственным столь глупым человеком на земле, несущим праведное сострадание. Однако жизнь устроена таким образом, что вокруг нас сосредотачиваются сплошь одни лицемеры и лжецы, а потому вы, ослеплённые наивностью своей... вы не заметили обделённых состраданием людей! 

— Душа человека, особенно ребенка, напоминает колодец — глубокий колодец с чистой водой.

Сострадание жило в вас, однако состраданием был обделён мир!

— …И когда какая-то мысль очень неприятна человеку, он прячет её в ящик и бросает в колодец, на самое дно. Он слышит всплеск — и неприятной мысли как не бывало. Но… она остается... Даже самый глубокий колодец имеет дно, и, если что-то исчезает с глаз, это не значит, что оно действительно исчезло.

Если бы у меня была такая возможность, то я бы самолично отобрал вашу жизнь лишь для того, чтобы уберечь от невзгод... 

— Ящики, в которых заключены дурные мысли и чувства, гниют, и эта гниль может отравить всю воду и сделать человека безрассудным или даже помешанным.

Я люблю вас, учитель, а потому дарую вам своё бесконечное сострадание, — и актом этого бесконечного сострадания была бы… сама смерть.

— Только потому, что я осознаю твою проблему, я могу назвать корень твоего заблуждения.

Мир отвергает отличающихся людей — вы сами являетесь отличающимся человеком, поэтому с рождения были обречены на вечное отвержение миром. А потому лучший мир для отверженных миром реальным — станет тот, что зовётся загробным.

— Помнишь щенка, о котором мы говорили ранее? Что если я скажу, что столкновение с машиной — это не единственное несчастье, которое с ним приключилось?

Ценность вашей души была непомерно бесценна, — и неважно, что это звучит, как тавтология. Я бы отдал всё: и свою душу, и чувства, и плоть, — чтобы выкупить вашу душу и таскать её с собой, словно приятный сувенир! 

— Что, если этого щенка постоянно пинали? Что, если я скажу, что именно жесткое отношение людей к щенку стало причиной того, что он обнажил на тебя клыки?

Я помню.

Помню всё.

Память была тем дьяволом, что надсмехался надо мной из раза в раз и скармливал мне горестную истину.

…

[ УЛЫБКА ]

[ МЕСТЬ ]

 …

Месть или сострадание.

Я всё ещё не знаю истинно верного решения, но я обязательно найду его в течение следующей недели. Обещаю. Ведь, если я этого не сделаю, то без сестры и наставницы я… непременно, сломаюсь. Всё же я слаб — что с меня возьмёшь?

Слабым дано лишь смотреть снизу вверх на сильных, что возвышаются над ними. Но кто сказал, что слабые не могут заточить свои клыки?

Я убежден, что слабым зовётся тот, кто признал слабость и опустил руки.

К признавшему слабость я не питаю жалости, ведь именно он сам виноват в том, что гниёт внизу.

— Мандаринку… так? — пробормотал я, подкидывая мандаринку в руке.

Янтарное солнце скрылось за горизонтом. Шум города, шелест листьев, голоса людей также оставили попытки потревожить кладбище, утонув в потоке сумрачного ветра. В воздухе ещё некоторое время стоял зной, который вскоре сменился холодом. Тем же холодом сменилось моё настроение и выражение лица.

Ничто не мешало дню близиться к своему завершению.