Поцелуй Дьявола

Словом, вы заметили странную склонность людей привязываться к материальным ценностям?

Они ни только становятся для нас символом достатка, но также определяют наше настроение, состояние и самочувствие.

Приобретая вещь, мы начинаем вкладывать в неё свои эмоции, и таким образом постепенно формируем связь. Как итог, эта вещь становится практически неотделима от нас, как продолжение руки или ноги. И наше душевное спокойствие уже напрямую зависит от её наличия или отсутствия.

Таким образом, зачастую происходит так, что это не мы владеем вещами, а вещи владеют нами.

Подобно тому, как ребёнок расстраивается и переживает из-за поломки куклы или плюшевой игрушки, взрослый придаёт своим неодушевленным предметам не меньшее значение.

Так, например, для писателя чувство потери, вызванное уничтожением его творческой работы, может приравниваться к чувству потери конечности или органов чувств. Более того, он будет скорбеть по этой потере подобно тому, как скорбит по гибели близкого или родного.

Но что ещё более интересно: это не мы определяем вещи, а вещи определяют нас.

Вещи, которые мы носим, используем, эксплуатируем, на самом деле могут очень многое рассказать о нашем характере и образе мышления, моральных ценностях и ориентирах.

Так, например, фигурка обнаженной героини выдаст в нас человека пошлого и вульгарного, а грязные трусы младшей сестры — конечного извращенца или лоликонщика.

Однако покуда эти вещи могут указать на наше нравственное уродство, они также могут выставить на всеобщее обозрение наши добродетели.

Здесь необходимо подчеркнуть, что важна ни столько стоимость самой вещи, сколько эмоции с ней связанные. Например, рисунки или лепка маленьких детей необязательно украшают интерьер комнаты или становятся символом достатка, но показывают людское человеколюбие и доброту.

Кроме того, само наше обращение с вещами, неизбежно выдаёт наши истинные чувства по отношению к дарящему.

Скажем, использование отцом дорогой сувенирной зажигалки, подаренной сыном на день рождения, может говорить о его трепетном отношении к своим детям, а пылящиеся на полке духи матери скажут о её негативном отношении к их аромату. И тем не менее, они лежат на полке именно потому, что ими дорожат.

Предметы могут быть символом приятных моментов, значимых событий или мероприятий, вызывая ностальгию и укрепляя связь с прошлым.

Здесь важно упомянуть подарки близких, которым порой придаётся настолько преувеличено большое значение, что их непредвиденная потеря или поломка может не только испортить отношения с дарящим, но также нанести моральный ущерб получателю.

Я думаю об этом, пока Матобо использует меня как боксёрскую грушу.

— Кха…

Сегодняшний день был дерьмовым, как никогда, и запах в воздухе стоял не лучше. Хотя причина этого, прежде всего, кроется в прорванной канализации на соседней улице.

Меж тем в небе плыли угольно-чёрные тучи, а из окон доносились жизнерадостные голоса ни чем не обременённых учеников, они распространялись повсеместно.

Учителя, школьники, персонал — все они от мала до велика просто прогуливались, обедали, болтали — им не о чем было жаловаться.

Не потому ли, что они не обременены страданием?

Пускай подавятся этим раем.

— Кхе… гх…

Очередной удар под дых выбил из меня весь дух.

Хрипы собственных лёгких, вследствие боли, мне уже порядком осточертели, — я бы даже перерезал себе глотку, только бы не услышать их вновь. Осточертели мне также копящиеся на теле травмы в виде: синяков, ушибов, ссадин и царапин.

Глядя каждый раз на полученные раны, я, истерично мысленно смеясь, изумлялся тому, что ещё могу переводить с ноги на ногу. К слову, голень болела невыносимо уже пару дней, словно мне ежедневно роняли на неё кувалду весом в тонну.

— Сволочи…

Я далеко не вульгарный человек: ругань, матерные слова и брань были мне чужды. Однако сегодня мне виделось, что я нахожусь на грани: мои конечности тряслись, изнывая от боли и обиды. Налитые кровью глаза болезненно покалывали.

Мрачные мысли текли в голове раскаленным свинцом.

Хрясь!

И я готов поклясться, мне было тяжело поддерживать невозмутимое лицо. Это уже переходило всякие рамки дозволенного отношения. Переходило даже те рамки, которые я сам себе установил.

— Бля, ну и что теперь? Прошло уже две недели, а этот фрик так нам и не заплатил, — повторно нанеся удар в корпус, спрашивает Матобо, после чего хватает меня за шею и рычит: — ГДЕ. НАШИ. ДЕНЬГИ?

Сомневаюсь, что они появятся, если ты будешь кричать.

Все мы смельчаки, пока отвечаем обидчикам в уме.

— Подержи его так какое-то время, а я пока пошарю в сумке, — лазая по карманам, приговаривает он. — Может, он свои сбережения где-нибудь здесь прячет… или тут? Блять, я ведь каждый день её проверяю!

На моей шее медленно, но верно образовывалась гематома. Дышать становилось тяжело, моё дыхание сбивалось.

Я непроизвольно вцепился в его руку.

— Матобо-кун, ещё немного, и ты его придушишь. Почему бы тебе не остановиться на этом? — внезапно вмешалась Катагири.

Девушка, которая прежде была всего лишь молчаливым наблюдателем, всё же не выдержала и пришла на помощь.

Неужели сегодня пойдёт снег?

Опущенные уголки бровей, слегка сморщенный нос, прищуренные веки, плотно стиснутые губы — все черты её лица говорили о неподдельной жалости и сожалении. Видя испещренное ссадинами лицо, она не могла натянуть улыбку.

— Захлопни пасть, Катагири! Это тебя больше не касается. Просто стой на месте и не вмешивайся, — Матобо ткнул в неё указательным пальцем.

Девушка смолкла и отвела взгляд.

— Ладно, отпусти его. Не хватало, чтобы он отключился, — пробормотал Яширо, копошась в сумке. — Лучше взгляни, что я нашёл...

— Чего там?

Матобо отпустил меня и сел на корточки.

Вследствие лёгкого головокружения я накренился назад и, почувствовав твердую поверхность, скатился по стене.

— Выпотрошу…

Я сжал кулаки, пытаясь восстановить дыхание. Причём так жадно и неистово, словно изморенный кислородным голоданием космонавт.

И в этом безмолвном космосе я чувствовал себя… безумно одиноко.

Одиноко и немного душно.

Вдох. Выдох. Ещё вдох.

— Надо же, всё это время здесь было двойное дно… А вот и кошелёк, — ответил Яширо, подбрасывая кожаный предмет в руке.

Я прищёлкнул языком.

Всё-таки нашли…

— И судя по всему, он реально нищеброд: в кошельке ни иены. Смех, да и только. Хотя погоди, тут ещё кое-что есть…

Он встряхнул сумку, и из двойного дна вывалились и с металлическим звуком обрушились на землю раскладной нож и наручные часы.

При виде ножа их глаза мгновенно округлились.

— Это чё?

 Матобо нахмурил брови.

— Слышь, фрик… на кой чёрт тебе нож? — подымая часы с пола, спрашивает Яширо.

Я молча отвёл взгляд.

Матобо было собирался взять нож в руки, однако Яширо перехватил его запястье на подходе.

— Тих-тих… Лучше не трогай. Мы не знаем, что это за нож. Что если он принадлежит какому-нибудь уголовнику?

Параноик…

— Но что более важно… эти часы. Интересно, сколько они стоят? — говорит Яширо провокационным тоном.

— Нет, отдай…

Я начал подниматься.

— Лежать, тварь!

Нечто тяжёлое и тупоугольное вонзилось мне в спину и пригвоздило к земле — из глотки вырвался тихий звук.

Обернувшись через плечо, я понял: это грёбанное колено. Грёбанное колено вдавило меня в грязь и не позволяло встать. По ощущениям на меня наехал целый самосвал: лёгким не хватало места, чтобы сделать полноценный вдох.

Пожалуйста, только не эту вещь…

— Надо же, ты только посмотри. Похоже, они и вправду ему дороги. Забавная реакция, — говорит Яширо, крутя предмет на указательном пальце.

— Часы-то? Выглядят, как развалюха.

— Много ли ты в этом смыслишь, Кен? Сомневаюсь, что сынишка толстосума будет носить дешёвые часы. Выходит часы не простые, а раритетные, да и написано что-то латиницей, причём каллиграфически изящным почерком. Видел когда-нибудь такие?

Он протянул юноше наручные часы. Матобо примерил их на своём запястье, всмотрелся в часовой механизм и вернул обратно.

— Хрень какая-то… Без понятия, что это за язык, да и не по хер ли? Если их можно загнать в ломбард и выручить деньги, разве не супер?

За…гнать?..

— Болван! Чтобы что-то «загнать», как ты говоришь, нужно знать вещице цену. Иначе тебя просто разведут, как лоха последнего! — прорычал он, смерив часы оценивающим взглядом.

Не вздумайте, сволочи! Вы хоть знаете, что они для меня значат?!

— Пожалуйста, отдайте…

Я протянул руку к его ноге, силясь ухватиться за низ брюк, однако он лишь брюзгливо взглянул на меня и наступил на пальцы. На мгновение они изогнулись под неестественным углом, и я болезненно поморщился.

Следом прилетел пинок в челюсть, и неприятные писк в ушах не заставил себя ждать. Меня не вырубило, нет, — я просто плотнее прижался к кровле крыши.

И тем сильнее на меня накатывало чувство безысходности.

Безысходность одиночества, безысходность утраты, безысходность безвыходного положения, безысходность наседающего бремени, безысходность боли и отчаяния. Я ощущал стойкое и отвратительное, как само небо, чувство безысходности. Оно бетонным куполом обхватило мои ноги и медленно, но верно утягивало меня на дно, где каждая попытка всплыть терпела фиаско.

— Прошу, отдай…

Моё лицо исказилось в мольбе.

— Бля, он достал… По-моему, я ещё ни разу не видел этого выражения на его лице. Мне казалось, ему всё побоку. Приятно видеть, что и у него есть свои слабые стороны, — он поманил меня часами, словно собаку куском колбасы, при этом прицыкивая.

Матобо лишь усмехнулся.

— Вот только, с чего это он вдруг так переменился?

— Видимо, эта вещица и вправду для него много значит. Это всё заметно упрощает, — Яширо потянулся всем телом. — А я-то всё думал: как же мне заставить тебя принести деньги? Решение пришло само собой.

— Черт… отдай, падла…

Как только он это услышал, его лицо перекосило злобой, и он прописал мне увесистый джеб правой.

Всё…

— Нет уж, дружок. Часики будут у меня, — он сел на корточки, сжимая их в руке. — И если ты наследующей неделе не принесёшь нам деньги, то можешь с ними попрощаться. Я всё сказал.

К чёрту!..

— Надеюсь, ты меня хорошо расслышал.

С меня достаточно!..

— Мне всё же кажется, что он глухой, — говорит Матобо, прохрустев палацами.

— Не-е, он определённо меня услышал. Я в этом уверен. Как и уверен в том, что он далеко не так глуп, как может показаться на первый взгляд. Не каждый способен скрывать свои истинные эмоции.

Вам пиздец!..

Интересно, каким было моё лицо в этот момент? Мне не дано было это увидеть, как и не дано понять, почему все люди видят во мне жертву. Разве я похож на мазохиста? Или, быть может, я похож на забившегося в угол зверька? Или же Вы, должно быть, считаете, что я ничтожная падаль, неспособная достичь ничего на этом Свете? Я для Вас кукла, которую можно тянуть за ниточки? Да хрен там пляшет! Хер Вам, а не моё поражение! Я ни за что и никогда не опущу руки. Назло всем. Назло Богам, назло людям, назло зверям — я буду жить назло всему миру. Каждому зловонному существу я протяну руку и скажу: «Я буду жить и мне насрать, что вы об этом думаете».

Потому что я не обделён душой.

Душа есть во всём, и душой не обделено ничто.

И ради своей души, которую я считаю значимой, я буду вновь и вновь подниматься с колен и кричать в угольно-чёрное небо, что я живой и имею право жить.

За закрывшейся дверью скрылись две до боли знакомые фигуры. Фигуры, к которым я питал жгучую ненависть и скрыто желал зла. Фигуры, которые ожидали своего божественного воздаяния.

Сам бог вложил топор судьбы мне в руки и подталкивал к действиям.

Я медленно поднялся, отряхнулся и взглянул на Катагири глазами, не содержащими в себе ничего. От страха, который я тут ненароком показал, будучи трусом, более ничего не осталось.

Безмолвие, тишина, монотонность звуков.

Катагири встревожило моё отрешенное лицо.

— Что… Что такое?

— Эй, Катагири.

Она вздрогнула, когда услышала этот глубокий голос.

— Будь ты преследователем, как далеко бы ты зашла?

— Я… я не знаю…

По какой-то причине этот гипотетический вопрос поставил её в ступор. Она неловко отвела взгляд, пытаясь избегнуть моего взора.

— Была бы ты довольна, если бы я закончил жизнь самоубийством?

Кровь отлила от её лица, и она на мгновение потеряла равновесие.

— Нет, мне бы этого не хотелось…

— Почему? — продолжаю я. — Потому что таким образом, ты не сможешь насладиться моими страданиями?

— Потому что ты этого не заслуживаешь.

— Неужели я стал для тебя настолько удобен, что ты не хочешь меня терять?

— Звучит так, будто бы ты добиваешься моего признания, — попыталась пошутить она, однако её губы предательски задрожали. Глаза увлажнились.

Не надоело ещё играть в кошки-мышки?

Очевидно, она намекала на признание в любви, однако её слова можно истолковать двояко. И я решил вложить в них другой смысл.

— Это не далеко от истины, — многозначительно говорю я, взирая на школьную площадку.

— Ты ведь не собираешься покончить собой или что-то в этом роде, правда?

Я никак не прокомментировал её слова.

— Эй! Ответь мне!

Не в силах выдержать молчание, Катагири перешла на крик.

— Склонность привязываться к вещам… так? — пробормотал я, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Наша проблема в том, что мы не можем избавиться от этой зависимости, поскольку для этого придётся признать, что приобретённая нами вещь нам на самом деле не принадлежит. Мы не готовы отказаться от чувства комфорта и безопасности, которые она в нас вселяет, мы не готовы с ней расстаться без предварительной подготовки.

Конечно, с некоторыми вещами будет проще, однако подавляющее большинство обрастает своей историей и наделяется неким сакральным смыслом, становясь практически расширением нашего «я». Например, автомобиль или ювелирные украшения могут стать частью идентичности человека, как любимая игрушка для ребенка.

И отказаться от них — значит, отказаться от частички себя.

Однако это всего лишь иллюзия.

Наши привязанности формируются у нас в голове и, стало быть, — мы можем управлять этим процессом.

Если нам так тяжело расставаться с неодушевленными вещами, то что говорить про людей?

Размышляя в таком ключе, я поднял взгляд на Катагири.

— Малыш-кун, не молчи…

Ведь аналогичный принцип привязанности работает в отношении наших друзей, родственников, любимых. А ведь с ними нас связывает намного больше, нежели чем просто физическое обладание. Это пережитые эмоции, общее прошлое, чувства, ожидания, надежды.

Хотя, по сути своей, мы привязываемся не к самому человеку, но к тем эмоциям, чувствам и мыслям, которые он вызывает. Однако поскольку чувства проживаются в реальности, не впадать в зависимость от людей ещё сложнее, нежели чем от вещей.

Это хорошо прослеживается на примере Катагири.

Хоть и не осознанно, но она привязалась ко мне.

Так что теперь её настроение находится в прямой зависимости от моего психологического состояния. Когда люди причиняют мне страдания, это вызывает у неё дискомфорт.

Именно поэтому она вмешалась.

— Малыш-кун…

Она вцепилась в моё запястье.

Мы привыкли считать другого человека источником положительных эмоций, и нам кажется, что если он уйдет, мы больше никогда не сможем испытать ничего подобного, никто другой не сможет дать нам то же самое. И мы стараемся удержать этих людей рядом. Желательно навсегда.

Именно поэтому мы так болезненно переносим их уход.

Однако, прежде всего, мы боимся потерять не самого человека, а получаемые от него блага.

И в ответ на привязанность к этим всевозможным благам, получаемым от других людей, мы хотим привязать последних к себе.

Наверное, простым обывателям такая точка зрения покажется излишне прагматичной и даже в некоторой мере меркантильной, однако, если они ответят себе на вопрос, что они ценят в своих близких и что боятся потерять, то главным образом услышат свои опасения: касательно потери их расположения, поддержки, заботы и внимания.

«он много для меня делает»

«с ним мне хорошо и легко»

«с ним я говорю на одном языке»

«с ним я не чувствую себя одиноким»

«с ним я могу быть самим собой»

Эти мысли всплывают в голове, точно кувшинки.

Даже любовь к другому человеку часто исходит не из того, что он собой представляет, а из того, что этот человек для нас делает.

То есть, если быть до конца честным с собой, нетрудно понять, что все эти причины и мотивы эгоистичны.

Даже бескорыстная потребность в заботе о ком-то может быть чисто эгоистичным мотивом, навязанным нам родительским инстинктом. Кроме того, существуют люди, для которых отдавать и заботиться о других является нормой и даже находится в прямой зависимости от их уровня счастья.

Сюда мы можем отнести людей сострадательных, чей смысл жизни главным образом заключается в том, чтобы быть полезным другим. И люди для них здесь в таком случае выступают катализатором удовлетворения их потребностей.

Однако если под таким углом смотреть на вещи, то тогда мы вскоре обнаружим, что чисто сострадательный порыв, направленный, прежде всего, на чужое благо, тоже может быть эгоистичным.

И в этом кроется наш главный эгоизм. Ведь всё, что бы человек ни делал, он делает ради себя.

Другими словами, порой за привязанностями стоит нечто большее, нежели чем просто желание обладать.

Привязанности сами по себе не являются плохими, но они являются причиной постоянного страха потери и утраты. И этот страх есть самое опасное, что может быть.

Если мы боимся потерять человека, то всегда будем бояться сделать то, что может спровоцировать его уход. Будем говорить только то, что он желает слышать, и делать только то, что будет соотносимо с его желанием и мнением. Мы будем подавлять свои желания и потребности, лишь бы только он не ушел.

И в этом подавлении состоит главная опасность.

Боясь потерять другого, мы не замечаем, как теряем себя.

Но любые эмоции, которые мы испытываем в процессе общения, прежде всего, рождаются в нас самих и, стало быть, — мы сами являемся источником их появления. И это главным образом означает, что нам необязательно держаться за других, чтобы спровоцировать появление этих эмоций.

При общении с людьми, мы часто забываем, что это другой человек, обладающей свободой воли и свободой выбора. Он имеет право делать то, что соотносится с его желаниями, и не обязан вести себя подобострастно.

А потому…

Не следует ожидать от него многое.

Именно ожидания приносят самую большую боль. Другой человек не обязан соответствовать нашим ожиданиям, как и мы не обязаны соответствовать ожиданиям другого.

Я медленно размыкаю губы.

— Катагири-семпай…

Катагири…

Она озадаченно наклонила голову.

— Ты даже себе не представляешь…

Ты не представляешь…

— Что значат для меня эти часы.

Насколько они для меня дороги…

На данный момент Катагири была единственной, кому я мог поведать свои чувства. Через этот простой монолог. Сомневаюсь, что она сможет почувствовать то же самое, однако её лицо выдавало искреннее желание понять.

Вот только я не добивался от неё понимания. Я просто всем сердцем хотел, чтобы кто-то услышал, что у меня на душе.

Я сложил свои вещи в сумку и медленно, хромая на левую ногу, побрёл в класс: меня ожидали занятия и долгий день впереди, осквернённый плохим настроением, болью ран и мраком туч.

— Куда ты? — крикнула она мне вслед.

Однако крик не отдался эхом.

Я уходил молча.

На самом деле все эти размышления о привязанности к материальным ценностям и людям не имеют к Катагири никакого отношения.

Ибо, прежде всего, они были направлены в сторону моей младшей сестры.

Я понимал, чего она добивается, и препятствовать не собирался.

И тем не менее, меня не оставлял вопрос: правильный ли это путь?

Стоило мне остаться без Юи, как негативные мысли заполонили голову, и мир, который прежде наполняли краски, постепенно становился монохромным.

Воспоминания о неудачах, злоключениях, ошибках и грехах всплывали в памяти один за другим, покамест мрачные образы плотной завесой стояли перед глазами, отрывая от реальности.

Уединение превратилось в одиночество, а вера в лучшее сменилось безысходностью.